ГРЕТЕЛЬ

Энола вернулась домой к полному, абсолютному, всепоглощающему, удушающему хаосу — к тому самому хаосу, от которого она так отчаянно, так наивно пыталась сбежать всего на несколько коротких, драгоценных дней, и который теперь, словно терпеливый, злорадный, мстительный хищник, поджидал её на пороге, готовый наброситься и поглотить с головой. Едва она переступила порог родного дома — того самого дома, который она знала с детства, который пах корицей, старыми книгами и мамиными духами, — как Елена, её сестра, её близняшка, её вечная головная боль, с громким, сдавленным, полным облегчения и слёз всхлипом захватила её в самые сокрушительные, самые крепкие, самые отчаянные объятия за всю историю их сестринских отношений, сжимая так сильно, словно боялась, что Энола снова исчезнет, растворится, испарится, если она её отпустит хоть на секунду. А затем — всё ещё не разжимая рук, всё ещё всхлипывая и шмыгая носом, — Елена произнесла те самые слова, которых Энола ждала, сама того не осознавая, всё это время: она искренне, со слезами на глазах, глядя прямо в душу, извинилась за то, что заставила Деймона Джереми и стереть ему память. Она признала, что была неправа, что поступила ужасно, что предала доверие сестры и что сожалеет об этом каждой клеточкой своего существа. Энола, выслушав эту долгую, сбивчивую, полную раскаяния речь, спокойно, без злобы, но с той самой фирменной, непреклонной твёрдостью напомнила сестре, что извинений и признания вины заслуживал, в первую очередь, именно Джереми — их младший брат, который даже не подозревал о том, что с ним сделали. И хотя она, скрепя сердце, в конечном счёте решила простить Елену — потому что жизнь была слишком коротка, а проблем у них и так хватало, — забыть она этого не могла и не собиралась. И с этой мыслью, с этим хрупким, шатким, но всё-таки восстановленным перемирием, близняшки Гилберт, объединившись в единый, несокрушимый фронт, храбро, свою дорогую, любимую, ничего не подозревающую тётю Дженну насчёт шокирующей, сокрушительной, переворачивающей всё с ног на голову правды об их удочерении. Бедная женщина, застигнутая врасплох и припёртая к стенке двумя решительно настроенными племянницами, мгновенно превратилась в раскаивающееся, рыдающее, безутешное месиво, которое клялось всеми святыми, всеми богами и всеми известными ей ругательствами, что с неё — с Дженны, — взяли самую страшную, самую нерушимую клятву хранить эту тайну до гроба, и что она была связана по рукам и ногам. Энола, к её собственному удивлению, отнеслась к этому откровению с куда большим, гораздо более глубоким пониманием и сочувствием, чем Елена, которая всё ещё кипела от гнева и требовала объяснений. Энола понимала — это была не тайна Дженны, чтобы её рассказывать. Это была тайна их родителей. Но когда их родители погибли — Дженну больше ничто не сдерживало. И всё же Энола понимала, почему тётя продолжала молчать: признаться в том, что ты хранила этот секрет годами, десятилетиями, было равносильно признанию в соучастии в обмане. С учётом всего этого, напряжение в доме Гилбертов в те дни было высоким, словно натянутая до предела струна, готовая лопнуть в любой момент. Но даже это напряжение, каким бы удушающим и всепроникающим оно ни было, не шло ни в какое сравнение с тем напряжением, что возникло между Кэролайн и Энолой. С появлением в городе нового, таинственного, опасного вампира — того самого, который мог влиять на разум людей, — Стефан, взявший на себя роль главного защитника и стратега, предложил раздать всем самым близким, самым уязвимым людям вещи, способные противостоять контролю разума: браслеты, ожерелья, кольца, — всё, что можно было незаметно носить на себе и что было щедро, обильно пропитано вербеной. К счастью, Энола, проявив предусмотрительность и настойчивость, забрала своё любимое ожерелье с вербеной обратно у Деймона сразу же, как только они вернулись из их маленького, незабываемого, никому не рассказанного путешествия. Однако не все в их семье и в их кругу носили украшения, и тётя Дженна была самым ярким, самым вопиющим, самым проблематичным тому примером — она никогда не любила бижутерию и предпочитала минимализм. Поэтому Энола, проявив чудеса изобретательности, тайком, без лишнего шума, начала добавлять вербену прямо в кофеварку, чтобы у всех домочадцев, которые пили кофе по утрам, эта защитная трава всегда оставалась в организме. Однако этого могло оказаться катастрофически недостаточно, если кто-то из них — например, Джереми, который предпочитал чай, или сама Дженна, которая могла пропустить утренний кофе, — перестанет его пить. Но это, как решила Энола, была проблема для другого дня. Проблемой сегодняшнего дня было убедиться, что этот таинственный, неуловимый, смертоносный новый вампир не причинит никому из них вреда. Энола, однако, со свойственным ей скепсисом и фатализмом находила такую перспективу крайне маловероятной, но перестраховаться не мешало. — О боже мой, он такой красивый! Спасибо тебе огромное! Боже, он просто... он подойдёт ко всему, абсолютно ко всему в моём гардеробе! — благодарно, радостно, восторженно просияла Кэролайн, вертя запястьем и глядя вниз на изящный, тонкий, мерцающий в лучах школьного света серебряный браслет, который теперь уютно, словно всегда там и был, сидел на её руке. Её глаза сияли, а на губах играла та самая искренняя, детская, обезоруживающая улыбка, которая была её визитной карточкой. Но затем её брови слегка нахмурились в лёгком, кокетливом замешательстве. — А что за повод? У меня что, день рождения, а я забыла? Мы отмечаем какой-то праздник, о котором я не в курсе? — Никакого повода, Кэр, абсолютно, — покачала головой Энола, стараясь сохранять невозмутимое, даже слегка отстранённое выражение лица. — Просто я ненавижу тебя не так сильно, как большинство людей на этой планете. Ты входишь в тот крошечный, элитный, избранный процент населения Земли, к которому я не испытываю жгучей, всепоглощающей ненависти. Это такой своеобразный комплимент. — Лесбийский браслет дружбы, потому что мы с тобой — те ещё фрички, каких поискать? — усмехнулась Кэролайн, игриво, заговорщицки, дразняще шевеля идеально уложенными бровями и глядя на подругу с огоньком в глазах. — О, сладкая моя, ты ещё даже не видела мою настоящую, полноценную, разностороннюю фричность, — промурлыкала Энола в ответ с той самой низкой, бархатистой, полной многозначительного, двусмысленного подтекста интонацией, которая могла бы заставить покраснеть даже вампира. Она абсолютно упустила — или сделала вид, что упустила, — как Кэролайн слегка, почти незаметно покраснела и отвела взгляд. — Но, если серьёзнее, без шуток... я просто хотела дать тебе знать, что ты для меня важна. Твоя дружба важна для меня. Очень важна. — Ладно, всё, это начинает меня пугать, — заявила Кэролайн, выставляя руки вперёд в защитном, шутливом жесте. — Ты что, съела что-то не то? Или это последствия сотрясения мозга? Почему ты ведёшь себя так... сентиментально, так трогательно, так непривычно? — Потому что ты избегала меня в последнее время, — тихо, спокойно, почти буднично заметила Энола, заставив подругу замереть на месте с открытым ртом и выражением глубокой, искренней, неподдельной вины на лице. — И я просто хотела дать тебе знать, что всё в порядке. То, что происходит у вас с Мэттом — это нормально. Я не злюсь. Честно. — Я собиралась поговорить с тобой об этом, честное слово, — поморщилась Кэролайн, и её лицо исказилось гримасой сожаления. — Правда собиралась, но тут просто... особо нечего рассказывать, понимаешь? Всё так запутанно. — В смысле — нечего рассказывать? — нахмурилась Энола, откусывая огромный кусок своего сэндвича с индейкой и глядя на подругу с искренним, неподдельным любопытством. — Ну, как ты знаешь, мы с ним тусили вместе пару раз — ходили в кино, в кафе, гуляли. Но у меня такое чувство, понимаешь, что мы уже достигли пика наших отношений как друзья. И выше этого пика нам уже не подняться. Это странно. И мне, наверное, не следует тебе об этом рассказывать. Ну, в смысле... — она запнулась, замялась, подбирая слова, — разве ты всё ещё не... — Влюблена в тебя по уши, без памяти и без надежды на взаимность? — закончила за неё Энола с лёгкостью, с улыбкой, с той самой дразнящей, самоироничной, почти нежной усмешкой, которая тронула её губы и сделала её лицо удивительно тёплым и открытым. — О, абсолютно. Всецело. Полностью. До самого донышка души. — Я тебя ненавижу, Энола Гилберт, — простонала Кэролайн, закрывая лицо ладонями и чувствуя, как краска заливает её щёки. — Я тебя тоже ненавижу, Кэролайн Форбс, — усмехнулась Энола в ответ с той самой искренней, тёплой, полной любви и нежности усмешкой, которая была предназначена исключительно для этой конкретной блондинки. — Но мораль нашей запутанной, странной, немного безумной истории такова: это сейчас не обо мне. Это о тебе. И о Мэтте. И о том, что ты чувствуешь к нему. Или не чувствуешь. — И о Елене, — тяжело, обречённо вздохнула Кэролайн, опуская руки и глядя в одну точку на стене. — Мэтт всё ещё не забыл её, и мы все это прекрасно знаем. Он смотрит на неё так же, как смотрел всегда. А я... я просто замена. — Не волнуйся, Кэр, — прощебетала Энола с оптимизмом, который был ей совершенно не свойственен, но который она сейчас, по какой-то причине, испытывала. — Я уверена, что в конце концов всё каким-то чудесным, непостижимым, волшебным образом образуется. И ты будешь счастлива. Заслуживаешь счастья. Если бы она только знала в тот момент, насколько глубоко, насколько фатально, насколько трагически ошибалась.

