ГРЕТЕЛЬ

— Стефан Сальваторе — вампир? Энола Гилберт произнесла эти слова вслух — медленно, по слогам, пробуя их на вкус, как пробуют незнакомое, экзотическое блюдо, от которого не знаешь, чего ожидать: то ли взрыва вкуса, то ли немедленного отравления. Она сидела на полу своей спальни, на своём привычном месте, окружённая баночками с краской, кистями и незаконченным холстом, и держала кисть в руке, но уже несколько минут не могла заставить себя сделать хотя бы один мазок. Её мозг — обычно такой острый, такой скептичный, такой безжалостно-логичный, — казалось, не мог отделить её страх от её восторга. Страх перед неизвестным, перед опасностью, перед тем, что всё, что она знала о мире, только что перевернулось с ног на голову. И восторг — тот самый, почти детский, трепетный восторг, который бывает, когда обнаруживаешь, что мир гораздо больше, гораздо сложнее, гораздо волшебнее, чем тебе рассказывали в школе. Эти два чувства смешались в ней в какой-то странный, бурлящий коктейль, и она, не зная, как с ним справиться, решила просто назвать это нездоровым любопытством. Так было проще. Так было безопаснее. Так можно было не признаваться самой себе в том, что где-то глубоко внутри, в том самом потаённом уголке души, который она никому не показывала, она была... заинтригована. Стефан Сальваторе — вампир? Существо из легенд, мифов, старых фильмов ужасов и дешёвых бульварных романов? Бессмертный кровопийца, который боится солнечного света, чеснока и распятий? Тот самый парень, который готовил для Елены куриную пармезану на их кухне, который смотрел на её сестру щенячьими глазами, который извинялся за каждое опоздание так, словно от этого зависела его жизнь — или его бессмертие? Конечно, ей было любопытно. До чёртиков. До дрожи в пальцах. До того самого состояния, когда ты понимаешь, что стоишь на пороге открытия, которое изменит всё — всё, что ты знал, всё, во что ты верил, всё, что ты считал реальным, — и ты не можешь решить, хочешь ли ты сделать этот шаг или развернуться и убежать. Ничего подобного — ничего такого калибра, такого масштаба, такого уровня невозможности — никогда не случалось в Мистик Фоллс. Или, по крайней мере, так она думала. Если, конечно, город не скрывал этого всё это время — не прятал под слоями чопорной, провинциальной, «основательской» истории, под плакатами автомоек и заседаниями совета, под улыбками соседей и сплетнями в «Мистик-Гриле». Она почти ахнула при этой мысли — ахнула вслух, резко, неожиданно для самой себя, — и её кисть замерла, зависнув всего в нескольких сантиметрах от холста, с которого на неё смотрел незаконченный, полуабстрактный портрет, который она начала рисовать ещё до того, как узнала о вампирах, и который теперь казался ей каким-то... пророческим. Дым и зеркала реальны. Они не просто метафора, не просто фигура речи, не просто красивый образ из песен и стихов. Они реальны — реальны, как трава под ногами, как дождь за окном, как сердце, бьющееся в груди. И они, казалось, окутывали Мистик Фоллс со всех сторон — плотной, удушающей, почти осязаемой пеленой, которую она раньше не замечала, но теперь, когда ей открыли глаза, видела повсюду. — Этого не может быть, — разглагольствовала Елена, меряя шагами комнату сестры взад-вперёд с той самой нервной, почти маниакальной энергией, которая появлялась у неё всякий раз, когда она пыталась справиться с чем-то, что не укладывалось в её картину мира. Её босые ноги бесшумно ступали по ковру, но всё её тело было напряжено, как натянутая струна, — плечи подняты к ушам, руки скрещены на груди, пальцы нервно теребят край рукава. — Люди рождаются, люди стареют, а потом люди умирают. Вот как это работает. Вот мир, в котором мы живём. Вот правила, по которым существует всё живое. Это биология. Это наука. Это факт. Вампиров не существует. Она только что вернулась домой из пансиона Сальваторов — того самого мрачного, величественного, увитого плющом особняка, который они впервые посетили несколько недель назад и который теперь казался ей не просто домом, а логовом, — где по глупости, по безрассудству, по отсутствию инстинкта самосохранения, который, видимо, вообще отсутствовал у всей их семьи, решила противостоять Стефану в полном одиночестве. Она поехала туда одна, без Энолы, без Бонни, без кого-либо ещё, кто мог бы её защитить или хотя бы позвонить в полицию, если бы что-то пошло не так. Она просто села в машину (которую она всё ещё боялась водить, но страх перед неизвестностью пересилил страх перед вождением машины), доехала до пансиона и потребовала у Стефана ответов. И он дал их. Все до единого. Без увиливаний, без туманных фраз, без «я всё объясню через пару дней». Он просто... рассказал ей. Всё. И после того как он рассказал ей правду — невозможную, невероятную, переворачивающую всё с ног на голову правду, — она помчалась прямиком домой, даже не оглядываясь, даже не попрощавшись, и во всём призналась своей близняшке. Хотя Стефан умолял её никому не рассказывать — он стоял в дверях особняка, глядя на неё этими своими печальными, бессмертными глазами, и его голос дрожал, когда он просил её сохранить его тайну, — она не давала ему никаких обещаний. Ибо была слишком занята попытками спастись бегством, слишком занята попытками переварить услышанное, слишком занята попытками убедить себя, что она не сошла с ума. — Как ты можешь отрицать то, что прямо перед тобой, Елена? — спросила Энола, откладывая кисть в сторону — осторожно, почти благоговейно, как откладывают нечто, потерявшее своё значение перед лицом гораздо более важных событий, — и разворачиваясь всем корпусом к сестре. Её голос прозвучал тихо, но твёрдо, с той особой, проницательной интонацией, которая появлялась у неё, когда она видела то, что другие отказывались замечать. — Кто-то, кто никогда не стареет — вообще никогда, ни на день, за пятьдесят лет. Кто-то, кто никогда не получает ран — или получает, но они заживают мгновенно, прямо на глазах. Кто-то, кто меняется так, что этого не объяснить никакими законами физики или биологии. Девушки в городе покусанные — у них на шее следы от зубов, и они не помнят, как они там появились. Тела, из которых выпита кровь — полностью, до последней капли, словно кто-то осушил их, как пакет с соком. Животные, растерзанные в лесу. Люди, которые видят одно и то же лицо на протяжении десятилетий и не понимают, как это возможно. Ты действительно хочешь и дальше закрывать на это глаза? — Ладно! — быстро, почти истерично перебила Елена, выставляя перед собой руки в жесте «хватит, я сдаюсь». Её голос сорвался на высокую, паническую ноту, но в нём уже не было прежнего отрицания. — Я поняла! Хорошо? Я всё поняла. Я приняла это. Я... я просто не могу поверить, что я это говорю, но... Стефан Сальваторе — вампир. Настоящий. Живой. Ну, не живой. Не мёртвый. Как это вообще называется? Не-мёртвый? Он пьёт кровь, он не стареет, он двигается быстрее, чем может увидеть человеческий глаз, и он... он вампир. — Она сделала глубокий, дрожащий вдох и добавила уже тише, почти обречённо: — И он хочет встретиться со мной в «Мистик-Гриле» завтра, чтобы мы могли поговорить. Чтобы он мог всё объяснить. Чтобы ответить на все мои вопросы. — И? — Энола села прямо — резко, мгновенно, словно внутри неё сработала пружина. Её глаза загорелись тем самым огнём, который появлялся у неё всякий раз, когда она чувствовала, что находится на пороге чего-то важного. — Ты согласилась? Ты пойдёшь? — И я сказала, что подумаю об этом, — пожала плечами Елена и с тяжёлым, обессиленным вздохом, словно все эмоции последних часов разом навалились на неё, бросилась на кровать сестры. Она упала лицом в подушку, раскинув руки в стороны, и на несколько секунд замерла, просто дыша и пытаясь унять бешено колотящееся сердце. — Ты же говорила, что хочешь ответов, — напомнила Энола, поднимаясь с пола и укладываясь на кровати рядом со своей близняшкой. Она легла на спину, глядя в потолок, и их плечи соприкоснулись — то самое, привычное, успокаивающее прикосновение, которое было их личным, сестринским якорем в самые трудные времена. — Я знаю, — вздохнула Елена, и её голос прозвучал приглушённо, уткнувшись в подушку. Она повернула голову, чтобы видеть лицо сестры. — Я хотела ответов. Я мечтала о них. Я не спала ночами, придумывая, что он может скрывать. Но я не ожидала... этого. Я ожидала чего угодно. Серьёзно. Чего угодно. Но не того, что он — вампир. — А чего ты ожидала? — поинтересовалась Энола, поворачивая голову на подушке и встречаясь с сестрой взглядом. Её голос прозвучал искренне, без насмешки, с тем самым неподдельным любопытством, которое бывает только у людей, пытающихся понять логику другого человека. — Ну, серьёзно. Давай перечислим варианты. Чего ты ожидала? — Не знаю, — пожала плечами Елена, и её брови нахмурились, пока она пыталась сформулировать то, что крутилось у неё в голове последние несколько недель. — Может быть, какой-нибудь глубоко укоренившейся семейной травмы? Ну, знаешь, папа-алкоголик, мама, которая бросила его в детстве, какая-нибудь тёмная история с насилием или потерей? Что-то, что сделало его таким... таким закрытым. Таким скрытным. Что-то, что можно вылечить годами терапии и поддержкой близких. — Это всё ещё возможно, — заметила Энола, и уголок её губ дёрнулся в лёгкой, едва заметной усмешке. — Вампир с семейной