Пикник под пеплом

Утро следующего дня выдалось неестественно тихим. Солнце так и не пробилось сквозь плотную пелену серого, как свинец, тумана, который лениво полз со стороны лагеря. Воздух был холодным и липким. В коридорах дома уже вовсю царила суета отъезда. Горничная Мария с тихим шорохом перетаскивала чемоданы к парадному входу, а Гретель, капризно надув губы, громко спорила в коридоре из-за коробки со своими фарфоровыми куклами. Эльза вошла в комнату Бруно без стука. Она не спала всю ночь — глаза опухли, а лицо казалось серым в тусклом утреннем свете. На ней уже было дорожное пальто, а в руках она держала аккуратно сложенный теплый шарф для сына. — Бруно, милый, пора вставать. Машина уже… — Эльза осеклась на полуслове. В комнате было пусто. Постель была заправлена, но как-то небрежно, словно в спешке. Покрывало скомкано, подушка сбита в сторону. Эльза сделала шаг внутрь, чувствуя, как внутри нарастает странное, липкое беспокойство. — Бруно? — позвала она чуть громче, заглядывая в ванную. Никого. Она повернулась к платяному шкафу. Одна из дверок была приоткрыта. Эльза заглянула внутрь — вешалки сиротливо покачивались. Пропали его походные ботинки и плотная шерстяная куртка. Но что-то еще было не так. На полу шкафа лежала перевернутая деревянная коробка, в которой Бруно хранил свои «сокровища» — стеклянные шарики, старые монеты и заграничные марки. Всё это было безжалостно брошено на паркет, словно хозяину эти вещи больше не были нужны. Сердце Эльзы пропустило удар. — Мария! — крикнула она, выбегая в коридор. Ее голос сорвался на неестественно высокий регистр. — Мария, ты видела Бруно? Он спускался завтракать? Испуганная горничная замерла на лестнице, прижимая к себе коробку с вещами Гретель. — Нет, мадам. Я не видела его с самого рассвета. Я думала, он еще спит… В этот момент из своего кабинета на первом этаже вышел Ральф. Он был при полном параде, застегнут на все пуговицы, но под глазами чернели глубокие круги. Услышав крик жены, он быстро поднялся по лестнице, чеканя шаг. — Что здесь происходит? Эльза, машина ждет. Почему вы еще не внизу? Эльза повернулась к нему. Ее пальцы судорожно впились в лацканы его идеального мундира, сминая дорогую ткань. Глаза женщины расширились от подступающей паники. — Его нет, Ральф… Его нигде нет! Комната пуста, вещи разбросаны. Ральф нахмурился, его лицо превратилось в каменную маску. Он мягко, но решительно отстранил жену и зашел в комнату сына. Его профессиональный взгляд военного мгновенно оценил обстановку: брошенные игрушки, приоткрытое окно, из которого тянуло сыростью и тем самым сладковато-гадким лагерным дымом. Отец подошел к окну и взглянул вниз. На влажной земле под подоконником отчетливо виднелись глубокие отпечатки маленьких ботинок. Следы вели не к дороге, ведущей в Берлин. Они вели в противоположную сторону — прямиком к лесу, туда, где за деревьями тянулась бесконечная колючая проволока. Ральф медленно выдохнул. Земля уходила у него из-под ног, но он отчаянно пытался сохранить контроль. — Он ушел туда, — тихо, со скрытым ужасом произнес Ральф, указывая рукой в сторону забора. — Он пошёл к тому отродью. Эльза перевела взгляд с окна на мужа, и в ее глазах отразилось осознание чего-то непоправимого и страшного. Дикий, нечеловеческий крик сорвался с ее губ, эхом разносясь по всему пустому дому. Легкие горели, словно в них плеснули кислоты. Бруно казалось, что он никогда в жизни так не бежал — подошвы ботинок скользили по влажной хвое, корни деревьев цепляли за щиколотки, а ноги подгибались от бешеного напряжения. Каждую секунду он ждал, что упадет, уткнувшись лицом в грязь, но внутри него впервые горела осязаемая, выжигающая изнутри цель. Он должен был успеть. Лес резко