***

Энола, сгорбившись над кухонным столом в той самой позе, которая, по мнению Дженны, должна была неминуемо привести к сколиозу, работала над своим очередным заданием по рисованию — карандашный набросок играющих в саду детей, который она выполняла с той же сосредоточенной, отсутствующей отстранённостью, с какой обычно делала все свои художественные проекты. Вокруг неё были разбросаны ластики, точилки и графитовые крошки. На другом конце кухни Елена, напевая себе под нос какую-то прилипчивую поп-мелодию, делала себе бутерброд у кухонного островка. Обстановка была на удивление мирной, тихой и даже уютной — той самой редкой, драгоценной, почти забытой за последние недели мирной тишины, которая обычно предшествовала буре. Пока в комнату, цокая каблучками, не вошла тётя Дженна. Энола немедленно одарила женщину тёплой, искренней, приветственной улыбкой, в то время как Елена огромным усилием воли удержалась от того, чтобы демонстративно закатить глаза. Прогресс, решила Энола. Небольшой, но прогресс. — Говорила со страховой компанией насчёт твоей машины, — сообщила Дженна деловым, но слегка усталым тоном, хватая своё пальто со спинки кухонного стула и набрасывая его на плечи. — Увы, машина — полный тотал, восстановлению не подлежит. Так что можешь пока пользоваться моей, пока мы не решим, что делать дальше. — Спасибо, Джен, — промурлыкала Энола, не отрываясь от наброска, и уже собиралась вернуться к своему занятию, как вдруг замерла, заметив нечто странное. Её тётя была одета в какое-то невероятное, сногсшибательное платье, будто сошедшее со страниц модного журнала 1950-х годов — с пышной юбкой-колоколом, тугим поясом на талии и изящным бантом на вороте. — Погоди-ка. Ты что, идёшь на школьные танцы? В этом платье? Выглядишь потрясающе. — Аларик попросил меня помочь присматривать за порядком на танцах, — просияла Дженна, и её лицо озарилось тем самым мечтательным, румяным, слегка смущённым выражением, которое бывает у людей, явно взволнованных перспективой провести больше времени с определённым человеком. — У-у-у, — многозначительно, с дразнящей, заговорщицкой улыбкой протянула Энола, игриво шевеля бровями. — У кого-то появился романтический интерес. У кого-то бабочки в животе при одном упоминании имени Аларика Зальцмана. — Никаких у меня бабочек, нет! — попыталась отрицать Дженна, но предательский румянец, заливший её щёки при упоминании Аларика, выдал её с головой. Она запнулась, замялась, поправила причёску и сдалась. — Ладно, хорошо, может, совсем чуть-чуть. Самая малость. — Мило, — заметила Энола, усмехаясь тому восхитительному красному оттенку, что покрыл щёки тёти, и возвращаясь к своему рисунку. — Почему ты не рассказала нам об этом раньше, Дженна? — наконец сорвалась Елена, не в силах больше притворяться, будто всё в порядке, когда это было очевидно, вопиюще, катастрофически не так. Дженна замерла на месте, словно громом поражённая. Её рука, тянувшаяся к сумочке, застыла в воздухе. Долгое, мучительное, наполненное невысказанными словами мгновение в кухне стояла абсолютная, звенящая, гнетущая тишина, пока женщина судорожно пыталась подобрать правильные слова — те самые слова, которые она репетировала в голове годами, но так и не смогла произнести вслух. Всё это было глубоко, чудовищно, фундаментально нечестно, и она знала это. Она не должна была быть той, кто им всё расскажет. Эта задача, эта ответственность, эта ноша — она по праву принадлежала их родителям, Миранде и Грейсону. Но их больше нет. Они погибли, унеся свою тайну с собой в могилу. И теперь Дженна осталась одна — одна, чтобы собирать осколки разбитых жизней, что они оставили после себя, и пытаться склеить их обратно. — Ваша мама собиралась рассказать вам. В конце концов, когда вы станете достаточно взрослыми. Она планировала это. Готовилась. Но я... я никогда не думала, что мне придётся делать это вместо неё, — тихо, срывающимся, полным боли и сожаления голосом призналась Дженна, и её глаза подозрительно заблестели. — Если бы наша мама была здесь прямо сейчас, и мы бы задали ей этот вопрос в лоб, она рассказала бы нам правду, — с нажимом, с той самой упрямой, непреклонной, требовательной интонацией, которая была визитной карточкой Елены в моменты поиска истины, сказала она. — Да, Елена, рассказала бы, — спокойно, но твёрдо заговорила Энола, откладывая карандаш в сторону и поднимая взгляд на сестру. — Конечно, рассказала бы. Потому что она — наша мама. Это она должна была нам всё рассказать. Это её право и её обязанность. Но она мертва. Её больше нет. А потом Дженну, нашу тётю, которая даже не планировала становиться матерью-одиночкой для трёх подростков, по сути, вынудили перевернуть всю её жизнь, все её планы, всю её реальность с ног на голову, чтобы растить нас — трёх временами неблагодарных, капризных, эгоистичных подростков, которые только и делают, что вляпываются в вампирские драмы. Как именно, скажи мне на милость, она должна была подойти к нам и сказать: «Кстати, девочки, вы удочерённые, ваши настоящие родители вам не родные, приятного аппетита»? Есть ли вообще в природе подходящее, идеальное, комфортное время, чтобы поднять эту тему? Наши родители буквально только что погибли, Елена. Они погибли. Мы были в трауре. Мы едва функционировали. Так что, пожалуйста, вместо того чтобы вести себя как избалованная, обиженная на весь мир соплячка, почему бы тебе не направить свою энергию в конструктивное русло и не задать наконец полезные, продуктивные вопросы? Елена, потрясённая этой отповедью, замолчала. Она открыла рот, закрыла, снова открыла — и наконец спросила, тихо и смиренно: — Кто наша биологическая мать? Дженна глубоко, прерывисто вздохнула, собираясь с духом. — Ваш папа уже собирался уходить из офиса однажды вечером, это было семнадцать лет назад. На улице был дождь, холод. И тут появилась эта девушка — совсем юная, замёрзшая, перепуганная. Ей было всего шестнадцать. Она была беглянкой, сбежала из дома, и вот-вот должна была родить. Грейсон не мог её прогнать. Он принял у неё роды — она родила близнецов, двух чудесных, здоровых девочек, — и дал ей кров, заботу, безопасность. Но через несколько дней, не сказав ни слова, она просто... исчезла. — Дженна замолчала, переводя дыхание, и продолжила: — И вот вы обе остались. Ваши родители так отчаянно, так безумно пытались завести собственного ребёнка. У них просто... просто не получалось, год за годом. Всё, чего Миранда когда-либо хотела в этой жизни, — это быть мамой. И когда вы появились — вы стали ответом на её молитвы. — Но почему тогда имена наших родителей были в свидетельстве о рождении? — удивилась Энола, хмуря брови в замешательстве. — Как им это удалось сделать юридически? — Ваш папа был уважаемым врачом, у него были связи, — мягко объяснила Дженна. — Он позаботился об этом. Они не хотели, чтобы вас разлучили, не хотели потерять ни одну из вас. Поэтому держали всё в строжайшем секрете, рассказали как можно меньшему числу людей. Но если бы кто-то когда-нибудь потребовал доказательств, у них была документация. Всё было продумано. — Что ещё ты знаешь о ней? — спросила Елена, и её голос дрожал от переполнявших её эмоций. — О той девушке — нашей биологической маме. — Только её имя, — мягко, почти шёпотом сообщила Дженна. — Изобель.