травмой. Звучит как название для инди-фильма. Елена неожиданно фыркнула — коротко, отрывисто, — и этот смех прозвучал так странно, так неуместно посреди всего этого хаоса, что они обе на секунду замолчали, удивлённые тем, что всё ещё способны смеяться. А потом — медленно, неуверенно, словно пробуя воду, — они обе улыбнулись. — Что мне делать, Нола? — простонала Елена, и её голос прозвучал по-детски беспомощно, как тогда, когда они были маленькими и она прибегала к сестре за советом по любому поводу — от сломанной игрушки до ссоры с подругой. Она искала ответов у сестры, заглядывая ей в глаза с той особой, доверчивой, отчаянной надеждой, которая бывает только у людей, уверенных, что их близняшка знает ответы на все вопросы вселенной. — Я не могу тебе сказать, — пожала плечами Энола, и в её голосе прозвучала та самая честная, нежелание-давить-на-тебя интонация, которая появлялась у неё всякий раз, когда дело касалось по-настоящему важных решений. — Это решение полностью за тобой, Елена. Я могу дать тебе совет. Я могу высказать своё мнение. Но решать — тебе. Только тебе. Потому что это твоя жизнь. — А если я скажу, что больше никогда не хочу его видеть? — спросила Елена, и её голос прозвучал тихо, почти вызывающе, словно она проверяла эту мысль на прочность. — Что я не могу быть с ним. Что я не могу принять то, кто он есть. Что всё это — вампиры, кровь, бессмертие — слишком для меня. Что я хочу нормальной жизни с нормальным парнем, который стареет и умирает, как все. — Тогда не видь, — пожала плечами Энола просто, без колебаний, без осуждения. — Если ты решишь, что это слишком для тебя, — я поддержу тебя. Если ты решишь, что не хочешь иметь с ним ничего общего, — я буду на твоей стороне. Ты не обязана быть с ним только потому, что он рассказал тебе правду. Ты не обязана принимать его только потому, что он извинился. Ты имеешь полное право сказать «нет». — А если я скажу, что хочу его выслушать? — продолжила Елена, и её голос прозвучал уже иначе — мягче, уязвимее, с той особой, почти робкой надеждой, которая бывает у людей, которые очень хотят, чтобы их решение оказалось правильным. — Если я скажу, что хочу пойти на эту встречу и дать ему шанс объясниться? Если я скажу, что он всё ещё мне небезразличен, несмотря ни на что? — Тогда я буду рядом на каждом шагу, — объявила Энола, и её голос прозвучал твёрдо, уверенно, с той самой непоколебимой, абсолютной убеждённостью, которая не оставляла места для сомнений. Она повернулась на бок, подпирая голову рукой, и посмотрела на сестру сверху вниз. — Если ты решишь дать ему шанс — я пойду с тобой. Если ты решишь, что тебе нужно время подумать, — я дам тебе это время. Если ты решишь, что хочешь узнать о вампирах больше, прежде чем принимать решение, — я пойду в библиотеку, в архивы, куда угодно, и найду для тебя всю информацию, какая существует. Что бы ты ни решила — я с тобой. — Обещаешь? — с надеждой спросила Елена, и её глаза — тёмные, глубокие, полные невыплаканных слёз и невысказанных страхов — впились в лицо сестры. — Обещаю, — мягко улыбнулась Энола, и это была та самая редкая, драгоценная, настоящая улыбка, которую она не дарила почти никому. Она протянула руку и легонько, по-сестрински, щёлкнула Елену по носу. — Я же говорила тебе: я всегда буду рядом. Даже если ты влюбишься в вампира. Даже если ты решишь, что вампиры — это твоё. Даже если ты захочешь сама стать вампиром — хотя, пожалуйста, не надо, я не готова к тому, чтобы моя сестра пила кровь на завтрак. Я и так сплю плохо. Елена улыбнулась — впервые за несколько часов, и эта улыбка, пусть слабая и неуверенная, была настоящей. — Кстати, о вампирах, — произнесла Энола, и её голос приобрёл ту самую задумчивую, слегка отстранённую интонацию, которая появлялась у неё, когда она начинала философствовать, лёжа на кровати и глядя в потолок с таким видом, словно обсуждала не судьбу сестры, а какую-то абстрактную философскую концепцию. — Знаешь, когда ты только вошла в комнату и выпалила, что Стефан — вампир, моей первой мыслью было — «что за хрень» что, возможно, он не вампир. Возможно, он просто... психически не здоров. Ну, знаешь, психосоциопат с манией величия, богатой фантазией и склонностью к театральным признаниям. Или просто больной на голову, как его брат. У них это, кажется, семейное — склонность к драме и полное отсутствие чувства реальности. Елена медленно, очень медленно повернула голову на подушке и посмотрела на сестру с тем особым, красноречивым, «ты-серьёзно-сейчас-несёшь-этот-бред-пока-я-тут-пытаюсь-переварить-существование-вампиров?» выражением лица, которое она приберегала для самых абсурдных заявлений Энолы. Её бровь поползла вверх, а губы сжались в тонкую, неодобрительную линию. — Ну а что? — защищаясь, подняла руки Энола, и её ладони взметнулись в воздух в жесте «я-просто-рассматриваю-все-варианты». — Всякое может быть! Ты сама подумай: у него есть брат, который кусает девушек за шею — это мы видели собственными глазами, это не выдумка. Он живёт в огромном мрачном особняке, который выглядит как декорация к фильму ужасов категории «Б». Он одевается во всё чёрное, исчезает на несколько дней без объяснений, говорит загадками, смотрит на всех так, словно знает что-то, чего не знаешь ты. Звучит как типичный психопат. Или как герой плохого готического романа. Я просто рассматривала все варианты, прежде чем согласиться на версию с вампирами! Это называется критическое мышление! Елена продолжала смотреть на неё всё с тем же выражением лица — смесью усталости, недоверия и, где-то глубоко под всем этим, зарождающегося смеха, — но теперь в её глазах промелькнуло что-то похожее на искру. Искру нормальности. Искру их обычных, сестринских перепалок, которые были их якорем в любом, даже самом безумном, хаосе. — Но потом, — продолжила Энола, и её голос стал тише, но не менее выразительным, — я подумала: ладно. Ладно. Вампиры. Допустим. После всего, что мы пережили за последний год — я уже не знаю, чему удивляться. Серьёзно. Я дошла до той точки, когда ты можешь сказать мне, что в нашем подвале живут динозавры, и я просто пожму плечами и спрошу: «А они едят много? Нам нужно закупаться дополнительной едой? Или они питаются чем-то специфическим?» Или что в Мистик Фоллс есть призраки, которые разгуливают по улицам по ночам и пугают собак. Или что мэр города — на самом деле оборотень. Или что наш почтальон — тайный агент какого-то древнего ордена. Я просто кивну и скажу: «Ну да, логично. Почему бы и нет? В этом городе и не такое бывает». — Динозавры в подвале, — медленно, с расстановкой повторила Елена, и её губы дёрнулись в слабой, но искренней, почти неудержимой усмешке. — Ты только что сравнила моего парня-вампира — кровососущего, бессмертного, живущего уже полтора века парня-вампира — с динозаврами в подвале? — Ну, смотри, — начала загибать пальцы Энола с абсолютно серьёзным, почти профессорским лицом, словно она читала лекцию по сравнительной криптозоологии. — Во-первых: и те, и другие скрываются от людей и предпочитают не афишировать своё существование. Динозавры — потому что их считают вымершими, вампиры — потому что их считают выдумкой. Во-вторых: и те, и другие могут быть опасны, если их разозлить, но при правильном подходе оказываются вполне... терпимыми. Я предполагаю, что динозавры — терпимые, я с ними лично не знакома. Пока. В-третьих: и те, и другие любят мясо. Ну, вампиры любят кровь, а это, технически, жидкое мясо. Так что аналогия более чем уместна! Елена закатила глаза с таким драматизмом, что, казалось, её зрачки совершили полный оборот вокруг своей оси, но улыбка — та самая, настоящая, живая улыбка, которую Энола так любила и так редко видела в последнее время, — стала на её лице ещё шире. Она фыркнула — коротко, отрывисто, — и этот смех, родившийся посреди всего этого безумия, был самым прекрасным звуком, который Энола слышала за весь день. — Ну вот, — сказала Энола, и её голос мгновенно смягчился, утратил всю свою наигранную профессорскую серьёзность и стал тёплым, сестринским, почти нежным. Она перекатилась на бок и легонько толкнула Елену плечом. — Ты снова улыбаешься. Значит, не всё потеряно. Значит, мы справимся. Даже с вампирами. Даже с динозаврами в подвале. Даже с психопатами-братьями и древними проклятиями. Мы справимся. — Она сделала короткую паузу и добавила уже тише, почти шёпотом, глядя сестре прямо в глаза: — Ты справишься. Что бы ты ни решила насчёт Стефана завтра. Я в тебя верю. И я буду рядом. Всегда. Она ни при каких обстоятельствах не была мягким человеком. Она была саркастичной, колючей, отстранённой, вечно ожидающей худшего и прикрывающей свою уязвимость слоями иронии и язвительности. Но когда дело касалось людей, которых она любила — её сестры, её брата, её тёти, её друзей, — она была готова на всё, чтобы сделать их счастливыми. Даже если бы это означало принять существование вампиров. Даже если бы это означало завтра пойти в «Мистик-Гриль» и сидеть за одним столом с бессмертным кровопийцей, делая вид, что это совершенно нормальная, рядовая ситуация. Даже если бы это стоило ей жизни. Потому что Энола Гилберт, при всём своём сарказме, при всех своих стенах и защитах, при всём своём «я не умею выражать чувства», любила глубоко. Любила яростно. И когда она обещала быть рядом — она сдерживала своё обещание.

