Пикник под пеплом

Низкий, утробный гул расколол небо над лагерем за долю секунды до того, как сирена противовоздушной обороны захлебнулась на высокой ноте. Это был не гром. Звук тяжелых сдвоенных двигателей бомбардировщика союзников шел на сверхмалой высоте, буквально вдавливая в раскисшую землю. Вой сирены утонул в оглушительном, нарастающем свисте. — Воздух! В укрытие! — истошно закричал Котлер, напрочь забыв про Бруно. Вальяжная ирония слетела с лейтенанта за секунду — подчиняясь животному инстинкту самосохранения, он плашмя рухнул в жижу, закрывая голову руками. Первая фугасная бомба рухнула в трехстах метрах от Блока № 11, прямо на железнодорожные пути. Земля содрогнулась так, что бетонный цоколь карцера жалобно загудел, а из окон бараков полетели осколки стекол. Ослепительная, грязная вспышка взрыва превратила ночь в ясный день, выхватив безумные лица солдат, разлетающиеся комья черной глины и куски искореженных рельсов. Ральф среагировал мгновенно — сработали рефлексы фронтовика. Прежде чем второй снаряд с воем врезался в землю чуть ближе, снося деревянную вышку и разрывая колючую проволоку в клочья, комендант всем своим весом навалился на сына. Он буквально вбил Бруно в бетонное основание здания, закрывая его своим телом, мокрым мундиром и широкими плечами от свистящих осколков и шрапнели. Хлестнула плотная взрывная волна. Бруно оглушило. Детские уши заложило тяжелым, ватным звоном. Он не слышал следующего удара, но почувствовал, как земля под ним ходит ходуном, а сверху его придавила тяжелая, пахнущая гарью, табаком и коньяком отцовская куртка. Сквозь железную решетку штрафного изолятора Бруно видел, как внутри карцера от страшной вибрации посыпалась старая штукатурка, скрывая Шмуэля в удушливом сером облаке пыли. Мальчик за забором судорожно кашлял, вжавшись в угол стояка. Когда грохот третьего, дальнего взрыва немного затих, сменившись треском горящих деревянных бараков и первыми криками раненых на плацу, Ральф приподнялся. Ослепительные прожекторы лагеря погасли — осколками перебило генераторную подстанцию. Единственным источником света теперь был тяжелый, багровый отсвет пожара у главных ворот. Лагерь погрузился в хаос, сорвавший все маски и правила. Комендант тяжело, прерывисто дышал. Его лицо было иссечено мелкой гранитной крошкой и залито кровью из рассеченной брови. Он посмотрел на сына, затем на разбитое окно карцера. От деформации стены толстая железная решетка опасно перекосилась, явив глубокую трещину в кирпичной кладке. Охрана в панике разбегалась по щелям, Котлер пытался подняться из грязи, отплевываясь от шлака, а со стороны разрушенного забора третьего сектора уже слышался гул сотен голосов — заключенные осознали, что ток в колючей проволоке пропал. Ральф медленно перевел взгляд на треснувшую решетку, за которой задыхался Шмуэль, а затем на Бруно. Времени на приказы Берлина больше не было. Сама смерть пришла в лагерь, уравняв палачей и жертв.