***

— Поверить не могу, что ты действительно, добровольно, по собственной воле и без какого-либо принуждения со стороны идёшь на эту хрень, — весело, с ноткой искреннего, почти благоговейного изумления рассмеялась Елена, стоя в дверях спальни и наблюдая за тем, как её сестра-близнец, которую она знала всю свою сознательную жизнь, тщательно, методично, почти ритуально готовится к школьным танцам десятилетия. Однако это веселье, этот лёгкий, беззаботный смех вскоре сменились глубоким, искренним, почти осязаемым беспокойством, когда до неё медленно, но верно дошло осознание всего колоссального, невообразимого масштаба аномалии происходящего. Её сестра — Энола Гилберт, та самая легендарная, непредсказуемая, принципиальная Энола, которая скорее добровольно согласилась бы содрать с себя кожу заживо, чем переступить порог школьного спортзала, украшенного дешёвыми гирляндами и воздушными шарами, — стояла сейчас перед зеркалом в полной боевой готовности и готовилась к танцам. — Подожди, стоп, тайм-аут. Зачем ты идёшь на эту хрень? Что с тобой случилось? Тебя что, подменили инопланетяне? Ты заболела? У тебя жар? — Кэролайн попросила, — коротко, просто, с той самой непередаваемой интонацией, словно это всё объясняло и делало любые дальнейшие расспросы излишними, ответила Энола, поправляя причёску и не оборачиваясь к сестре. — О, это всё объясняет, — многозначительно, с лёгкой, понимающей, почти покровительственной улыбкой, которая появлялась у неё всякий раз, когда она вспоминала о давней, безнадёжной, трогательной влюблённости сестры, кивнула Елена, прислоняясь плечом к дверному косяку и скрещивая руки на груди. — Что именно это должно значить, позволь полюбопытствовать? — нахмурилась Энола, наконец поворачиваясь к сестре лицом и сверля её подозрительным, прищуренным взглядом. — Только то, что ты слегка, самую малость, до неприличия очевидно одержима Кэролайн Форбс, — поддразнила Елена с той самой нежной, сестринской, но слегка ехидной усмешкой, проходя в свою комнату и начиная рыться в ящике с аксессуарами в поисках того самого ободка, который должен был связать весь её наряд воедино. — Ты была такой с самого детства, Нола. Я прекрасно помню, как ты в пятом классе тайком, по ночам, нарисовала её портрет и подарила ей на день рождения, завернув в подарочную бумагу и притворяясь, что это просто дружеский жест. Честно говоря, удивительно, что она сама не догадалась о твоих чувствах. Слепота — это, конечно, диагноз. — Я в процессе движения дальше, если ты не заметила, — заявила Энола, и её голос прозвучал на удивление твёрдо, ровно и спокойно, без привычной язвительности или сарказма. — Я работаю над этим. Кэролайн, как ты, возможно, заметила, даже не по этой части. Она встречается с парнями. Она смотрит на парней. Она говорит о парнях. Она мечтает о парнях. Так что с моей стороны нет абсолютно никакого логического, рационального, практического смысла держаться за то, чего нет, никогда не было и никогда не будет. Это глупо, непродуктивно и ведёт лишь к бесконечным страданиям. Елена, которая в этот самый момент как раз наконец нашла тот самый ободок, что должен был завершить её образ, на мгновение замерла. Она посмотрела на сестру — на эту колючую, острую на язык, саркастичную, вечно всё высмеивающую и никого не подпускающую слишком близко сестру, — и на её лице отразилась та самая мягкая, тёплая, нежная, почти пророческая улыбка, которая появлялась у неё в редкие моменты глубочайшей, обнажённой, трепетной искренности. — Знаешь, Нола, однажды кто-то полюбит тебя так, как ты того по-настоящему заслуживаешь. Сильно. Невообразимо. До безумия. Больше жизни. Больше самой вечности. Так, что тебе не придётся за эту любовь бороться, не придётся её заслуживать, оправдывать или доказывать, что ты её достойна. Она просто будет. Она настигнет тебя в самый неожиданный момент, когда ты будешь меньше всего этого ждать, и перевернёт всю твою жизнь с ног на голову. — Она сделала короткую, многозначительную паузу, а затем, уже своим обычным, будничным тоном, добавила: — Эй, Нола, можешь подойти на секунду? Тут кое-что странное. — Э-э, да? — в замешательстве моргнула Энола, выходя из своей комнаты и заглядывая в комнату сестры. Её взгляд немедленно метнулся вниз, к знакомым, старинным, потускневшим от времени карманным часам, что уютно сидели в раскрытой ладони сестры. И их циферблат — тот самый, что должен был оставаться неподвижным, мёртвым, безжизненным, — бешено, исступлённо, как сумасшедший, вращался, указывая на присутствие кого-то или чего-то сверхъестественного. — О нет. Это значит именно то, что я думаю, да? — Что где-то поблизости вампир? — запаниковала Елена, и её лицо мгновенно побледнело, став белее мела. — Вообще-то я хотела предложить тебе купить новые часы, — невозмутимо, с той самой неподражаемой, саркастичной, убийственно-спокойной интонацией, пожала плечами Энола, хотя её сердце уже колотилось где-то в горле. — Наверное, винтик какой-нибудь разболтался, или пружинка выскочила, или типа того. Может, их просто надо смазать. Или выбросить в окно. Елена бросила на сестру выразительный, полный праведного негодования и плохо скрываемого ужаса взгляд, который яснее всяких слов говорил: «Ты сейчас серьёзно шутишь в такой момент?!», и, выхватив мобильный телефон из заднего кармана джинсов, пулей вылетела из комнаты, набирая номер единственного человека, который пришёл ей на ум. — Телефон Стефана. Чем могу помочь? — раздался на другом конце провода вовсе не голос Стефана, а глубокий, бархатный, до боли знакомый голос, ответивший с той самой певучей, издевательской, раздражающей интонацией, которая принадлежала только одному вампиру. — Где он, Деймон? — потребовала Елена, даже не тратя время на приветствия. — О, расслабься, он уже едет к тебе, — беззаботно, почти лениво промурлыкал Деймон. — Просто забыл свой телефон дома, представляешь? Рассеянный, как всегда. Я тут выполняю функции его личного секретаря. Неблагодарная работа, между прочим. — О. Слава богу, — с огромным, почти физическим облегчением выдохнула Елена, замедляя шаг и входя в гостиную. — Этот дурацкий компас крутился как бешеный, я уже решила, что случилось самое страшное. Но раз Стефан уже здесь, значит, это просто он. Спасибо, Деймон. — Пожалуйста, — коротко бросил Деймон и повесил трубку. Звонок завершился, и Елена с облегчением сунула телефон обратно в карман. Она развернулась, чтобы идти обратно наверх, к сестре, но громко, испуганно, пронзительно вздрогнула, едва не столкнувшись лоб в лоб с Энолой, которая, оказывается, всё это время стояла прямо за её спиной. Тяжёлый, прерывистый, судорожный вздох сорвался с губ Елены, и она подняла твёрдую руку к груди, пытаясь унять беспорядочное, бешеное, колотящееся о рёбра сердцебиение. Она уже открыла рот, чтобы сказать сестре, что всё в порядке, как вдруг заметила, что Энола смотрит куда-то вверх, в потолок, широко распахнутыми, полными неподдельного, леденящего душу ужаса глазами. — Итак, — нервно, с огромным трудом сглотнула Энола, медленно поднимая дрожащую руку и указывая пальцем куда-то вверх. — Осмелюсь предположить, что это, к сожалению, не Стефан. И почти как по команде — как по сценарию самого страшного, самого абсурдного, самого невероятного кошмара, — с потолка, прямо перед ними, с глухим, тошнотворным, сотрясающим весь дом стуком упал загадочный мужчина. Тот самый мужчина в капюшоне. Тот самый, который стоял посреди дороги, которого она сбила, который вправил свои сломанные кости обратно, словно это были детальки лего. Он стремительно, молниеносно, с вампирской скоростью двинулся вперёд и грубо, безжалостно, с нечеловеческой силой схватил Энолу за плечи, швырнув её на пол с такой мощью, что у неё выбило весь воздух из лёгких, и взобрался сверху, нависая над ней, словно хищник над беззащитной добычей. Однако прежде чем он успел причинить настоящий, непоправимый, фатальный ущерб, на месте действия, словно рыцарь в сияющих доспехах, появился Стефан и легко, одним мощным, точным, выверенным движением отшвырнул его прочь, отпугивая в темноту. — Энола! — ахнула Елена, падая на колени рядом с сестрой, хватая её лицо обеими руками, словно взволнованная, перепуганная до полусмерти, обезумевшая от страха мать, ищущая на теле своего ребёнка травмы, переломы, ушибы, царапины. Обнаружив, что сестра, по какому-то немыслимому, невероятному чуду, осталась без единой видимой отметины, она затянула её в самые сокрушительные, самые отчаянные, самые благодарные объятия за всю историю их отношений. — Слава богу, слава богу, ты цела. Ты в порядке. Ты жива. Ты жива. Энола, всё ещё лёжа на холодном, твёрдом полу и чувствуя, как адреналин бешено, оглушительно пульсирует в каждой клеточке её дрожащего тела, перевела дыхание, посмотрела на сестру и, не удержавшись, выдала — с той самой нервной, дрожащей, но неподражаемой, фирменной усмешкой, которая была её испытанным, проверенным способом справляться со стрессом, страхом и близостью смерти: — Знаешь, Елена, возвращаясь к нашему разговору о любви и о моём великом, светлом, прекрасном будущем... Если однажды кто-то действительно, по-настоящему полюбит меня — то этот кто-то, осмелюсь предположить, окажется абсолютно невыносимым, патологически бесящим, хронически саркастичным, совершенно невозможным типом. Потому что нормальный, адекватный, психически устойчивый и эмоционально здоровый человек в такую, как я, никогда в жизни добровольно не влюбится. Это просто исключено. Этот кто-то будет, скорее всего, обладать разрушительным эго, замашками тирана, тёмным, загадочным прошлым, полным скелетов в шкафу, и абсолютным неумением выражать свои чувства иначе, чем через сарказм, интриги и попытки контролировать всё и вся. Он будет способен как на чудовищную, пугающую жестокость, так и на неожиданную, обескураживающую нежность, и в его присутствии мне, вероятно, будет одновременно хотеться и убить его, и... никогда не отпускать. В общем, я уже сейчас, заранее, от всего сердца жалею этого несчастного. Или несчастную. Кем бы он или она ни оказались. Потому что связаться с Энолой Гилберт — это, знаешь ли, тот ещё квест. Не для слабонервных.