***

На следующий день — после бессонной ночи, наполненной ворочанием в кровати, бесконечными вопросами без ответов и парой кошмаров, в которых вампиры, динозавры и водили хороводы вокруг её дома, — Энола Гилберт обнаружила себя уютно, хотя и несколько напряжённо, устроившейся за небольшим круглым столиком снаружи «Мистик-Гриль», на открытой террасе, где лёгкий осенний ветерок шевелил бумажные салфетки и доносил с улицы запах прелых листьев и свежесваренного кофе. Она сидела, откинувшись на спинку стула, скрестив руки на груди и потягивая через соломинку свой неизменный «Арахисовый взрыв», и наблюдала за двумя людьми напротив с тем же отстранённым, изучающим выражением лица, с каким натуралист наблюдает за двумя редкими видами животных, пытающимися наладить коммуникацию. Елена сидела рядом с ней, прямая, как струна, нервно обхватив ладонями чашку с горячим кофе, к которому она даже не притронулась. Стефан сидел напротив них, и его поза была такой же напряжённой — плечи чуть приподняты, руки сложены на столе, пальцы нервно постукивают по деревянной столешнице. Никто не говорил. Вообще никто. Уже несколько минут — долгих, тягучих, похожих на растянувшуюся во времени патоку минут, — за их столиком царила та самая чрезвычайно неловкая, густая, почти осязаемая тишина, которая бывает только в ситуациях, когда все присутствующие знают, что разговор предстоит серьёзный, но никто не решается начать его первым. Было ясно — по тому, как Стефан то и дело бросал короткие, удивлённые, слегка растерянные взгляды на Энолу, по тому, как он чуть дольше задержал взгляд на её стакане с коктейлем, словно подсчитывая, сколько времени прошло с тех пор, как она присоединилась к ним, — что он не ожидал, что Елена приведёт с собой сестру. Вообще-то, если быть до конца честными, он надеялся, что Елена никому не расскажет. Он надеялся, что его тайна останется между ними — между ним и девушкой, в которую он был влюблён, — и что он сможет сам, в своём темпе, подобрать правильные слова, правильные объяснения, правильный подход. К несчастью для него — и к счастью для Энолы, которая не собиралась пропускать такой разговор ни за какие коврижки, — дело обстояло иначе. Хотя он не мог её винить. В конце концов, он только что обрушил на неё — на обычную, нормальную, живую девушку, которая ещё вчера верила в законы биологии, — знание о том, что мир гораздо темнее, гораздо опаснее и гораздо фантастичнее, чем она предполагала. Всё это, должно быть, так пугало их. Он помнил, каково это — быть человеком и впервые узнать о существовании вампиров. Это было... это было как землетрясение, которое разрушает все твои представления о реальности до самого основания. — Ты сказал, что всё объяснишь, — нервно начала Елена, наконец-то прерывая затянувшуюся, мучительную тишину. Её голос прозвучал тихо, но с той особой, требовательной интонацией, которая ясно говорила: она пришла за ответами и не уйдёт, пока не получит их. Она подняла свою чашку с кофе и сделала крошечный, почти символический глоток, больше для того, чтобы занять руки, чем из реальной жажды. — Я всю ночь думала об этом. Я пыталась... я пыталась осмыслить это. Я гуглила «вампир», но там — мир вымысла. Фильмы ужасов, бульварные романы, компьютерные игры, ролевые форумы. Легенды, которые противоречат друг другу. Никаких фактов. Никакой реальности. Так расскажи мне. Какова реальность? Что из того, что мы знаем о вампирах, — правда, а что — выдумка? — Я могу рассказать тебе всё, что ты хочешь знать, — сказал Стефан, и его голос прозвучал искренне, открыто, с той самой готовностью к полной, безоговорочной честности, которой так не хватало в их предыдущих разговорах. Он развернулся к ней всем корпусом и положил ладони на стол, словно показывая, что ему нечего скрывать. — Всё. Без утайки. Спрашивай о чём угодно — я отвечу. — Я знаю, что ты ешь чеснок, — заметила Елена, и это прозвучало почти как обвинение, как первый пункт в длинном списке несоответствий, который она составляла у себя в голове. — Я видела это. Собственными глазами. Ты готовил для меня куриную пармезану — кстати, спасибо за неё, было очень вкусно, — и ты добавил в соус чеснок. Настоящий, свежий чеснок. И ты ел это вместе со мной. Ты не отшатнулся, не зашипел, не рассыпался в пыль. Так что миф о том, что вампиры боятся чеснока, можно считать развенчанным. — Да, — подтвердил Стефан, и на его губах мелькнула лёгкая, едва заметная тень улыбки — той самой, которая появлялась у него всякий раз, когда Елена демонстрировала свой острый, аналитический ум. — Чеснок — это просто растение. Он не представляет для нас никакой опасности. Этот миф, как и многие другие, был придуман людьми, чтобы чувствовать себя в безопасности. Чтобы верить, что у них есть оружие против нас. — И, почему-то, солнечный свет — не проблема, — продолжала Елена, и её голос стал увереннее, громче, словно она входила во вкус этого странного допроса. Она указала на небо над их головами — бледно-голубое, с лёгкими, полупрозрачными облаками, сквозь которые пробивались мягкие лучи полуденного солнца, — и затем на Стефана, который сидел в этом самом солнечном свете без малейших признаков дискомфорта. — Ты сидишь здесь, на открытой террасе, под прямыми солнечными лучами, и ты не горишь. Не дымишься. Не рассыпаешься в прах. Ты выглядишь... нормально. Как обычный человек, который просто вышел выпить кофе. — У нас есть кольца, которые нас защищают, — ответил Стефан. Он поднял правую руку и показал им массивное, тяжёлое кольцо на среднем пальце — то самое, с тёмным, загадочно мерцающим камнем в центре, которое Энола уже заметила раньше и которое, по словам того старика на автомойке, он носил ещё в пятьдесят третьем. — Это фамильная вещь. Очень старая. В нём заключена магия — или что-то очень близкое к магии, — которая позволяет нам ходить под солнцем без вреда для себя. Без этого кольца я бы сгорел за считанные секунды. — Распятия? — спросила Энола, вступая в разговор впервые с момента их прибытия. Она оторвалась от своего коктейля и посмотрела на Стефана поверх края стакана с тем самым пронзительным, изучающим, ничего не упускающим взглядом. — Декоративные, — ответил Стефан, и в его голосе прозвучала лёгкая нотка усталой иронии. — Ещё один миф. Религиозные символы не имеют над нами никакой силы. По крайней мере, над теми из нас, кто не верит в них сам. — Святая вода? — продолжала Энола, и её бровь поползла вверх. — Пригодна для питья, — пожал плечами Стефан. — Вкус, правда, немного отдаёт металлом, но в целом — обычная вода. — Зеркала? — не унималась Энола, и теперь в её голосе звучал не просто интерес, а самый настоящий азарт — азарт исследователя, который методично проверяет каждый пункт из списка легенд. — Мифы, — покачал головой Стефан. — Мы отражаемся в зеркалах так же, как и люди. Это всё предрассудки. — Чувства? — спросила Энола, и её глаза сузились в изучающем прищуре. — Обострены, — коротко ответил Стефан. — Зрение, слух, обоняние, осязание — всё во много раз сильнее, чем у обычного человека. Я слышу твоё сердцебиение прямо сейчас. Я слышу, как кровь движется по твоим венам. Энола на мгновение замерла, переваривая эту информацию, но не позволила себе выказать страх. — Кровь? — поинтересовалась она наконец, и это слово упало на стол, как камень. Стефан замешкался. Его пальцы, до этого спокойно лежавшие на столе, чуть сжались, а взгляд на долю секунды метнулся в сторону — к Елене, словно ища у неё поддержки или, может быть, разрешения продолжать. — Приму это как «да», — сухо констатировала Энола, заметив его заминку. — Ты сказал, что не убиваешь, чтобы выжить, — объявила Елена, и её голос прозвучал мягче, чем у Энолы, но с той же настойчивостью. Она вспоминала их разговор предыдущей ночью — тот самый, в пансионе, когда он признался ей во всём. — Кровь животных поддерживает во мне жизнь, — объяснил Стефан, и его голос прозвучал спокойно, но в нём слышалась какая-то глубокая, застарелая усталость. — Я пью её, чтобы выжить. Но она не даёт мне такой силы, как человеческая кровь. Деймон... он пьёт человеческую. Поэтому он может быть очень могущественным. Быстрее, сильнее, опаснее, чем я. Человеческая кровь — это как... как наркотик для вампира. Она даёт силу, но она также меняет тебя. Делает более жестоким. Более безжалостным. — И ты позволил ему связаться с Кэролайн? — недоверчиво, гневно фыркнула Энола, и её голос сорвался на высокую, возмущённую ноту. Она подалась вперёд, её глаза вспыхнули яростью, а пальцы сжались в кулаки на столе. — Ты знал, что он такое. Ты знал, что он пьёт человеческую кровь. Ты знал, что он опасен. И ты просто... позволил ему? Ты стоял в стороне и смотрел, как он... — Заставлять Деймона чего-то не делать куда опаснее, поверь мне, — перебил Стефан, и его голос прозвучал твёрдо, но не агрессивно. Он посмотрел на Энолу прямо, не отводя взгляда, и в его глазах — этих печальных, бессмертных глазах — промелькнуло что-то похожее на искреннее сожаление. — Я пытался остановить его. Много раз. Но когда Деймону говорят «нет», он делает всё наоборот. Он из принципа, из упрямства, из желания досадить мне причиняет ещё больше вреда. Я выбрал меньшее из зол. Я знал, что он не убьёт Кэролайн. Я знал, что он... контролирует себя. В какой-то степени. — Он причинял ей боль, — выплюнула Энола сквозь стиснутые зубы, и каждое слово было пропитано ядом. — Ты видел её шею? Ты видел эти синяки? Эти следы от зубов? Ей было больно. Она плакала в тёмном саду, дрожа от страха, и не могла понять, что с ней происходит. Он причинял ей боль, Стефан. Физически. Эмоционально. И ты это допустил. — Он питался ею, — поправил Стефан, и его голос стал тише, осторожнее, словно он пытался объяснить что-то сложное, но не находил правильных слов. — Это другое. Он не... он не пытал её. Он не получал удовольствия от её боли. По крайней мере, не в этом смысле. Он использовал её как источник крови. И он мог забирать у неё воспоминания об укусах, используя форму принуждения разума. Это... это как гипноз, только сильнее. Кэролайн никогда не знала, что с ней происходило на самом деле. Она просыпалась утром, видела синяки и думала, что упала или ударилась. Она не помнила самого укуса. Она не помнила боли. И если бы он хотел убить её — если бы это входило в его планы, — он бы убил её. Поверь мне. Я видел, на что он способен, когда действительно хочет убить. Это... это совсем другое. — Это должно делать ситуацию нормальной? — рявкнула Энола, и её голос прозвучал громче, резче, заставив нескольких посетителей за соседними столиками обернуться. Её щёки пылали, а глаза горели тем самым опасным, не предвещающим ничего хорошего огнём. — То, что он мог бы убить её, но не убил, делает его поведение нормальным? То, что он стирал её память, как какой-то... какой-то хищник, который заметает следы, делает это приемлемым? Ты серьёзно сейчас пытаешься оправдать его? — Нет, — твёрдо, без колебаний сказал Стефан, и его голос прозвучал громче, чем раньше. Он посмотрел Эноле прямо в глаза, и в его взгляде была та самая абсолютная, непоколебимая честность, которая обезоруживала. — Ничто из этого не нормально. Я знаю это. Я знаю, что то, что делал Деймон, — отвратительно. Я знаю, что Кэролайн не заслужила этого. Я знаю, что я должен был сделать больше, чтобы остановить его. Но я... я не знал как. Я всё ещё не знаю как. Всё, что я могу сделать сейчас, — это следить за тем, чтобы он больше никогда не приблизился к ней. — Правда? — гневно выпалила Энола, но в её голосе уже не было прежней ярости. Теперь в нём звучала горечь. Горечь и усталость. Елена, почувствовав, что разговор достиг опасной точки кипения, быстро потянулась под столом и положила успокаивающую, тёплую руку на спину Энолы — между лопаток, туда, где всё её тело было напряжено, как натянутая струна. Она знала свою сестру. Знала, какой яростной, какой абсолютно бесстрашной защитницей она могла быть по отношению к людям, которых любила. Особенно к Кэролайн. Неважно, насколько странными, насколько запутанными, насколько далёкими от прежней дружбы были их отношения в этот последний год, — они всё равно умерли бы друг за друга. И Энола, услышав о том, что Деймон сделал с Кэролайн, была готова снова ударить кого-нибудь по лицу. Возможно, на этот раз Стефана. — Есть ли кто-то ещё, кроме тебя и Деймона? — мягко, осторожно спросила Елена, переводя разговор в более спокойное русло и продолжая гладить сестру по спине. — Другие вампиры? Здесь, в городе? Или где-то ещё? — Не в Мистик Фоллс, — покачал головой Стефан, и его голос прозвучал с оттенком облегчения от смены темы. — Уже нет. — Уже нет? — эхом отозвалась Энола, и её бровь снова поползла вверх. Она всё ещё злилась, но её любопытство — то самое нездоровое любопытство, которое она в себе культивировала, — начинало брать верх. — Было время, когда этот город был весьма осведомлён о вампирах, — медленно, с расстановкой начал Стефан, и его голос приобрёл ту самую мрачную, задумчивую интонацию, которая появлялась у него всякий раз, когда он говорил о прошлом. — Время, когда люди знали о нас. Знали, как нас найти. Как нас убить. Это было... это было плохое время. Для всех. Люди гибли. Вампиры гибли. Город был полон страха и ненависти. И это плохо кончилось для всех. Вот почему так важно, чтобы вы, ребята, никому не рассказывали о том, что узнали. Не только ради меня. Ради всех. Ради города. Если люди узнают, если они вспомнят старые страхи, старая охота может начаться снова. — Я не могу этого обещать, — покачала головой Елена, и её голос прозвучал тихо, но твёрдо. Она посмотрела на Стефана с извиняющимся, но решительным выражением лица. — Я не могу обещать, что никому не расскажу. У меня есть сестра — я уже рассказала ей. У меня есть лучшая подруга, которая видит числа и предсказывает будущее, и она заслуживает знать правду о том, что творится в этом городе. У меня есть брат, который... — Елена... — начал Стефан, но его оборвал жужжащий телефон. Энола опустила взгляд на свой мобильник, который она небрежно бросила на стол в начале встречи и о котором почти забыла, поглощённая разговором. Экран светился, и на нём одно за другим всплывали сообщения — короткие, панические, написанные заглавными буквами. Они были от Джереми. Её младшего брата, который никогда — вообще никогда, ни при каких обстоятельствах, — не писал ей, если только не случилось что-то действительно серьёзное. И содержание этих сообщений заставило её сердце пропустить удар. «S.O.S.» «Энола, ты где?» «Мне нужна помощь» «Срочно» «Не говори Елене» «Пожалуйста, только не говори Елене» «Это серьёзно» Достаточно было одного S.O.S. и трёх отчаянных «не говори Елене» — и Энола уже была на ногах. Она поднялась так быстро, что её стул отъехал назад и едва не опрокинулся. Её руки машинально, на автопилоте, начали собирать вещи — сумка, телефон. Она подняла взгляд на любопытную, слегка встревоженную пару перед собой — Елена смотрела на неё с беспокойством, Стефан с недоумением, — и нацепила на лицо своё лучшее, самое непроницаемое, самое безупречное покерное лицо. То самое, которое она оттачивала годами. — Мне нужно выполнить кое-какие поручения, — сказала она, и её голос прозвучал ровно, спокойно, абсолютно безэмоционально. — Кое-что забыла сделать. Ничего важного. Увидимся позже, ладно? — Погоди, — попытался Стефан, и в его голосе прозвучала тревога. — Ты уверена, что всё в порядке? Ты побледнела. — Не волнуйся, — перебила Энола, уже отступая от стола и закидывая сумку на плечо. Она на секунду задержалась и бросила на Стефана долгий, многозначительный взгляд. — Твой секрет в безопасности со мной. Пока что. Если только ты снова не сделаешь что-нибудь, что заставит меня пожалеть об этом. И с этими словами она развернулась и быстрым шагом направилась прочь от «Мистик-Гриля», уже набирая ответ Джереми: «Где ты? Я еду».

