Пикник под пеплом

Часы в холле пробили половину первого ночи. Тяжелые, глухие удары утонули в шуме ливня, который сплошной стеной обрушился на крышу дома. Потоки воды яростно хлестали по стеклам, смывая остатки утреннего тумана. Автомобиль у крыльца стоял с заведенным двигателем — фары пробивали темноту двумя длинными, мутными лучами, в которых бешено кружились капли дождя. На втором этаже, перед закрытой дверью комнаты Бруно, стояла Эльза. Ее дорожное пальто было расстегнуто, волосы растрепались, а лицо, иссушенное слезами и бессонницей, казалось мертвенно-белым. Она до боли в суставах колотила кулаками в крашеное дерево. — Бруно! Открой, умоляю тебя, открой дверь! — ее голос сорвался на хриплый, удушливый шепот. — Мы должны уехать. Сейчас же. Нам нельзя здесь оставаться, сынок… Из глубины комнаты не доносилось ни звука. Замок, запертый изнутри на тяжелую железную задвижку, сидел намертво. Снизу, чеканя каждый шаг по дубовым ступеням, поднялся Ральф. Он все еще был в парадном мундире, но галстук был безжалостно сорван, а верхние пуговицы расстегнуты. От него за версту пахло коньяком и дешевым армейским табаком. Лицо коменданта перекосило от бешенства и позора — его приказ был нарушен в его же собственном доме. — Хватит этого цирка, Эльза! — рявкнул Ральф, грубо отодвигая жену плечом от двери. Он с силой дернул за бронзовую ручку, так что металл жалобно звякнул. — Бруно! Немедленно отопри эту чертову дверь! Ты ведешь себя не как немецкий мальчик, а как трусливый дезертир! Живо на выход, машина ждет! В ответ — лишь глухой, безразличный шум дождя за окном. — Это ты во всем виноват! — Эльза резко развернулась к мужу, ее пальцы судорожно впились в лацканы его безупречного мундира, сминая дорогую ткань. Глаза женщины расширились от дикого, подступающего безумия. — Ты превратил наш дом в филиал своего ада! Твой собственный сын заперся от тебя, потому что он боится! Он презирает тебя, Ральф! Он видит в тебе то, чем ты являешься на самом деле — палача! — Замолчи! — Ральф наотмашь перехватил ее руки, сдавив запястья с такой силой, что Эльза вскрикнула. Его глаза налились кровью, желваки ходили ходуном. — Я комендант этого лагеря! Мое слово здесь — закон! Я не позволю девятилетнему щенку и истеричной бабе выставлять меня на посмешище перед Котлером и солдатами! Машина должна была уехать еще в восемь вечера! Что скажут в Берлине?! — Мне плевать на Берлин! — Эльза вырвала руки, и ее голос взлетел до нечеловеческого крика, эхом разносясь по пустому коридору. Из своей комнаты испуганно высунулась Гретель, прижимая к себе фарфоровую куклу, но мать даже не взглянула на нее. — Твоя карьера построена на костях! Ты думал, что сможешь смыть эту кровь со своих рук, если отправишь нас на пикник? Бруно всё понял! Он не хочет ехать с нами, потому что мы все — соучастники твоего преступления! Мы дышим этим пеплом, Ральф! Мы едим еду, купленную на деньги за убийства! Ральф занес руку для удара, его лицо исказилось от зловещего бессилия, но в последнюю секунду он остановился. Ладонь тяжело опустилась на рукоять пистолета в кобуре. Он тяжело, прерывисто дышал, глядя на жену с глухой, обреченной яростью. Стена, которую он так тщательно строил между своей работой и семьей, рухнула окончательно, похоронив под собой всё. — Если он не выйдет через три минуты, — тихо, со страшным, леденящим спокойствием произнес Ральф, — я прикажу солдатам выбить эту дверь прикладами. И они выволокут его в машину силой. Мне все равно, что он обо мне думает. Он мой сын, и он будет подчиняться. Эльза упала на колени прямо перед дверью, уткнувшись лицом в ладони, и зарыдала — громко, навзрыд, теряя остатки человеческого достоинства. Ральф развернулся и яростно ударил сапогом по косяку двери Бруно. В этот момент он еще не знал, что комната за этой дверью давно пуста. Что окно распахнуто настежь, а занавеска мокнет под проливным дождем. И что его сын, украв тяжелые кусачки из гаража, прямо сейчас пробирается через колючую проволоку в темноту лагеря, навстречу Шмуэлю.