***

— Ну, и как он вообще попал внутрь? — спрашивал Деймон Сальваторе, нервно, почти лихорадочно меряя шагами гостиную семейного дома Гилбертов — ту самую уютную, обжитую гостиную, где ещё вчера близняшки мирно смотрели телевизор, а теперь всё здесь, казалось, было пропитано запахом опасности и адреналина. Его обычно расслабленная, ленивая, чуть насмешливая манера держаться куда-то испарилась, уступив место какой-то странной, непривычной, плохо скрываемой напряжённости. Он ходил из угла в угол, словно загнанный в клетку хищник, и его челюсти были плотно, до желваков сжаты. Он казался куда более взвинченным, куда более встревоженным и куда более лично задетым всей этой ситуацией, чем все они вместе взятые. Это было странно. Это было необычно. Это было, прямо скажем, совсем не в его стиле. И это было, по меньшей мере, чертовски подозрительно. — Его пригласили войти, — ответила Елена, и её рука — всё ещё крепко, почти до боли обхватывала плечо сестры-близнеца, которую она, казалось, боялась отпустить хоть на секунду. — Он прикинулся безобидным доставщиком пиццы прошлой ночью, когда никого из нас не было дома, — коротко, мрачно, с той самой сдержанной, деловой интонацией, которая была ему свойственна в моменты кризиса, объяснил Стефан. — Что ж, должен признать, очко в его пользу, — задумчиво, почти одобрительно кивнул Деймон, и в его голосе прозвучала та самая неожиданная, сбивающая с толку нотка профессионального уважения, с которой один опытный стратег оценивает работу другого. Он явно, вопреки всему, восхищался хитростью и изобретательностью их текущего врага. — Доставщик пиццы. Просто. Гениально. Никто никогда не заподозрит доставщика пиццы. Этому парню нужно отдать должное — у него есть стиль. — Я всё ещё пребываю в глубоком, искреннем, всепоглощающем замешательстве, — заявила Энола, поднимая руку вверх, словно прилежная ученица в классе, и переводя недоумевающий взгляд с одного вампира на другого. — Кто, чёрт возьми, в здравом уме и твёрдой памяти приглашает незнакомого доставщика пиццы внутрь дома? Посреди ночи? Когда за окном мрак и опасность? Это же первое правило выживания в фильмах ужасов! — Джереми, — честно, с тяжёлым, обречённым вздохом ответила Елена, пожимая плечами. — Он просто... он просто был вежлив. Он сказал, что парень выглядел замёрзшим и попросил дать ему чаевые. — И посмотри, куда нас завела его грёбаная вежливость, — выдохнула Энола, качая головой и драматично, театрально прижимая ладонь к своему всё ещё ноющему после падения плечу. — Мы почти были искалечены, расчленены и развешаны по частям на этой самой люстре. И всё из-за того, что наш младший брат решил проявить хорошие манеры. Запомните, дети: вежливость убивает. Буквально. — Ну вот, ты опять драматизируешь и преувеличиваешь масштаб катастрофы, — закатила глаза Елена, хотя в её голосе не было ни капли настоящего раздражения — только усталость и облегчение от того, что сестра всё ещё способна язвить. — Он сказал, чего именно хотел? — поинтересовался Деймон, останавливаясь на мгновение и переводя свой острый, пронзительный, изучающий взгляд то на одну, то на другую близняшку. — Нет, — покачала головой Елена. — Он вообще ничего не сказал. — Он был слишком занят тем, что активно, целенаправленно и весьма энергично пытался нас убить, — безжизненно, монотонно, с той самой фирменной, сухой, саркастичной интонацией произнесла Энола. — Как-то не до светских бесед было, знаешь ли. Не до разговоров о погоде и политике. — Я бы, честно говоря, мог обойтись и без твоего сарказма прямо сейчас, — выдохнул Деймон, бросая на неё быстрый, но многозначительный взгляд, в котором странным образом смешивались раздражение и искренняя, плохо скрываемая тревога. — Прости, Сальваторе, но сарказм — это моя единственная, проверенная, надёжная линия обороны, — призналась Энола, пожимая плечами и глядя на него с той самой открытой, честной, почти уязвимой интонацией, которую она так редко кому-либо показывала. — Без него я, скорее всего, просто свернулась бы в позу эмбриона и рыдала бы в углу от страха и бессилия. Так что выбирай: сарказм или истерика. — И ты понятия не имеешь, кто это может быть? — спросил Стефан, поворачиваясь к брату и глядя на него с тем самым требовательным, испытующим, не допускающим увиливаний взглядом. — Нет, понятия не имею, — твёрдо, без колебаний ответил Деймон, но в ответ он получил лишь три скептических, недоверчивых, сверлящих взгляда от трёх других людей в комнате. — Эй, не смотрите на меня так. Я же сказал вам, ребята, у нас гости. В смысле, в городе. Я предупреждал. Я не знаю, кто это конкретно. — Думаешь, их может быть больше одного? — запаниковала Елена, и её лицо снова побледнело. — Мы пока не знаем наверняка, — честно, без попыток успокоить или приукрасить реальность, ответил Деймон. — Деймон, — медленно, с нажимом, выделяя каждое слово, начал Стефан. — Его пригласили войти. Он теперь может заходить в этот дом в любое время. Джереми, Дженна — они здесь не в безопасности. — Тогда мы пойдём и достанем его сегодня же ночью, — решительно, с той самой холодной, непреклонной, командирской интонацией кивнул Деймон и резко повернулся к близняшкам. — Вы, ребята, в деле? Готовы? — Что нам нужно будет делать? — спросила Елена, быстро обменявшись коротким, но многозначительным, полным понимания взглядом со своей близняшкой. — Пойти на танцы, как и планировали, — просто, буднично, словно речь шла о походе в кино, ответил Деймон. — Будете приманкой. Посмотрим, кто появится на огонёк. Кто клюнет. — Это очень плохая идея, — покачал головой Стефан, и его лицо отражало глубочайшее сомнение. — Пока мы его не достанем и не нейтрализуем, этот дом небезопасен, — напомнил Деймон брату с той самой стальной, не терпящей возражений интонацией. — Для всех, кто в нём находится. Для Джереми. Для Дженны. Для вас обеих. Он может прийти в любой момент. Мы должны действовать на опережение. — Ты в порядке с этим планом? — спросила Елена, поворачиваясь к близняшке и глядя на неё с беспокойством. — Я не в порядке со всей этой ситуацией в целом, если честно, — честно, без прикрас ответила Энола, пожимая плечами и встречая взгляд сестры. — Моя жизнь превратилась в какой-то бесконечный, сюрреалистичный фильм ужасов. Но попробовать, наверное, стоит. По крайней мере, это лучше, чем сидеть и ждать, пока он снова вломится в наш дом. К тому же, я уже оделась. Деймон, который до этого момента был полностью поглощён стратегией и тактикой, вдруг замер на месте и, словно только сейчас заметив её состояние, повернулся к Эноле. Он окинул её долгим, внимательным, пристальным взглядом — от растрёпанных волос до всё ещё дрожащих пальцев, — и в его ледяных голубых глазах снова промелькнуло то самое странное, непривычное, тщательно скрываемое выражение тревоги. Он заметил, как она машинально потирает ушибленное плечо, как она слегка морщится при каждом резком движении, как она пытается скрыть дрожь в руках. — Кстати, о полётах, куколка, — медленно, с той самой ленивой, но многозначительной интонацией начал он, скрещивая руки на груди и слегка склоняя голову набок. — Как ты себя чувствуешь после того, как, кажется, решила отрастить крылья и немного полетать по гостиной? Ты пролетела через всю комнату, как птичка. Впечатляющая траектория, надо признать. Дальность полёта — метров пять, не меньше. Техника приземления, правда, хромает. Энола, услышав этот вопрос, на мгновение замерла, а затем — вопреки всей боли, всему страху, всему пережитому стрессу, — на её лице медленно, словно рассвет, расплылась та самая кривая, саркастичная, неподражаемая усмешка. — Ну, знаешь, Сальваторе, просто отлично, — ответила она с той самой убийственной, самоироничной, полной мрачного юмора интонацией, которая могла бы сбить с толку кого угодно, кроме него. — Открываю в себе новые, доселе неизведанные таланты. Оказывается, я прирождённый летун. Птица высокого полёта. Ещё пару таких тренировок — и я, пожалуй, смогу составить конкуренцию самолётам. Правда, с приземлением пока что проблемы — нужно поработать над техникой. Жёстковато вышло. Но для первого раза, я считаю, очень даже неплохо.