***

Энола подъехала к семейному дому Гилбертов, своему дому — и заглушила двигатель своего чёрного, слегка потрёпанного, но надёжного джипа, который она унаследовала от папы и который всё ещё пах его одеколоном, если принюхаться. В руке у неё был пакет с мексиканской едой из того самого круглосуточного ресторанчика на окраине, куда они с Джереми иногда сбегали по ночам, когда никто не видел, — жирные, истекающие сыром буррито, острые начос с гуакамоле и две банки ледяной колы, — который Джереми странным, почти подозрительным образом запросил в одном из своих панических сообщений. Она не стала задавать лишних вопросов по переписке — когда твой брат пишет «S.O.S.» и «привези мексиканской еды, пожалуйста, это важно», ты просто покупаешь еду и едешь домой, не тратя время на выяснение деталей. Она не торопясь, но и не мешкая — с той особой, размеренной скоростью человека, который знает, что ситуация серьёзная, но не хочет усугублять её паникой, — собрала свои вещи с пассажирского сиденья: сумку, телефон, ключи, — и вылезла из машины, хлопнув тяжёлой дверцей так, что эхо разнеслось по тихой, залитой полуденным солнцем улице. Оттуда она резво, быстро перебирая ногами, направилась к входной двери, перепрыгивая через две ступеньки крыльца, и уже на ходу начала рыться в сумке в поисках ключей. Она с трудом пыталась её отпереть — замок, как всегда, заедало, и нужно было нажать на ручку под определённым углом, одновременно поворачивая ключ, — но ей не пришлось беспокоиться об этом слишком долго, так как дверь распахнули изнутри прежде, чем она успела справиться с замком. — Наконец-то! — простонал Джереми, загоняя сестру внутрь с такой поспешностью, словно за ним гналась стая диких собак. Он практически втащил её в прихожую, захлопнул дверь, задёрнул засов и только после этого позволил себе выдохнуть. Его глаза — были широко раскрыты, а волосы растрёпаны так, словно он не спал всю ночь и несколько раз проводил по ним руками в жесте отчаяния. — Ты принесла? Пожалуйста, скажи, что ты принесла. Мне очень нужно, чтобы ты принесла. — Ага, — промурлыкала Энола, поднимая пакет с мексиканской едой на уровень его глаз и слегка встряхивая им, чтобы продемонстрировать его содержимое. Она прищурилась, изучая лицо брата с тем особым, проницательным вниманием, которое всегда предшествовало допросу. — Не хочешь рассказать мне, что, чёрт возьми, происходит и что такого срочного? Ты отправил мне сообщение с пометкой «S.O.S.», а затем ещё три с требованием ничего не говорить Елене. Что случилось? Кто-то умер? Ты кого-то убил? — Это Викки, — объявил Джереми, бросив быстрый, полный тревоги взгляд через плечо в сторону кухни, откуда доносились какие-то приглушённые, невнятные звуки — шорох, звон посуды, звук открываемого холодильника. — Ну да, — усмехнулась Энола, и её усмешка была полна той самой смеси сарказма и старше-сестринской иронии, которую она приберегала для разговоров о личной жизни брата. Она скрестила руки на груди и прислонилась плечом к стене прихожей. — Я давно хотела спросить, кстати, пока ты не начал рассылать сигналы бедствия: как у вас двоих вообще дела? Вы теперь официально вместе? Или это всё ещё та самая странная стадия «мы просто тусуемся, но я привожу её домой и мы скачем, как кролики, до утра»? — Хотел бы я знать, — вздохнул Джереми, и его вздох был полон такого искреннего, такого глубокого, такого подросткового отчаяния, что Энола почти посочувствовала ему. Он запустил пятерню в свои и без того растрёпанные волосы и продолжил, понизив голос до шёпота: — Мы вчера поссорились. Сильно. Она сказала, что я её не понимаю, что я слишком давлю, что я хочу от неё слишком многого. Она кричала, я кричал, всё было ужасно. А потом — буквально час назад — она вдруг появляется у нас на пороге без предупреждения, и начинает рыться в нашем холодильнике, как будто не ела неделю. Она съела всё, что там было — остатки пиццы, вчерашнюю пасту, полбанки солёных огурцов, йогурт, который Дженна купила себе на завтрак. Всё. Вот почему… — он выхватил пакет с едой из рук сестры, как утопающий хватается за спасательный круг, — я попросил тебя привезти это. Ей нужно поесть. Срочно. — Что с ней происходит? — в замешательстве нахмурилась Энола, и её брови сошлись на переносице. Она отлипла от стены и выпрямилась, мгновенно переключившись из режима «саркастичная сестра» в режим «серьёзный аналитик». Вся эта ситуация — внезапное появление, дикий голод, паника Джереми — начинала ей что-то смутно напоминать. — Я не знаю, — признался Джереми, и его голос прозвучал беспомощно, по-детски, с той особой, отчаянной интонацией, которая бывает у людей, столкнувшихся с чем-то, что они не могут ни понять, ни контролировать. — Мне кажется, она что-то приняла. Какой-то наркотик. Что-то серьёзное. Но она не говорит мне, что именно. Я спрашивал — она отмахивается. Я пытался её успокоить — она кричит. Она умирает с голоду — в смысле, буквально умирает с голоду, ты бы видела, как она съела те солёные огурцы, это было страшно. У неё ноют дёсны — она всё время трогает их языком и морщится. Она чувствительна к звуку и свету — поэтому она задёрнула все шторы и ходит в солнцезащитных очках. И она... она не похожа на себя. Я не знаю, что делать, Нола. Я правда не знаю. Энола медленно, очень медленно кивнула, и в её голове начали складываться кусочки пазла — те самые, которые она собрала всего час назад в «Мистик-Гриль», сидя напротив Стефана Сальваторе и слушая его лекцию о вампирской физиологии. Обострённые чувства. Чувствительность к свету и звуку. Голод. Ноющие дёсны. Кровь. Джереми и не догадывался — он не мог догадываться, он не сидел за одним столом с вампиром и не узнавал правду о том, как люди превращаются в бессмертных кровопийц, — что Энола уже разобралась. Уже поняла. Уже сложила два и два и получила в ответ то самое, невозможное, пугающее число. Всё, что он упомянул, — все эти симптомы, все эти странности, — было именно тем, о чём она узнала всего час назад. О вампирах. О перевоплощение. О том, что происходит с человеком, когда его кровь выпивают, а затем дают ему испить крови вампира в ответ. Викки не была под кайфом. Викки превращалась. — Мы разберёмся, — твёрдо, спокойно, с той самой уверенной интонацией, которую она использовала, когда нужно было успокоить паникующего брата, сказала Энола. Она положила руку ему на плечо и слегка сжала, заставляя его посмотреть ей в глаза. — Я обещаю тебе, Джереми. Мы разберёмся. С ней всё будет в порядке. — То же я сказал и Мэтту, — сообщил Джереми, и его голос прозвучал с лёгким, почти незаметным оттенком гордости, словно он сделал что-то правильное и ждал одобрения. — Мэтту? — моргнула Энола, и её рука, лежавшая на плече брата, замерла. Её глаза расширились, а лицо приняло выражение абсолютного, неприкрытого, почти комичного недоумения. — Какому Мэтту? Мэтту Доновану? Брату Викки? Тому самому Мэтту, который встречался с Еленой и до сих пор, кажется, не до конца её отпустил? — Ну, я позвонил ему, — пожал плечами Джереми, явно не понимая, почему сестра смотрит на него так, словно он только что объявил, что пригласил на ужин президента. — Зачем... — медленно, с расстановкой, словно пытаясь сохранить остатки самообладания, прошептала Энола, и её голос опустился до опасного, почти угрожающего шёпота, — зачем ты это сделал? — Она легонько, но весьма ощутимо ударила его ладонью по плечу — не больно, но достаточно, чтобы выразить всю степень её недоумения. — Ай! — зашипел Джереми, потирая ушибленное место и глядя на сестру с выражением оскорблённой невинности. — За что?! Потому что он её брат, вот зачем! Потому что она — его семья, и он имеет право знать, что с ней что-то не так! Что я, по-твоему, должен был сделать? Просто стоять и смотреть, как она сходит с ума, и никому не говорить? — Серьёзно? — простонала Энола, и её голос прозвучал с тем самым вселенским отчаянием, которое бывает у людей, осознавших, что ситуация только что стала в десять раз сложнее, чем была минуту назад. Она прижала ладонь ко лбу и закрыла глаза, словно пытаясь силой мысли отменить произошедшее. — Ты позвонил Мэтту. Мэтту Доновану. Который встречался с Еленой. Который всё ещё, возможно, испытывает к ней чувства. Который теперь придёт сюда, в наш дом, и увидит свою сестру в этом состоянии, и начнёт задавать вопросы, на которые у нас нет ответов — по крайней мере, тех ответов, которые мы можем ему дать. Ты позвонил Мэтту. — Я что, не должен был ему звонить? — в недоумении спросил Джереми, и его лицо приняло то самое растерянное, обиженное выражение, которое бывает у людей, искренне считавших, что они поступили правильно, и внезапно осознавших, что, возможно, они ошибались. — Нет! — рявкнула Энола, и её голос прозвучал громче, чем она планировала, эхом разносясь по прихожей. Она тут же понизила голос, бросив быстрый взгляд в сторону кухни, чтобы убедиться, что Викки их не слышит. — Нет, Джереми, ты не должен был ему звонить! Не сейчас! Не в такой ситуации! Ты должен был сначала поговорить со мной! — Почему нет? — удивился Джереми, и в его голосе прозвучала та самая упрямая, подростковая, требующая объяснений интонация, которая всегда выводила Энолу из себя. — Почему я не должен был звонить брату девушки, с которой что-то явно не так? Что в этом плохого? Энола открыла рот, чтобы ответить — чтобы выдать длинную, язвительную, полную сарказма тираду о том, как его неспособность думать на два шага вперёд только что усложнила им жизнь в десять раз, и о том, что теперь им придётся объяснять Мэтту то, чего он знать не должен, и о том, что вся эта ситуация с вампирами и так была достаточно хреновой, — но её прервали. Викки Донован выглянула из кухни, и её лицо — бледное, осунувшееся, почти серое в полумраке прихожей, — украшали большие, тёмные, скрывающие пол-лица солнцезащитные очки, которые она нацепила даже здесь, в доме с задёрнутыми шторами. Она была болезненно бледной — такой бледной, какой Энола не видела её никогда, даже в самые худшие времена, — и двигалась медленно, осторожно, словно каждое движение причиняло ей боль. Она позволила своему взгляду, скрытому за тёмными