оборвался, и перед ним снова выросла исполинская паутина из колючей проволоки. На той стороне, под серым низким небом, расстилался привычный ад. Люди-тени в полосатых робах беззвучно двигались по иссушенной, мертвой земле. Бруно завороженно и с ужасом смотрел на то, к чему раньше был слеп. Вот двое мужчин, похожих на обтянутые кожей скелеты, вяло втыкают лопаты в глину, наполняя тяжелые мешковинные мешки. Другие, согнувшись пополам, тащат эти мешки к серым баракам. Раньше Бруно наивно думал, что в них собирают старый мусор для сжигания. Теперь, после ночного разговора с отцом, его прошиб ледяной пот. Ему стало смертельно страшно даже представить, что или кого на самом деле грузили в эти холщовые саваны. Вдруг среди серой массы он различил знакомый маленький силуэт. Шмуэль, шатаясь от усталости, толкал перед собой тяжелую деревянную тележку, груженную камнями. За ним, лениво похлопывая хлыстом по голенищу сапога, шел конвоир. Как только солдат отвернулся, чтобы прикурить сигарету, Бруно рванулся к колючим нитям забора. — Шмуэль! — вырвался из его груди хриплый, сорванный шепот. Мальчик на той стороне вздрогнул, бросил ручки тележки и, оглядываясь, бросился к проволоке. Его огромные, провалившиеся глаза, обведенные черными кругами голода, смерили Бруно усталым, затравленным взглядом. Бруно, не теряя секунд, сунул руку в карман куртки и вытащил смятую, еще теплую сдобную булочку, которую умудрился стащить со стола во время утренней суматохи. Он пропихнул ее сквозь острые зубья проволоки. Шмуэль схватил выпечку дрожащими, покрытыми цыпками пальцами и стал жадно, давясь, запихивать ее в рот, даже не жуя. — Слушай меня, — Бруно прижался лицом к забору, едва не касаясь носом ржавого шипа. — Мой отец… комендант. Он хочет увезти нас сегодня. В отпуск, на пикники, а потом обратно в Берлин. Но я тебя не брошу. Слышишь? Вы должны бежать. Прямо сегодня. Я чувствую… я знаю, что завтрашний день для вас здесь может просто не наступить. Шмуэль замер, судорожно сглотнув последний кусок. На его грязном лице, похожем на маску из известки, отразилось глухое, тупое отчаяние человека, который давно похоронил надежду. — И что ты предлагаешь? — тихо, едва шевеля сухими губами, ответил Шмуэль. Он обернулся на вышку, где тускло поблескивало дуло пулемета. — Забор под током. Везде колючка. Каждые сто метров ходят патрули с собаками. Нас застрелят еще до того, как мы дойдем до леса. Отсюда нельзя уйти, Бруно. — Можно! — яростно прошептал Бруно, и в его глазах блеснули слезы упрямства. — Я найду инструмент. Я украду у отца из гаража кусачки для металла. Ночью, когда начнется ливень, я приду сюда и разрежу сетку снизу. Вы проползете. Ты, твой папа, если ты его найдешь, все, кто сможет. Я всё придумаю! Шмуэль смотрел на него как на безумца. В его взгляде смешались дикий, первобытный страх и внезапно вспыхнувшая, болезненная искра веры. — Думаешь, у нас правда получится? — его голос задрожал, а колени снова начали подкашиваться. — А как же ты? Ты не боишься своего отца? Если он узнает, что это сделал ты… Он сделает с тобой что-то страшное, Бруно. Он убьет тебя. Он всех убивает. Бруно сжал кулаки так, что ногти вонзились в ладони. Лицо отца, его безупречный мундир и холодные слова «Мир жесток» вспыхнули в его памяти. Страх исчез, сменившись глухой, каменной решимостью. — Мне плевать, — твердо сказал Бруно, глядя Шмуэлю прямо в глаза. — Я больше не боюсь его. И ничего он со мной не сделает. Потому что, когда вы проползете через этот забор… я уйду вместе с вами. Я надену такую же пижаму и растворюсь среди вас. Он нас не найдет. Шмуэль открыл рот, чтобы что-то ответить, но в этот момент со стороны бараков раздался резкий, заливистый свисток надзирателя.