***

Энола и Елена вошли в празднично украшенный, сияющий огнями и переливающийся блёстками школьный спортзал, трансформированный в волшебную, слегка китчивую танцевальную площадку в стиле пятидесятых, бок о бок — плечом к плечу, как и всегда, как и всю свою жизнь. Позади них, на почтительном, но стратегически выверенном расстоянии, задержались Стефан и Деймон — два вампира, которые сейчас выглядели совершенно не в своей тарелке посреди этого моря подростков, воздушных шаров и ретро-музыки. Близняшки, разумеется, не обратили на них ни малейшего внимания, целенаправленно направляясь к дальнему столику, за которым уже сидели Бонни и Кэролайн, одетые в потрясающие, аутентичные, идеально сидящие на них наряды в стиле 1950-х. Обе выглядели абсолютно, тотально, бесконечно несчастными — с выражением лиц, которое яснее всяких слов говорило: «Мы здесь только потому, что нас заставили», — но при этом выглядели они, надо отдать им должное, сногсшибательно. — Веселитесь, девочки? — спросила Елена, игриво, дразняще шевеля бровями в сторону мрачного дуэта и опираясь руками о край их столика. — Нет, — честно, без попыток притворства или вежливости ответила Кэролайн и красноречиво кивнула на свой безупречный, выглаженный, явно сшитый на заказ наряд. — Но этот прикид занял у меня около двух часов только на то, чтобы довести его до ума, так что я останусь здесь по крайней мере на половину этого времени в качестве компенсации за моральные страдания. Потом — посмотрим. — А Деймон что здесь делает? — внезапно, с той самой резкой, напряжённой, подозрительной интонацией, которая появлялась у неё всякий раз, когда речь заходила об этом конкретном вампире, спросила Бонни, и её глаза сузились. — Он сам захотел прийти, — неловко, с запинкой объяснила Елена, бросив на сестру короткий, почти умоляющий взгляд, словно прося о подкреплении и поддержке. — Не волнуйтесь вы так, девочки, — легкомысленно, беззаботно, с той самой успокаивающей, но при этом слегка загадочной интонацией прощебетала Энола, поправляя волосы. — Он обещал хорошо себя вести. По крайней мере, сегодня. Я за ним прослежу. — Подождите-ка, это что теперь, типа, свингерская вечеринка? — фыркнула Кэролайн с той самой язвительной, саркастичной, полной издёвки интонацией, которая была её коронным приёмом. — Сёстры Гилберт и братья Сальваторе? Серьёзно? Мы что, попали в какой-то странный фанфик? — Нет, никакая это не свингерская вечеринка, — поспешно, с лёгким румянцем на щеках объяснила Елена. — Но если я собираюсь быть со Стефаном — а я, кажется, собираюсь, — мне придётся научиться терпеть и принимать Деймона. Он его брат. — А у тебя-то какое оправдание? — спросила Кэролайн, обращая свой пронзительный, требовательный, полный любопытства взор на вторую близняшку Гилберт и выгибая бровь. Энола на мгновение замерла, окинула взглядом лица трёх девушек, которые смотрели на неё в ожидании ответа, и в её голове пронеслась целая буря мыслей. Она заметила это — заметила тот самый мимолётный, почти неуловимый, но такой красноречивый проблеск странной, необъяснимой, плохо скрываемой эмоции в глазах Кэролайн, который вспыхнул и погас за долю секунды, когда та перевела взгляд с неё на Деймона, стоящего в другом конце зала, и обратно. Она заметила, как Кэролайн слегка, почти незаметно напряглась, когда услышала её предыдущую фразу — «я за ним прослежу», — словно эта фраза задела в ней какой-то тайный, скрытый нерв. И в этот момент в голове у Энолы что-то щёлкнуло, и она решила — а почему бы и нет? Почему бы не провести небольшой, невинный, дерзкий эксперимент? — Может, я с ним сплю, — заявила она с абсолютно невозмутимым, каменным, непроницаемым лицом, пожимая плечами с той самой ленивой, небрежной грацией, которая была её фирменным стилем. — А может, я в него безумно, трагически, по уши влюблена. Кто знает? Всякое бывает. Любовь зла, полюбишь и... Деймона Сальваторе. Реакция трёх девушек была мгновенной и полярно разной, словно Энола только что провела социологический эксперимент. Елена смотрела на неё с искренним, неподдельным, почти гордым весельем — она слишком хорошо знала свою сестру, чтобы купиться на эту провокацию, и в её глазах плясали смешинки. Бонни смотрела на неё с глубочайшим, искренним, священным отвращением, словно Энола только что призналась в том, что коллекционирует трупы или ест младенцев. А Кэролайн — о, Кэролайн, — смотрела на неё с... ревностью? Да, именно так. С той самой едва уловимой, микроскопической, почти незаметной для невооружённого глаза, но всё же присутствующей тенью ревности, которая промелькнула в её голубых глазах, заставила её брови чуть нахмуриться, а губы — чуть поджаться. Всегда было невероятно трудно с точностью сказать, что на самом деле чувствовала Кэролайн Форбс. Она так легко, так мастерски, так виртуозно всё скрывала за маской уверенности и сарказма. Но Энола видела. Она заметила. И этого было достаточно. — Расслабьтесь, девочки, выдохните. Это была шутка. Просто шутка. — Ага, ну, это было совсем не смешно, — рявкнула Кэролайн чуть более резко, чуть более громко, чем того требовала ситуация, и отвела взгляд, скрещивая руки на груди. — Слушайте, девочки, мы же не можем просто так взять и убить его, — неловко, дипломатично, с той самой примирительной, почти умоляющей интонацией, которая была её коронным приёмом в моменты назревающего конфликта, прочистила горло Елена, отчаянно пытаясь разрядить внезапно накалившуюся до предела, звенящую от напряжения обстановку за их столиком. — А вот это, между прочим, очень даже интересная, продуктивная и заслуживающая дальнейшего обсуждения мысль, — задумчиво, почти мечтательно, с той самой зловещей, мстительной ноткой в голосе кивнула Бонни, и в её карих, обычно таких добрых и спокойных глазах промелькнуло что-то опасное, что-то хищное, что-то такое, что яснее всяких слов говорило: «Я всё ещё не простила ему ту ночь на поляне». — Я с радостью, с огромным удовольствием и с особым циничным наслаждением помогу, — промурлыкала Кэролайн, и её идеальная, голливудская, ослепительная улыбка была полна такого концентрированного, такого незамутнённого, такого сладкого яда, что им можно было бы отравить целую армию. — О, так мы тут, значит, планируем убийство? — дразняще, весело, с той самой хитрой, заговорщицкой, полной азарта усмешкой выгнула бровь Энола, подаваясь вперёд и опираясь локтями о столик, словно заправский заговорщик. — Я в деле. Всецело. Полностью. Кто у нас попадает под прицел? Деймон? О, у меня, знаете ли, есть кое-какой опыт в обращении с этим конкретным экземпляром. Я его однажды уже почти спасла — вытащила из лап разъярённого мстителя, облитого бензином и готового вспыхнуть, как спичка. Так что теперь, для восстановления вселенского баланса и космической справедливости, я, пожалуй, могу его и убить. Спасти, а потом убить — это, кажется, называется «полный цикл обслуживания клиента». Где-то я читала, что так правильно. И именно в этот самый момент — словно по какому-то драматическому, идеально срежиссированному сценарию, словно сама вселенная решила подыграть их разговору, — по всему шумному, наполненному музыкой и смехом спортзалу разнёсся глубокий, бархатный, до боли знакомый голос: — Куколка! Это был Деймон Сальваторе собственной персоной, и звук его голоса заработал от всех трёх девушек за столиком синхронное, слаженное, доведённое до совершенства многолетней практикой, полное глубочайшего раздражения фырканье и коллективное, эпическое, почти хореографически выверенное закатывание глаз. Он приближался к ним сквозь толпу расступающихся перед ним старшеклассников с той самой ленивой, уверенной, хищной грацией, которая была его визитной карточкой, его фирменным стилем, его неубиваемым аристократическим шармом. Его глаза были прикованы к Эноле, и только к ней, словно остальных трёх девушек за столиком попросту не существовало в его реальности. — Не хочешь потанцевать со мной? Энола медленно, с расстановкой, с той самой