стёклами, привыкнуть к полумраку прихожей, и её пальцы, тонкие и дрожащие, вцепились в дверной косяк, словно без этой поддержки она могла упасть. — У вас тут всё в порядке? — поинтересовалась Викки, и её голос прозвучал хрипло, надтреснуто, с той особой, болезненной интонацией, которая бывает у людей, борющихся с сильной мигренью. — Да! — слишком быстро, слишком громко, слишком фальшиво закивал Джереми, и его лицо мгновенно преобразилось из растерянного в притворно-беззаботное. Он бросил быстрый, предупреждающий взгляд на сестру — «пожалуйста, не говори ничего такого, что может её расстроить», — и поднял пакет с едой, демонстрируя его Викки. — Да, ага, всё идеально. Просто замечательно. Лучше не бывает. Смотри, что Нола принесла! Твои любимые буррито, с двойной порцией сыра, как ты любишь, и начос, и гуакамоле, и кола. Всё, что ты просила. — А-а-а! — ухмыльнулась Викки, и её лицо, несмотря на болезненную бледность и тёмные очки, озарилось почти детской, искренней радостью. Она буквально подскочила на месте — то самое движение, которое должно было выглядеть энергичным, но вместо этого выглядело слегка нескоординированным, словно её тело ещё не привыкло к новым ощущениям. — Спасибо! Спасибо тебе огромное! Ты даже не представляешь, как я голодна! — Ага, — буркнула Энола, глядя, как она, схватив пакет с едой обеими руками и прижимая его к груди, словно величайшее сокровище, вприпрыжку — в буквальном смысле вприпрыжку, как маленькая девочка, получившая долгожданный подарок, — несётся обратно на кухню. — Без проблем. Всегда пожалуйста. Она проводила Викки взглядом, и её глаза — ореховые, проницательные, видящие то, что другие упускали, — заметили всё. То, как Викки двигалась — слишком быстро, слишком резко, с той особой, почти неестественной грацией, которая была не свойственна обычному человеку. То, как она вцепилась в пакет с едой, словно от этого зависела её жизнь. То, как она облизнула губы, глядя на буррито, словно ожидала чего-то... другого. Энола перевела взгляд на Джереми, который смотрел на дверь кухни с выражением глубокой, искренней, совершенно беспомощной любви, и почувствовала, как её сердце сжалось. У неё будет серьёзный разговор со Стефаном. Очень серьёзный. Потому что если то, о чём она думала, было правдой, — а она была почти уверена, что это правда, — то Викки Донован нуждалась не в буррито. Ей нужна была кровь. И им всем нужно было понять, что делать с этим, пока не стало слишком поздно.

***

— Где она? — Мэттью Донован ворвался в дом Гилбертов с такой силой, что входная дверь ударилась о стену прихожей и жалобно задрожала на петлях, а его голос — низкий, требовательный, полный старше-братской ярости и страха, смешанных в один взрывоопасный коктейль, — разнёсся по всему первому этажу. Он не стал ждать приглашения, не стал тратить время на вежливые приветствия или светские расспросы. Его глаза — голубые, такие же, как у Викки, но сейчас потемневшие от тревоги, — бешено обшаривали пространство в поисках сестры. Он не терял времени ни на секунду, даже не снял куртку, и его шаги были тяжёлыми, размашистыми, полными решимости, когда он последовал за Джереми, который молча, с побелевшим от напряжения лицом, провёл его через прихожую и дальше, в сторону кухни. Там, за старым кухонным столом, который помнил ещё те времена, когда их мама пекла по воскресеньям свои фирменные блинчики, сидела Энола Гилберт. Перед ней стоял высокий, запотевший стакан свежего, только что налитого лимонада — она приготовила его себе в тщетной, отчаянной попытке создать видимость нормальности посреди всего этого хаоса, — но она даже не притронулась к нему. Её поза была напряжённой, спина — прямой, а глаза — были устремлены вниз, в сторону пола. Мэтт позволил своему взгляду последовать за её взглядом, и то, что он увидел, заставило его сердце пропустить удар, а затем забиться с удвоенной, утроенной скоростью. Викки. Его младшая сестра. Она сидела прямо на холодном кафельном полу кухни, скрестив ноги по-турецки и сгорбившись, словно бездомная, которую пустили погреться. Перед ней стояла почти опустошённая форма для пирога — того самого вишнёвого пирога, который Дженна испекла два дня назад и который должен был растянуться на неделю, — и она запихивала в рот ложку за ложкой, жадно, неаккуратно, почти животно, не заботясь о том, что крошки падают на её джинсы, а вишнёвая начинка размазывается по подбородку. Время от времени она запивала это долгим, шумным глотком пепси прямо из двухлитровой бутылки, которую она, судя по всему, достала из холодильника и даже не потрудилась перелить в стакан. Мэтт никогда не видел свою сестру такой. Никогда. Даже в её самые худшие, самые тёмные, самые наркотические дни. Его прищуренные глаза — полные боли, непонимания и растущего, леденящего душу страха — медленно переместились обратно к Джереми в поисках ответов, объяснений, хоть чего-нибудь, что могло бы оправдать эту картину. — Что она приняла? — спросил он, и его голос прозвучал низко, опасно, с той самой сдерживаемой яростью, которая бывает у людей, готовых вот-вот взорваться, но из последних сил пытающихся сохранить контроль. — Что за дрянь она употребила на этот раз? Это что-то новое? Что-то хуже, чем обычно? Говори, Джереми. — Я... я не знаю, — заикался Джереми, и его голос дрожал, срывался, ломался на высоких нотах. Он переводил беспомощный взгляд с Мэтта на Викки, с Викки на Энолу, и обратно, и его лицо выражало ту самую смесь вины, страха и отчаяния, которая бывает у людей, оказавшихся в ситуации, которую они не могут контролировать. — Она появилась здесь два часа назад. Я не знаю, что она приняла. Она не говорит мне. Она вообще почти ничего не говорит. Мэтт на секунду закрыл глаза, сделал глубокий, успокаивающий вдох — тот самый, которому его научил школьный психолог после того, как Викки впервые попала в больницу с передозировкой, — и медленно, осторожно, словно приближаясь к испуганному зверьку, присел на корточки перед сестрой. Он двигался плавно, без резких жестов, без осуждения в глазах. Его лицо смягчилось, и на нём появилась та самая нежная, заботливая, почти материнская улыбка, которую он приберегал исключительно для неё. — Эй, Вик, — позвал он мягко, и его голос прозвучал как тёплое одеяло, которым укутывают продрогшего ребёнка. Он медленно, очень медленно протянул руку и так же осторожно, словно она была сделана из тончайшего фарфора, снял солнцезащитные очки с её лица. Под ними её глаза были красными, воспалёнными, с расширенными до предела зрачками, которые болезненно сжались даже в тусклом свете кухни. — Как ты? Скажи мне правду. Пожалуйста. — Нехорошо, Мэтти, — пробормотала Викки голосом, отдалённо напоминающим капризного, смертельно уставшего, измученного ребёнка, который не понимает, что с ним происходит, и хочет только одного — чтобы это прекратилось. Её губы дрожали, а глаза наполнились слезами. — Мне больно. Везде. Всё болит. Свет, звук, даже твой голос — всё причиняет мне боль. — Ладно, — Мэтт кивнул, и его голос оставался мягким, успокаивающим, хотя внутри он чувствовал, как его сердце разрывается на части. — Где болит? Покажи мне. Скажи, и я попробую помочь. — Дёсны. Челюсть болит, — прошептала Викки на грани слёз, и её пальцы машинально потянулись ко рту, касаясь ноющих дёсен, словно пытаясь нащупать что-то, что было скрыто под поверхностью. — Дёсны — у меня что-то в дёснах, и это болит. Как будто там что-то растёт. Что-то острое. Я не знаю, что это. Энола, сидевшая за столом и до этого сохранявшая каменное, непроницаемое выражение лица, почувствовала, как её сердце ухнуло куда-то вниз. Что-то растёт в дёснах. Она знала, что это. Она слышала об этом всего час назад. Клыки. У Викки росли клыки. — Ладно, ну... — начал Мэтт, протягивая руку, чтобы помочь ей подняться с холодного пола. — Давай отвезём тебя домой, хорошо? Я уложу тебя в кровать, задёрну шторы, позвоню доктору Стивенсу, и мы... — Нет! — Викки резко, почти агрессивно отмахнулась от его руки, и её голос сорвался на истеричный, полный паники крик. Слёзы уже текли по её щекам, оставляя влажные дорожки на бледной коже. — Нет, нет, нет. Просто оставь меня в покое. Пожалуйста. Я не хочу домой. Я не хочу к врачу. Я просто хочу... я просто хочу, чтобы это прекратилось. — Ну же, Вик, — нахмурился Мэтт, и его голос стал твёрже, настойчивее, но всё ещё полным любви. — Не будь такой. Ты не можешь оставаться здесь, на полу чужой кухни. Ты моя сестра. Я забочусь о тебе. Давай отвезём тебя домой, где ты сможешь отдохнуть. — Просто выключите это! — вдруг рявкнула Викки, и её голос — громкий, пронзительный, полный боли и ярости, — разнёсся по кухне, заставив всех вздрогнуть. Она схватилась за голову обеими руками и зажмурилась так сильно, что на лбу проступили морщины. — Выключить что? — спросила Энола с явным, нескрываемым, почти осязаемым раздражением в голосе. Она сидела за этим столом уже час — целый час, — наблюдая за тем, как Викки Донован поглощает содержимое их холодильника, и ожидая ответа от Елены, которой она написала уже, кажется, миллиард сообщений и которая до сих пор не соблаговолила ответить. Её терпение — и без того не бесконечное — подошло к концу. Ей надоело развлекать Викки. Ей надоело видеть, как её младший брат смотрит на свою девушку с этим душераздирающим, беспомощным выражением лица. Ей надоело всё это. — Разговоры! — рявкнула Викки, и её голос сорвался на визг. — Эту болтовню, эти голоса, этот шёпот — я слышу всё! Я слышу, как бьётся ваше сердце. Я слышу, как кровь течёт по вашим венам. Я слышу всё, и это слишком громко! Просто выключите это! Сделайте тишину! Пожалуйста! Она резко, одним слитным движением вскочила на ноги — с той самой неестественной, почти пугающей скоростью, — и влетела в гостиную, словно ураган. Все последовали за ней по пятам: Мэтт — с сердцем, разрывающимся от страха за сестру, Джереми — с лицом, полным вины и отчаяния, и Энола — с мрачной, леденящей душу уверенностью в том, что всё вот-вот станет ещё хуже. Викки замерла у входа в гостиную, резко остановившись, словно наткнувшись на невидимую стену, и её глаза — красные, воспалённые, с