театральной, томительной паузой, которая заставила всех присутствующих затаить дыхание, повернулась к нему. Она встретилась с ним глазами — с этими невозможными, ледяными, пронзительными голубыми глазами, — и на её губах медленно, словно рассвет, расцвела та самая яркая, озорная, полная загадки и многообещающая усмешка, которая появлялась у неё только в моменты, когда она замышляла что-то особенно дерзкое, особенно неожиданное, особенно способное выбить почву из-под ног у окружающих. Она задержала этот взгляд на Деймоне — на одно долгое, многозначительное, наполненное электричеством мгновение, — а затем медленно, очень медленно, словно смакуя эффект, перевела его на Кэролайн. Их взгляды встретились, и между ними произошёл тот самый безмолвный, не требующий слов, полный глубокого, тайного смысла диалог, который заставил Кэролайн замереть на месте с приоткрытым ртом. — Знаешь что, Сальваторе? С удовольствием, — ответила она, но затем, не прерывая зрительного контакта с Кэролайн, добавила: — Кэролайн, могу я пригласить тебя на этот танец? — Можешь, — просияла Кэролайн, и её улыбка, адресованная исключительно Эноле, была тёплой, искренней, сияющей, словно тысяча солнц. Она, не теряя ни секунды, поднялась со своего места и, прежде чем направиться к танцполу, бросила на Деймона — через плечо, с высоты своего триумфа — тот самый взгляд. Тот самый легендарный, убийственный, испепеляющий взгляд, который говорил без слов всё, что она о нём думала, и даже больше. В этом взгляде было всё: презрение, торжество, превосходство и одно-единственное, короткое, звонкое, словно пощёчина, слово, которое читалось в её глазах яснее ясного: «Выкуси, Сальваторе. Сегодня не твой день». И с этими словами она грациозно, словно королева, вложила свою ладонь в руку Энолы и позволила увести себя на танцпол. Деймон остался стоять у столика, глядя им вслед. Его лицо — это аристократическое, вечно насмешливое, всегда сохраняющее невозмутимость лицо, — на мгновение застыло в редком, почти комичном выражении. В его глазах промелькнула целая гамма эмоций: сначала — шок, искреннее, неподдельное изумление от того, что его, Деймона Сальваторе, только что отвергли ради танца с Кэролайн Форбс. Затем — досада, раздражение, уязвлённое самолюбие. А затем, на смену им, пришло что-то совсем иное. Что-то холодное, расчётливое, хищное. Он слегка прищурился, и его взгляд, прикованный к удаляющейся фигуре Кэролайн, стал тем самым — оценивающим, примеряющимся, взвешивающим. Он смотрел на неё так, словно уже прикидывал в уме, как именно, каким способом, с какой степенью изобретательности и жестокости он будет её убивать. Медленно. Болезненно. Со вкусом. Просто чтобы восстановить справедливость. — Что ж, — медленно, с расстановкой, с той самой опасной, ледяной, не предвещающей ничего хорошего интонацией произнёс он, ни к кому конкретно не обращаясь, но достаточно громко, чтобы Елена и Бонни услышали. — Кажется, меня только что публично прокатили. Отшили. Променяли. На Кэролайн Форбс. Не могу сказать, что оно мне нравится. Елена и Бонни переглянулись, и на их лицах отразилось одинаковое выражение: «Ну всё, теперь Кэролайн точно не жилец». А тем временем на танцполе, под мягким, золотистым, приглушённым светом старомодных ламп и под звуки тягучей, медленной, обволакивающей мелодии, которая плыла из динамиков и наполняла весь зал атмосферой ушедшей эпохи, Энола и Кэролайн медленно, плавно, почти невесомо покачивались в такт музыке, совершенно позабыв обо всём окружающем мире. Руки Энолы покоились на талии Кэролайн — нежно, но уверенно, с той самой собственнической, но при этом бережной хваткой, которая заставляла сердце Кэролайн биться быстрее. Руки Кэролайн, в свою очередь, обвивали шею Энолы, и её пальцы рассеянно, почти бессознательно перебирали мягкие, выбившиеся из причёски прядки волос на затылке подруги. — Итак, — начала Энола, чуть наклоняясь ближе, чтобы её голос был слышен сквозь музыку, но при этом оставался интимным, предназначенным только для ушей Кэролайн. — Почему ты не пригласила Мэтта пойти с тобой на танцы? Я была уверена, что вы придёте вместе, как настоящая пара. Честно говоря, я морально готовилась к этому зрелищу. — Он работает сегодня, — сообщила Кэролайн, и её пальцы на мгновение замерли на затылке Энолы, прежде чем продолжить свой рассеянный, успокаивающий танец. — Но даже если бы у него был выходной, я, если честно, всё равно хотела пригласить именно тебя. Я так и планировала с самого начала. — О? — выгнула бровь Энола, и в её глазах промелькнуло искреннее, неподдельное, почти растроганное удивление. Она слегка отстранилась, чтобы заглянуть Кэролайн в лицо. — Правда? Это очень... неожиданно. — Просто у меня такое сильное, стойкое, непреходящее чувство, понимаешь, что нам с тобой нужно очень, очень многое наверстать, — пожала плечами Кэролайн, и её голос прозвучал мягко, искренне, почти виновато. Её глаза — эти огромные, голубые, всегда такие уверенные и искрящиеся глаза, — сейчас смотрели на Энолу с какой-то непривычной, обезоруживающей нежностью и раскаянием. — Мы не разговаривали друг с другом целый год, Нола. Целый год. Двенадцать месяцев. Триста шестьдесят пять дней. Это так глупо, так бессмысленно, так... по-детски с нашей стороны. Я скучала по тебе. Очень скучала. — И кто же в этом виноват, позволь полюбопытствовать? — поддразнила Энола, но в её голосе не было ни капли злобы, ни капли упрёка — только тепло, только нежность и только огромное, всепоглощающее облегчение от того, что они снова вместе. — Я же уже сказала тебе, что мне жаль! Сто раз сказала! — заныла Кэролайн, и её губы сложились в ту самую капризную, по-детски очаровательную, слегка надутую гримаску, которая всегда действовала на Энолу абсолютно безотказно, обезоруживая её и заставляя улыбаться против собственной воли. — А я уже сказала тебе, что простила тебя, — мягко, тепло, с той самой нежной, обезоруживающей улыбкой, которая была предназначена исключительно для Кэролайн и ни для кого больше, ответила Энола. Её большой палец, лежащий на талии подруги, выписывал медленные, успокаивающие круги. — И теперь, когда мы снова официально, торжественно и бесповоротно признаны лучшими подружками, — усмехнулась Кэролайн, и её глаза загорелись тем самым знакомым, полным энтузиазма, энергии и организаторского задора огнём, который Энола так любила и по которому так скучала, — я тут, пока ты меня игнорировала и делала вид, что меня не существует, от скуки и тоски составила целый, огромный, подробнейший список вещей, которые мы с тобой пропустили за этот дурацкий, потерянный год и которые мы просто обязаны наверстать в кратчайшие сроки! Там сорок семь пунктов, между прочим! — Если «Дневник памяти» хоть где-нибудь, хоть одной строчкой, хоть в виде сноски значится в этом твоём списке, я заканчиваю эту дружбу снова. Серьёзно. Прямо сейчас. Разворачиваюсь и ухожу, — пригрозила Энола, и её лицо приняло самое что ни на есть суровое, непреклонное, каменное выражение, хотя в уголках её губ уже предательски подрагивала улыбка. — Ой, да брось ты! — выдохнула Кэролайн, и её смех — звонкий, заливистый, искренний, словно колокольчики, — разнёсся по всему танцполу, заставляя несколько ближайших пар обернуться. — Это был наш с тобой фильм! Наш! Мы смотрели его, наверное, миллион раз! Два миллиона! Ты всегда плакала в конце, на той сцене с лодкой, хотя потом яростно всё отрицала и говорила, что тебе просто что-то попало в глаз! — Я не плакала! — возмутилась Энола, но её губы уже предательски, помимо её воли растягивались в широкой, тёплой, счастливой улыбке, и она чувствовала, как внутри неё, где-то глубоко-глубоко, расцветает то самое чувство покоя и правильности, которое она не испытывала уже целый год. — Плакала! Всхлипывала, как маленькая девочка! У тебя даже тушь потекла, я прекрасно помню! — Это была аллергия на твой попкорн с карамелью, который ты зачем-то притащила! — О, ну конечно, аллергия! На попкорн! Как я могла забыть!