расширенными зрачками — расширились ещё больше от того, что показывали по телевизору, который кто-то забыл выключить. — Три тела были найдены мёртвыми в том, что полиция считает неудачной наркосделкой, — вещал с экрана Логан Фелл, и его лицо — то самое, которое когда-то разбило сердце Дженны, — выражало притворную, профессиональную озабоченность. За его спиной мелькали кадры с места происшествия: жёлтая полицейская лента, люди в форме, очертания носилок, укрытых белыми простынями. — Личности тел ещё не установлены, и полиция просит всех, кто обладает какой-либо информацией, связаться с департаментом шерифа. Они были обнаружены ранее сегодня утром на старом кладбище Мистик Фоллс... — Это там мы были прошлой ночью, — осознал Джереми, и его голос прозвучал тихо, потрясённо, словно он только что сложил два и два и получил ответ, который ему совершенно не нравился. Он смотрел на экран с выражением растущего, леденящего душу ужаса. — Мы? — переспросила Энола, и её голос прозвучал резко, требовательно. Она повернулась к брату и посмотрела на него с тем самым пронзительным, ничего не упускающим взглядом, который всегда предшествовал серьёзному допросу. — Что значит «мы»? Ты был там? С ней? На старом кладбище? Ночью? — Я думал, мы договорились: никаких тяжёлых наркотиков, — продолжила она, и её голос стал твёрже, холоднее, с той самой стальной интонацией, которая появлялась у неё, когда она была на грани того, чтобы позвонить Дженне и рассказать ей всё. — Я только курил травку, клянусь! — стал защищаться Джереми, поднимая руки в жесте «я не виноват». Его голос дрожал, а глаза бегали, пытаясь избежать прямого взгляда сестры. — Я не прикасался ни к чему другому. Я даже не знал, что она что-то приняла. Она ушла куда-то в темноту, и я... я думал, ей просто нужно побыть одной. — Что случилось, Вик? — обеспокоенно, почти умоляюще спросил Мэтт, делая шаг к сестре и пытаясь заглянуть ей в глаза. — Что случилось прошлой ночью на кладбище? Ты что-то видела? Ты что-то сделала? Пожалуйста, поговори со мной. Викки не ответила. Она стояла, замерев перед экраном, и её лицо было бледным, как полотно. Её губы беззвучно шевелились, словно она пыталась что-то вспомнить — или пыталась что-то забыть. — Я звоню копам, — решительно, без колебаний объявил Мэтт, доставая телефон из кармана. — Она что-то знает. Она была там. Если она видела что-то, что может помочь... — Нет! — отчаянно, истерично замотала головой Викки, вцепляясь Мэтту в руку с такой силой, что его пальцы побелели. Она вцепилась в него, как утопающий хватается за соломинку, и её глаза — красные, полные слёз, полные ужаса, — молили его не делать этого. — Нет. Не надо. Пожалуйста, Мэтти. Ты не понимаешь. Ты ничего не понимаешь. Не звони им. Не надо. — Что случилось после того, как я ушёл прошлой ночью, Вик? — попытался Джереми, делая осторожный шаг к ней. Его голос был мягким, умоляющим, полным любви и страха. — Пожалуйста, расскажи мне. Расскажи нам. Мы хотим помочь тебе. Но в ответ он получил лишь резкий, неожиданный, полный ярости толчок от своей девушки. Это не было похоже на обычный толчок — это было похоже на удар. Викки оттолкнула его с такой неестественной, нечеловеческой силой, что Джереми отлетел назад, словно тряпичная кукла, и рухнул на пол, ударившись спиной о ножку дивана. Звук его падения — глухой, тяжёлый, болезненный — эхом разнёсся по гостиной. — Какого чёрта с тобой не так?! — прорычала Энола, и её голос сорвался на яростный, полный гнева крик. Она грубо, без церемоний протиснулась мимо Викки, едва не задев её плечом, и бросилась к брату, опускаясь на колени рядом с ним и помогая ему подняться на ноги. Он был бледным, потрясённым, но, кажется, целым. — Ты в порядке? Джереми, ты в порядке? Она тебя не поранила? — Я в порядке, — пробормотал Джереми, но его голос дрожал, а руки тряслись. — Что здесь происходит? — поинтересовалась Елена, входя в комнату через входную дверь — она только что вернулась, наконец-то, — и за её спиной, следуя за ней по пятам, как безмолвная, мрачная тень, шёл Стефан. Его лицо было напряжённым, а глаза — теми самыми, которые видели слишком много за полтора века, — мгновенно оценили обстановку. — Елена, наконец-то! — фыркнула Энола, и в её голосе прозвучала та самая смесь облегчения и раздражения, которая бывает у людей, которые ждали подмоги слишком долго. Она всё ещё стояла рядом с Джереми, держа его за руку и проверяя, нет ли у него синяков. — Я писала тебе, типа, миллиард раз! Где ты была?! У нас тут чрезвычайная ситуация! — Прости, — нахмурилась Елена, и её лицо приняло искренне виноватое выражение. — У меня не было сигнала. Мы были за городом. Я не получила твои сообщения, пока мы не подъехали ближе. Что случилось? Почему Викки... Она не закончила фразу, потому что Стефан внезапно, резко, без предупреждения выбросил руку вперёд, заслоняя собой и Елену, и Энолу с Джереми. Его глаза — были прикованы к Викки. — Ребята, отойдите, — быстро, твёрдо, не терпящим возражений тоном предупредил он, оттесняя их за свою спину и занимая своё место перед девушкой. Его поза была напряжённой, как у хищника перед прыжком, но его голос, когда он заговорил с Викки, стал мягким, успокаивающим, почти гипнотическим. — Викки, посмотри на меня. Сосредоточься на моём голосе. Ты будешь в порядке. Всё будет в порядке. Я обещаю. Ты справишься. Он повернулся к Джереми и Мэтту, и его голос снова стал строгим, командирским: — Парни, отведите её наверх, в спальню. Уложите в кровать. Задёрните шторы — все, до единой. Выключите свет. Сделайте комнату как можно темнее. И не оставляйте её одну. С ней всё будет хорошо. Джереми и Мэтт, обменявшись короткими, растерянными, но полными решимости взглядами, кивнули и осторожно, с двух сторон, взяли Викки под руки. Она больше не сопротивлялась — она словно обессилела, выдохлась, и теперь позволяла вести себя, как ребёнок, который наконец-то согласился, чтобы его уложили спать. — Итак, — начала Энола, скрещивая руки на груди и глядя на Стефана с тем самым пронзительным, требовательным, не терпящим увиливаний взглядом, когда шаги Джереми, Мэтта и Викки стихли на лестнице. Она стояла посреди гостиной, всё ещё тяжело дыша после пережитого, и её глаза — ореховые, проницательные, ничего не упускающие — буравили вампира насквозь. — Полагаю, с ней не всё будет хорошо. Я права? — Ты знаешь, что с ней не так? — спросила Елена, и её голос прозвучал тихо, приглушённо, словно она боялась, что Викки может услышать её даже сквозь стены. Она переводила взгляд с Энолы на Стефана и обратно, и в её глазах читался растущий, леденящий душу страх. — Да, — мрачно, коротко, без каких-либо попыток смягчить удар подтвердил Стефан. — Ну? — наседала Энола, и её голос прозвучал резко, требовательно. Она не была настроена ждать. Не сейчас. Не после того, что она только что видела. — У нас тут не так много времени, Стефан. Моему брату только что прилетело от его собственной девушки с силой, которая не свойственна обычному человеку. Она слышит сердцебиение. Она не выносит света. Она сожрала весь наш холодильник и всё ещё голодна. Так что давай, выкладывай. Что с ней происходит? — Она перевоплощается, — неохотно, с трудом, словно каждое слово причиняло ему боль, сообщил Стефан. Он посмотрел на сестёр по очереди, и в его глазах была та самая глубокая, вселенская печаль, которая, казалось, была его вечным спутником. — Перевоплощается в кого? — тупо, непонимающе спросила Елена, и её брови сошлись на переносице в выражении искреннего, глубокого недоумения. Она перевела взгляд с Стефана на Энолу, ожидая объяснений. — В пасхального кролика, — безжизненно, с той самой убийственно-саркастической интонацией, которая была её защитным механизмом, произнесла Энола. Елена уставилась на неё с абсолютно сбитым с толку, ничего не понимающим взглядом. Энола вздохнула и закатила глаза. — В вампира, Елена. Она превращается в вампира. Очевидно же. Об этом кричат все симптомы. Я поняла это ещё час назад, когда Джереми описал мне, что с ней происходит. У меня просто не было подтверждения. — Что? — ахнула Елена, и её рука взметнулась ко рту, прикрывая приоткрытые в шоке губы. Она резко обернулась к Стефану, ища в его глазах опровержения — хоть какого-то, хоть малейшего, хоть самого крошечного намёка на то, что Энола ошибается. Но его глаза — печальные, виноватые, полные боли — не давали ей того, что она искала. — Это правда? Викки становится... вампиром? — Должно быть, Деймон добрался до неё, — тихо произнёс Стефан. Он на мгновение прикрыл глаза, устало провёл ладонью по волосам и тяжело выдохнул. — Это... очень похоже на него. Иногда он обращает людей. Не потому что хочет подарить им вечную жизнь. Просто в такие моменты ему всё равно, что будет с ними дальше. Или он пытается что-то доказать самому себе. Он перевёл взгляд на Энолу, и в его глазах не осталось ничего, кроме тревоги. — Она сейчас в перевоплощается. Её сердце уже остановилось, но она ещё не стала вампиром окончательно. Это самая первая стадия обращения. — Как... как это происходит? — едва слышно спросила Елена. Её голос дрожал, а взгляд метался между Стефаном и Энолой. — Что должно случиться, чтобы... чтобы она завершила обращение? Стефан помедлил всего секунду. — Ей нужна человеческая кровь, — тихо ответил он. — Не кровь животных и не донорская из пакета. Свежая человеческая кровь. Только она завершает переход. Повисла тяжёлая тишина. — У неё есть время до завтрашнего вечера, — продолжил Стефан, стараясь говорить ровно. — Если она выпьет человеческую кровь, то окончательно станет вампиром. Если нет... она умрёт. На этот раз уже навсегда. В гостиной повисла тишина — тяжёлая, густая, почти осязаемая, нарушаемая только тихим тиканьем часов на каминной полке и приглушёнными голосами Джереми и Мэтта, доносящимися сверху. Энола стояла, замерев, и в её голове крутилась одна-единственная, пугающая мысль: это сделал Деймон. Он не просто издевался над Кэролайн. Он обратил Викки. И теперь у них было меньше суток, чтобы решить, как спасти девушку, которую они даже не знали толком, — или как объяснить её брату и её парню, что они не смогли её спасти.

***

Энола опиралась бедром о прохладную, покрытую старым, потрескавшимся ламинатом кухонную стойку, скрестив руки на груди и задумчиво покусывая нижнюю губу — привычка, которая появлялась у неё всякий раз, когда она пыталась решить нерешаемую задачу. Рядом с ней, прислонившись спиной к холодильнику и глядя в пространство с выражением мрачной, вселенской усталости на лице, стоял Стефан Сальваторе. Его поза была напряжённой, а пальцы машинально крутили фамильное кольцо на среднем пальце — тот самый нервный жест, который Энола уже начала за ним замечать. Елена, в свою очередь, не могла стоять на месте — она мерила шагами кухню взад-вперёд, от стола до плиты, от плиты до раковины, и её босые ноги бесшумно ступали по холодному полу, а руки то скрещивались на груди, то взлетали в воздух в жесте отчаяния, то нервно теребили край футболки. Тишину нарушало только тихое тиканье старых настенных часов, которые отсчитывали секунды с безжалостной, неумолимой методичностью, и приглушённые голоса, доносившиеся со второго этажа, где Джереми и Мэтт сидели с Викки. Ситуация была проста — до ужаса, до леденящего душу абсурда проста, — и одновременно катастрофически сложна. Если Викки Донован не выпьет человеческую кровь в течение двадцати четырёх часов, она умрёт. Окончательно. Бесповоротно. Её тело, уже начавшее трансформацию, уже изменившееся на каком-то фундаментальном, клеточном уровне, отторгнет само себя и просто... остановится. Проблема — и это была та самая проблема, которая заставляла Энолу покусывать губу, а Елену мерить шагами кухню, — была в том, что никто из них не знал, когда именно Викки вошла в переход. Когда Деймон — а это наверняка был он, кто же ещё, — выпил её кровь и заставил её испить его крови в ответ. Это могло случиться прошлой ночью, когда она была на кладбище. Или позапрошлой ночью. Или сегодня утром. Или в любой момент за последние несколько дней. Без этой критически важной информации они блуждали в темноте, и Викки могло оставаться жить от двадцати часов — целых двадцати часов, за которые они могли бы что-то придумать, — до двух. Всего двух часов. А может, и меньше. — У неё может быть всего несколько часов, — сообщил Стефан, и его голос прозвучал глухо, мрачно, словно он озвучивал мысли, которые все они боялись произнести вслух. Он оторвал взгляд от пола и посмотрел сначала на Елену, потом на Энолу, и в его глазах была та самая глубокая, застарелая печаль, которая, казалось, была его вечным спутником. — Если Деймон обратил её прошлой ночью, у неё есть время до завтрашнего утра. Если раньше — то меньше. Мы не можем знать наверняка, пока она не начнёт проявлять более явные признаки. — Она сейчас наверху с ним, — резко, почти истерично прошептала Елена, останавливаясь посреди своего бесконечного маршрута и глядя на Стефана с тем самым выражением лица, которое бывает у старших сестёр, когда их младшие братья оказываются в опасности. — С Джереми. Она наверху с моим младшим братом, Стефан. А вдруг она снова его толкнёт? Вдруг она потеряет контроль? Ты видел, что она сделала в гостиной. Она отбросила его, как пушинку. А если в следующий раз будет хуже? — Всё нормально, — объявил Стефан, и его голос прозвучал твёрдо, успокаивающе, с той особой, гипнотической уверенностью, которая была свойственна ему, когда он пытался успокоить паникующих людей. Он оторвался от холодильника и сделал шаг к Елене, сокращая расстояние между ними. — Она пока не знает, что с ней происходит. Она напугана. Она дезориентирована. Но она всё ещё частично человек. Она не причинит ему вреда намеренно. Прямо сейчас её тело просто... реагирует. Защищается. Она ещё не вампир. Она даже не понимает, что с ней. — А когда она узнает? — потребовала Елена, и её голос прозвучал громче, резче, с той самой требовательной интонацией, которая появлялась у неё, когда она чувствовала, что ответы, которые ей дают, недостаточно полны. — Когда она поймёт, что превращается в... в кровососущего монстра? Когда она осознает, что должна убить кого-то, чтобы выжить? — Прямо сейчас она ничего не помнит, — коротко, почти клинически объяснил Стефан. — Это часть перевоплощение.. После того как вампир выпивает твою кровь и даёт тебе свою, наступает период... амнезии. Защитный механизм. Часть её всё ещё человек — та часть, которая ест пирог, пьёт пепси и плачет на плече у брата. Но постепенно, чем глубже она заходит в перевоплощении, воспоминания начнут возвращаться. Она вспомнит укус. Вспомнит того, кто её укусил. Вспомнит вкус крови — его крови, своей крови. И тогда — когда она всё вспомнит и всё поймёт, — она поймёт, что должна сделать выбор. Пить или не пить. Жить или умереть. — Тот же выбор, который сделал ты? — с горечью спросила Елена, и её голос дрогнул, сорвавшись на высокую, полную боли и обвинения ноту. Она посмотрела на Стефана — на этого бессмертного, вечно юного, вечно печального вампира, который сидел на её кухне и рассказывал ей о смерти и выборе, — и в её глазах блеснули слёзы. Она не дала ему шанса ответить. Она просто покачала головой в явном, нескрываемом гневе — гневе, смешанном с болью, страхом и глубоким, щемящим разочарованием, — и вылетела из комнаты, оставив за собой лишь эхо шагов и тишину. Энола проводила сестру взглядом, затем медленно, очень медленно повернула голову к Стефану. В кухне повисла та самая неловкая, густая тишина, которая бывает после ссоры, когда никто не знает, что сказать. — Проблемы в раю? — поинтересовалась она, и её голос прозвучал с той самой смесью сарказма и искреннего любопытства, которая была её фирменным стилем. — Что-то вроде того, — вздохнул Стефан в поражении, проводя рукой по волосам. Он выглядел... усталым. Не физически — физически вампиры не уставали, — а как-то иначе, глубже. Словно груз его прошлого, его выбора, его бессмертия только что стал немного тяжелее. Он быстро, почти поспешно сменил тему, залезая в карман своей куртки и вытаскивая оттуда что-то маленькое, блестящее, серебряное. Это было ожерелье — изящное, тонкой работы, с кулоном в виде полумесяца, который мерцал в тусклом свете кухонных ламп, словно кусочек лунного света, пойманный в серебро. — Я принёс тебе это. — Зачем? — выгнула бровь Энола, глядя на вампира перед собой с откровенным, неприкрытым скепсисом. Она не взяла ожерелье сразу — вместо этого она скрестила руки на груди и посмотрела на него с выражением «я-жду-объяснений-и-они-должны-быть-очень-хорошими». — Что это? Зачем оно мне? И с какой стати ты даришь мне украшения? У нас тут, вообще-то, кризисная ситуация — девушка превращается в вампира, моя сестра злится на тебя, мой брат наверху с потенциально опасным новообращённым. А ты раздаёшь ожерелья. Не получилось с моей сестрой, так ты решил удовольствоваться мной? — Что? Нет! — отчаянно, почти панически замотал головой Стефан, и его лицо приняло то самое растерянное, слегка испуганное выражение, которое бывает у людей, когда они пытаются сделать что-то хорошее, а их обвиняют в скрытых мотивах. — Нет, Энола, это совсем не то, что ты подумала. Я не... я люблю Елену. Я не пытаюсь... — Расслабься, — усмехнулась Энола, и её усмешка была широкой, искренней, полной того самого озорного, дьявольского веселья, которое появлялось у неё всякий раз, когда ей удавалось выбить кого-то из колеи. Она протянула руку и забрала ожерелье из его пальцев, взвешивая его на ладони. — Я просто шучу. Ты слишком серьёзный, вампир. Тебе нужно научиться распознавать сарказм, если ты собираешься проводить время с этой семьёй. — Она поднесла кулон ближе к глазам, разглядывая его с интересом художника. — Красивая вещь. Очень тонкая работа. Ты знал, что полумесяц символизирует плодородие и женственность? Или ты просто выбрал его, потому что он выглядит круто? — Правда? — промурлыкал Стефан, и в его голосе прозвучала та самая мягкая, заинтересованная интонация, которая появлялась у него всякий раз, когда кто-то рассказывал ему что-то, чего он не знал. Он слегка наклонил голову набок, и на его губах появилась лёгкая тень улыбки. — Я не знал. Я просто... подумал, что он тебе подойдёт. Ты хочешь детей? В будущем, я имею в виду. Когда-нибудь. — Пока не знаю, — пожала плечами Энола, и её голос прозвучал задумчиво, почти философски. Она застегнула ожерелье-полумесяц на своей шее — тонкая серебряная цепочка легла на ключицы, а кулон уютно устроился в ямке между ними, словно всегда там был. — Зависит от того, чего захочет мой партнёр. Или партнёрша. Или партнёры — кто знает, как сложится жизнь. Хотя, полагаю, я была бы не против в любом случае. Дети — это... это как маленькие произведения искусства, которые ты создаёшь вместе с кем-то. По-моему, это звучит довольно круто. — Она опустила взгляд на кулон, потом снова на Стефана. — Так, а что за повод? Ты всем раздаёшь украшения или я особенная? — В этом ожерелье есть трава под названием вербена, — коротко, деловито объяснил Стефан, возвращаясь к своему серьёзному, немного настороженному тону. — Она спрятана внутри кулона, в маленьком отделении. Вербена — это растение, которое может защитить тебя от контроля разума вампира. Если ты носишь её, вампир не сможет проникнуть в твои мысли, внушить тебе что-то, заставить тебя забыть. Это... это страховка. На случай, если Деймон или кто-то ещё попытается сделать с тобой то же, что он сделал с Кэролайн. — Если потеряешь его, — продолжил он, — можешь также пить вербену. Добавляй её в чай, в кофе, в воду. Это не имеет вкуса, так что ты даже не заметишь. Но эффект будет тот же. Это создаст... барьер. В твоём сознании. — А как насчёт браслетов на ногу и колец? — поинтересовалась Энола, и в её глазах загорелся тот самый огонёк — огонёк художника, который только что получил новую идею и теперь обдумывает её со всех сторон. — О, и татуировок! Могу я добавить вербену в чернила для татуировок? Типа, сделать тату с вербеной, и тогда защита будет всегда со мной? Это было бы гениально. И