***

Энола ненавидела школьные танцы. Она ненавидела их каждой клеточкой своего существа, каждым нервом, каждой каплей крови, текущей в её жилах. Она ненавидела их с той самой глубокой, искренней, почти философской ненавистью, которая обычно приберегается для гораздо более серьёзных вещей — таких, как война, голод или глобальное потепление. Она ненавидела дурацкие украшения, на которые школьный комитет тратил бюджет, ненавидела прилипчивую поп-музыку, от которой звенело в ушах, ненавидела необходимость наряжаться и делать вид, что ей весело. Кэролайн, напротив, обожала школьные танцы с той же страстной, всепоглощающей, почти религиозной любовью, с какой Энола их ненавидела. Для Кэролайн каждые школьные танцы был событием года — поводом надеть новое платье, сделать идеальную причёску, танцевать до упаду и чувствовать себя королевой бала. И, несмотря на всю свою неприязнь к данному формату социализации, Энола была вынуждена признать, что этот конкретный вечер, вопреки всем её мрачным прогнозам и циничным ожиданиям, проходил на удивление... хорошо. Сносно. Даже приятно. Они с Кэролайн провели последние несколько часов, танцуя — сначала под быстрые, зажигательные ритмы рок-н-ролла, которые заставляли их кружиться, смеяться и выделывать самые нелепые, дурацкие па, а затем под медленные, тягучие, обволакивающие баллады, во время которых они просто плавно покачивались, обнявшись, и разговаривали обо всём на свете. Они смешивались с толпой, болтали со знакомыми, дурачились в фотобудке, строя рожицы, и смеялись до слёз над тем, как нелепо выглядел Тайлер Локвуд, пытающийся танцевать твист. У них даже был совместный план на остаток ночи — отправиться после танцев к Кэролайн домой за столь необходимым, заслуженным, традиционным киносеансом с попкорном, пледами и дурацкими комедиями, которые они видели сто раз. Однако ночь, как это часто бывало в их жизнях с тех пор, как вампиры стали частью повседневности, казалось, приняла совершенно иное, гораздо более мрачное и опасное направление, чем планировалось. — Энола! — закричала Елена, врываясь в её поле зрения, словно ураган, и на её бледном, искажённом паникой лице было написано такое выражение чистого, незамутнённого, животного ужаса, что Энола мгновенно забыла и о танцах, и о Кэролайн, и о попкорне. Елена подбежала к столу с пуншем, за которым Энола как раз пыталась перевести дух после последнего танца, и судорожно, до побелевших костяшек прижимала своё мобильное устройство к уху. — Нам нужно немедленно уходить. Сейчас же. — Что? — моргнула Энола, всё ещё не успев переключиться с режима «веселье» на режим «выживание». — Что случилось? Почему ты выглядишь так, словно увидела призрак? — Он здесь, — воскликнула Елена, и её голос сорвался, дав трещину. — Кто — «он»? — поинтересовалась Энола, и её сердце пропустило удар. Елена, не говоря ни слова, неохотно, с видимым отвращением и страхом протянула ей свой телефон. Хмурясь и чувствуя, как внутри неё разрастается холодный, липкий комок дурного предчувствия, Энола прижала устройство к уху и услышала лишь тихое, размеренное, пугающе спокойное дыхание на том конце провода. — Алло? Кто это? — Привет, Энола, — поздоровался незнакомый, хрипловатый, полный зловещего веселья голос, который она никогда раньше не слышала. — Рад наконец-то с тобой познакомиться поближе. Ты и твоя драгоценная сестра сделаете ровно то, что я вам сейчас скажу. — Дай-ка угадаю, — тяжело, обречённо, с той самой усталой интонацией человека, который уже проходил через это десятки раз, вздохнула Энола, закатывая глаза к потолку и массируя переносицу свободной рукой. — Если мы откажемся, ты убьёшь нашу семью. Или то, что от неё осталось. Я права? Это твой козырь? Потому что, честно говоря, это уже становится банальным. У вас, вампиров, совсем фантазия закончилась? — Динь-динь-динь! В яблочко! Ты абсолютно права, умница! — промурлыкал голос на том конце провода с такой жизнерадостной, почти детской, леденящей душу интонацией, словно он только что выиграл приз в телевикторине. — Поздравляю, ты угадала с первой попытки! Приз — жизнь твоей тёти. И твоего брата. Пока что. — Просто скажи мне прямо, без этих твоих театральных пауз и зловещих намёков, чего ты конкретно хочешь, — простонала Энола, и её голос прозвучал устало, раздражённо, но без страха. — У меня, знаешь ли, не вся ночь в распоряжении. У меня вообще-то были планы. Так что давай ближе к делу. — Я хочу, чтобы ты — одна, без сестры, — вышла через тот выход, что находится прямо позади тебя. Видишь его? Чёрная дверь в дальнем левом углу. Выходи через неё. А дальше я сам тебя найду. Не заставлю себя долго ждать, — пообещал голос, и в его интонации промелькнуло что-то голодное, предвкушающее. Энола завершила звонок резким нажатием кнопки, не удостоив его ответом, и, крепко, до боли схватив Елену за руку, потащила её за собой. Две близняшки, не обменявшись ни словом, действуя в том самом безмолвном, интуитивном, почти телепатическом режиме, который был доступен только им одним, спокойно, стараясь не привлекать внимания, выскользнули через ту самую чёрную дверь в дальнем левом углу спортзала и, едва оказавшись в пустом, гулком, тускло освещённом коридоре, побежали. Они бежали так быстро, как только могли, не разбирая дороги, и ни одна из них понятия не имела, куда именно они направлялись и что их ждёт в конце пути, но они знали — знали с той самой кристальной, леденящей душу ясностью, которая приходит только в моменты смертельной опасности, — что должны убраться как можно дальше от спортзала, где танцевали, смеялись и веселились их ничего не подозревающие одноклассники. Последнее, что им было нужно, — это ещё больше невинной крови на их руках. Они попытались с разбегу, вложив в этот рывок всю свою силу и отчаяние, распахнуть тяжёлые двойные двери, ведущие в следующий коридор, но двери, к их ужасу, оказались заперты — наглухо, на толстую, ржавую металлическую цепь, которая не поддавалась ни на миллиметр. Они, тяжело дыша и чувствуя, как адреналин пульсирует в висках, оглянулись через плечо — и увидели его. Того самого незнакомца в толстовке с надвинутым на лицо капюшоном, стоящего в дальнем конце коридора и глядящего прямо на них. На этот раз уже Елена, действуя быстрее, чем думала, схватила Энолу за руку и потащила её в противоположном направлении. Сёстры побежали по другому, параллельному коридору, их шаги гулким эхом отдавались от стен, и впереди замаячила ещё одна двойная дверь. Они распахнули её с такой силой, что она ударилась о стену, — и оказались в пустом, тёмном, безмолвном школьном кафетерии, где больше некуда было бежать, где единственными свидетелями их ужаса были перевёрнутые стулья и длинные, пустые столы. — Чёрт, чёрт, чёрт, — выругалась Энола сквозь зубы, чувствуя, как её сердце ухает куда-то в пятки, когда таинственный вампир медленно, неумолимо, с грацией и уверенностью хищника, загнавшего добычу в угол, вошёл в комнату и закрыл за собой дверь. Мужчина уставился на Энолу — пристально, изучающе, с тем самым жутким, голодным, оценивающим выражением, которое заставило её кровь застыть в жилах, — и она медленно, шаг за шагом, начала отступать. Она не была уверена, что ей делать, не была уверена, как защищаться, не была уверена, выживет ли она в эту ночь. И когда она уже подумала, что её удача — та самая, которая никогда не была особенно благосклонна к ней, — не могла быть хуже, её спина упёрлась в холодную, твёрдую, неумолимую стену. Всё. Бежать некуда. Когда мужчина уже собирался прыгнуть на неё, сократив расстояние до одного стремительного, смертоносного броска, Энола зажмурилась — крепко, до цветных кругов перед глазами, — готовая почувствовать острую, раздирающую боль его клыков, впивающихся в её беззащитную плоть. Но вместо этого она услышала лишь сдавленный, полный боли и удивления стон мужчины. Энола медленно, недоверчиво, с замиранием сердца разлепила веки — и увидела перед собой картину, которую она не забудет до конца своих дней. Елена, её сестра, её близняшка, её вечная заноза в заднице, стояла прямо между ней и вампиром, заслоняя её собой. И в её руке, зажатой с такой силой, что костяшки побелели, был обычный, ничем не примечательный, заточенный карандаш — тот самый, который она, должно быть, схватила со стола в коридоре, — и она только что вонзила его вампиру прямо в живот. — Не смей трогать мою сестру, — прошипела Елена, и её голос — низкий, дрожащий, но полный такой непоколебимой, такой яростной, такой всепоглощающей решимости, — прозвучал в тишине кафетерия как приговор. И, не теряя ни секунды, она занесла ещё один карандаш, который каким-то чудом оказался у неё в другой руке, и с размаху, вложив в этот удар всю свою силу, всю свою любовь, весь свой страх, вонзила его мужчине в руку. И тут из-за спины Елены, воспользовавшись моментом замешательства вампира, Энола — действуя на чистом адреналине и инстинктах, — выбросила ногу вперёд и со всей дури, на какую только была способна, ударила мужчину прямо в пах, вложив в этот удар всё своё отчаяние и всю свою злость. Вампир, взвыв от боли, согнулся пополам и рухнул на землю. Сёстры, не сговариваясь, быстро отскочили от него и попятились, пока не наткнулись на одинокую, забытую уборщицей швабру, прислонённую к стене. Елена, не теряя ни секунды, схватила её, с хрустом переломила деревянную ручку пополам о своё колено и выставила заострённый обломок в направлении, откуда, пошатываясь и рыча, уже поднимался и приближался мужчина. Но на этот раз он был готов — он легко, играючи поймал обломок в воздухе и отшвырнул его в сторону, словно это была зубочистка. Мужчина бросился вперёд, готовый напасть на близняшек и закончить начатое, — но тут, словно рыцарь в сияющих доспехах, из ниоткуда появился Стефан. Он отшвырнул вампира назад с такой сверхъестественной, нечеловеческой силой, что тот пролетел через половину кафетерия и врезался в стену. — Эй, придурок, — раздался ещё один голос — глубокий, бархатный, полный ледяного сарказма, — и Энола, повернув голову в другую сторону комнаты, увидела Деймона. Он стоял у дальней двери, небрежно прислонившись к косяку, и в его руке, словно это было величайшее сокровище, была зажата та самая вторая половинка сломанной швабры, которую Елена ранее пыталась использовать как оружие. — Никто не хочет тебя убивать. По крайней мере, прямо сейчас. Мы просто хотим с тобой поговорить. По-дружески. Ну, может, чуть-чуть помучать. Но в основном — поговорить. Вампир захлопнул рот, переводя взгляд с одного брата на другого, и сделал движение снова прыгнуть на близняшек. Но Деймон был быстрее. Он одним точным, выверенным, почти небрежным движением бросил самодельный кол Стефану, который поймал его в воздухе — легко, словно это была эстафетная палочка, — и вонзил прямо в живот их нападавшего, пригвождая его к стене. — А теперь, может быть, всё-таки не хочешь с нами поговорить? — спокойно, почти ласково, с той самой опасной, ледяной интонацией спросил Стефан, глядя мужчине прямо в глаза. — Пошёл ты, — выплюнул тот вместе с каплей крови, и в его глазах горела ненависть. Деймон, который в этот момент уже стоял рядом с Энолой — так близко, что их плечи почти соприкасались, — бросил на неё быстрый взгляд, проверяя, не ранена ли она. Затем они все вместе, затаив дыхание, смотрели, как Стефан, без колебаний, с холодной, пугающей решимостью быстро протолкнул деревянную ручку швабры ещё глубже в тело вампира, и тот застонал от мучительной, невыносимой боли. — Неправильный ответ, — низко, гортанно, с той самой тёмной, опасной интонацией, которую Энола никогда раньше у него не слышала, прорычал Стефан. — Попробуем ещё раз. Зачем ты это делаешь? Чего ты добиваешься? — Потому что это весело, — заявил вампир, и его губы растянулись в безумной, окровавленной усмешке. Стефан саркастично, холодно улыбнулся ему в ответ и нацелил кол ещё ближе к его сердцу. — Что тебе нужно от Елены и Энолы? — спросил его Стефан, и его голос прозвучал как удар хлыста. — Они выглядят в точности как она, — заявил вампир, переводя свой безумный, лихорадочно блестящий взгляд с одной близняшки на другую и мрачно, жутко усмехаясь им. — Как Кэтрин. Как моя Кэтрин. — Ты знал Кэтрин? — резко спросил Деймон, подаваясь вперёд, и в его голосе прозвучала та самая старая, незаживающая, кровоточащая рана. — О, вы думали, что вы были единственными, — весело, почти радостно усмехнулся он, глядя на братьев. — Вы, двое, думали, что Кэтрин принадлежала только вам. Она играла со всеми нами. — Скажи мне, как попасть в гробницу, — потребовал Деймон, и его голос стал жёстким, требовательным. — Нет, — безжизненно, упрямо произнёс вампир, заработав очередной, ещё более глубокий и мучительный удар в живот, от которого он сложился пополам. — Гри... гримуар! Мне нужен гримуар! — Где он? — спросил Деймон. Когда вампир всё ещё отказывался отвечать, Стефан пронзил его сильнее, подведя кол вплотную к сердцу. — Проверьте дневник, — прохрипел он, задыхаясь от боли и агонии. — Старый дневник. Дневник Джонатана. Джонатана Гилберта. — Кто ещё работает с тобой? — спросил Стефан, но в ответ получил лишь упрямое, звенящее молчание. — Я спросил: кто ещё? — потребовал Деймон, и в его голосе зазвенела сталь. — Нет. Я не скажу. Вам придётся меня убить, — объявил вампир, отчаянно мотая головой из стороны в сторону. Стефан и Деймон обменялись долгим, многозначительным, полным невысказанных слов взглядом. А затем Стефан — вырвал деревянную ручку швабры из его живота и одним точным, смертоносным, милосердным движением перенаправил её прямо в его сердце, успешно убив его на месте. Тело вампира обмякло и сползло на пол. — Что мы... Как вы теперь найдёте остальных? — заикалась Елена, и её голос дрожал на грани истерики и слёз, когда она смотрела на безжизненное тело. — Он должен был умереть, — сказал Деймон просто, и в его голосе не было ни капли сожаления. — Но... — Елена, — тихо, но твёрдо заговорила Энола впервые с тех пор, как начались все эти жуткие, кровавые, выходящие за рамки её понимания пытки. Она положила руку на плечо сестры и заставила её посмотреть ей в глаза. — Его пригласили войти в наш дом. Он мог прийти туда в любой момент, когда захотел бы. И тогда бы погибли невинные люди. Дженна. Джереми. Мы. Он должен был умереть. Это был единственный выход.