красиво. Представь: маленький полумесяц на запястье, набитый чернилами с вербеной. — Не знаю, — пробормотал Стефан в раздумье, и его брови сошлись на переносице. Он явно никогда не задумывался об этом раньше — о татуировках с вербеной, о браслетах на ногу, о том, как смертные могут адаптировать вампирские слабости под свои нужды. — Никогда об этом не думал. Но... возможно. Теоретически. Если чернила впитаются в кожу, и вербена попадёт в кровоток... это может сработать. Нужно будет проверить. — Что происходит? — спросила Елена, возвращаясь в комнату. Она успела переодеться — теперь на ней были удобные джинсы и свободная футболка, а волосы были собраны в высокий, тугой хвост, который говорил о готовности к действию. Её глаза всё ещё были красными от сдерживаемых слёз, но выражение лица стало более собранным, решительным. — Я просто давал Эноле ожерелье с вербеной, — сообщил Стефан, кивая на полумесяц, что уютно покоился на груди Энолы и мягко мерцал в свете кухонных ламп. — Для защиты. На случай, если... — Спасибо, — перебила его Елена, и её голос прозвучал мягко, благодарно, с той самой теплотой, которая, казалось, начала возвращаться к ней после их короткой ссоры. Она перевела взгляд с ожерелья на лице сестры на лицо Стефана, и на её губах появилась слабая, но искренняя улыбка. Вид того, каким заботливым, каким предусмотрительным, каким... хорошим был Стефан — как он думал не только о ней, но и о её сестре, о безопасности её семьи, — возможно, был как раз достаточен, чтобы заставить её пересмотреть свою позицию насчёт их отношений. Возможно. Со временем. К несчастью, этот трогательный, почти мирный момент был безжалостно, грубо, бесцеремонно разрушен. Мэтт Донован, который всё это время был наверху, решил, что сейчас самое подходящее время спуститься на кухню — дать Джереми и Викки несколько минут наедине, чтобы они могли поговорить, попрощаться, или что там происходило между ними за закрытой дверью. Никто точно не знал, что именно происходило в той комнате, но было очевидно — по тому, как Джереми смотрел на Викки, по тому, как он держал её за руку, по тому, как он говорил с ней тихим, успокаивающим голосом, — что они глубоко, искренне, отчаянно заботятся друг о друге. И, возможно — эта мысль пришла Эноле в голову внезапно, как удар молнии, — именно этот страх и оттолкнул Викки. Страх быть любимой. Страх быть уязвимой. Страх причинить боль тому, кто любит тебя. Все они вздрогнули — буквально вздрогнули, как от электрического разряда, — когда Викки Донован, словно ураган, с грохотом сбежала вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки с той самой неестественной, пугающей скоростью, которая была не свойственна человеку. Она промчалась мимо кухни, даже не взглянув в их сторону, и выскочила за входную дверь, которая с громким стуком захлопнулась за ней. — Вик? — нахмурился Мэтт, и его голос сорвался на паническую, высокую ноту. Он бросился к двери, даже не успев подумать, и выбежал наружу, в темноту. Энола обменялась одним-единственным, быстрым, но красноречивым обеспокоенным взглядом с Еленой и Стефаном — взглядом, в котором было всё: страх, решимость, немой вопрос «что теперь?», — прежде чем броситься по длинному коридору, встречая Джереми у подножия лестницы. Он выглядел так, словно его мир только что рухнул — лицо бледное, глаза красные, руки дрожат. Энола схватила его за плечо, проверяя, не ранен ли он, а затем все они — Энола, Елена, Стефан и Джереми — выскочили наружу, на прохладный, влажный от вечерней росы газон перед домом. Там, на лужайке, стоял Мэтт. Один. С ошеломлённым, потерянным, абсолютно раздавленным видом. Викки нигде не было видно. Вообще нигде. Только тишина, темнота и лёгкий ветерок, шевелящий листья на старом дубе. — Она была в порядке, а потом просто... просто сорвалась! — объяснил Джереми, и его голос дрожал, срывался, ломался на высоких, отчаянных нотах. Он смотрел на то место, где только что стояла его девушка, и не мог понять, как она могла исчезнуть так быстро. — Мы просто разговаривали. Она плакала. Я обнял её. А потом она вдруг... она оттолкнула меня и побежала. Я не смог её остановить. Энола, не говоря ни слова, положила нежную, успокаивающую руку ему на плечо — тот самый жест, который она использовала с детства, когда он падал с велосипеда или проигрывал в видеоигре, — и слегка сжала, давая понять: «Я здесь. Мы справимся». — Я пойду искать её, — объявил Мэтт, и его голос прозвучал глухо, мрачно, но с той самой непоколебимой решимостью, которая бывает только у старших братьев, готовых на всё ради своих младших сестёр. — Звоните, если что-нибудь услышите. Если она вернётся. Если она выйдет на связь. Я поеду в город — проверю все места, где она обычно бывает. И с этими словами он бросился к своему старому, видавшему виды пикапу, который стоял у обочины, и через секунду двигатель взревел, а фары прорезали темноту. — Я могу выследить её, — пробормотал Стефан тихо, так, чтобы слышали только близняшки. Его голос был низким, напряжённым, с той самой охотничьей интонацией, которая появлялась у него, когда он переключался в режим хищника. — По запаху. Я могу найти её быстрее, чем кто-либо. — Иди, — потребовала Елена, и её голос прозвучал твёрдо. Она посмотрела на него с тем самым выражением лица, которое бывает у людей, отдающих приказ, от которого зависит жизнь. Стефан колебался всего секунду. Всего одну короткую, мучительную секунду. Он не хотел оставлять их одних — не здесь, не сейчас, когда его брат был где-то на свободе, возможно, наблюдая за ними из темноты. Не тогда, когда новообращённый вампир только что сбежал из дома и мог натворить что угодно. Но увы, одичавший, напуганный, дезориентированный новообращённый вампир, который не контролирует свои силы и свои инстинкты, был сейчас куда важнее. Если Викки нападёт на кого-то — если она убьёт кого-то, даже не осознавая этого, — это будет катастрофа. Для неё, для города, для всех них. И Стефан, бросив последний, долгий, полный беспокойства взгляд на Елену, исчез из виду — растворился в темноте с той самой сверхъестественной, невидимой глазу скоростью, к которой Энола, кажется, начинала привыкать.

***

Теперь Энола сидела за массивным кухонным островком, отделявшим зону готовки от обеденного пространства, и, подперев подбородок ладонью, рассеянно глядела на стоявшую перед ней тарелку с печальными остатками вишнёвого пирога. Она машинально ковыряла это безобразие вилкой уже несколько минут, водя зубцами по тарелке с тихим, скрежещущим звуком, который действовал на нервы всем присутствующим, но так и не поднесла ко рту ни единого кусочка. Аппетита не было совершенно — бурные, выматывающие события этого бесконечного, сумасшедшего вечера убили его напрочь, выжгли дотла, не оставив от него ни следа, а вместо него поселили где-то глубоко под ложечкой глухое, ноющее, саднящее беспокойство, которое не желало уходить, сколько бы она ни пыталась его игнорировать. Вокруг неё, наполняя кухню звуками и движением, кипела работа: Елена, закатав рукава своей кофты до самых локтей и вооружившись влажной тряпкой, с остервенением драила кухонные стойки, оттирая въевшиеся, засохшие следы вишнёвой начинки, липкие разводы от пролитого пепси и какие-то подозрительные тёмные пятна, происхождение которых никто не хотел выяснять. Параллельно с ней Джереми, с мрачным, отсутствующим, почти отключённым выражением лица, бродил по кухне, собирая с пола разбросанные повсюду обёртки, пустые упаковки, скомканные салфетки и прочий мусор, оставленный Викки после её гастрономического урагана — хаотичного, неконтролируемого, почти пугающего в своей животной неразборчивости. От вишнёвого пирога до сырого гамбургерного мяса — да, сырого, холодного, прямо из фабричной упаковки, которую Викки разорвала собственными зубами, как дикий, оголодавший зверь, — Викки Донован ела всё, до чего могла дотянуться, всё, что попадалось ей на глаза, всё, что можно было запихнуть в рот и проглотить, не жуя. И обычно Энола была не из тех, кто осуждает чужие пищевые привычки, — она сама имела свои маленькие странности и пристрастия, которые посторонним могли показаться необычными, — но сырое гамбургерное мясо? Холодное, липкое, склизкое, пахнущее железом и свежей кровью, прямо из пластиковой упаковки, без соли, без перца, без малейшего намёка на кулинарную обработку? Не может быть, чтобы ей это и впрямь нравилось на вкус. Нет, это был голод иного рода — тот самый, тёмный, противоестественный, неутолимый голод, о котором с таким мрачным выражением лица говорил Стефан. — Может, стоит проверить, как там Мэтт? — предложил Джереми, нарушая тягостное молчание, и его голос прозвучал тихо, неуверенно, почти робко, с той особой, полной тревоги и плохо скрываемого страха интонацией, которая появлялась у него всякий раз, когда он чувствовал себя совершенно беспомощным перед лицом обстоятельств, которые не мог контролировать. Он выбросил очередную пустую, измятую упаковку в переполненное мусорное ведро, стоявшее в углу, и машинально вытер испачканные руки о джинсы, оставляя на ткани влажные, тёмные разводы. — Он позвонит, когда найдёт её, — успокоила его Елена, не отрываясь от своего занятия и продолжая с ожесточением оттирать стойку, словно пыталась стереть с неё не просто пятна, а сами воспоминания об этом вечере. Её голос звучал на удивление ровно, почти монотонно, с той неестественной, вымученной спокойной интонацией, которая явно давалась ей огромным трудом, — она изо всех сил пыталась сохранять контроль и демонстрировать спокойствие ради брата, хотя внутри неё, Энола знала это наверняка, бушевала самая настоящая буря из страха, тревоги и неуверенности. — Ну, а что нам делать? — спросил Джереми, и его голос стал громче, настойчивее, требовательнее, в нём зазвенели те самые истерические, отчаянные нотки, которые появляются у людей, загнанных в угол неизвестностью. Он резко остановился посреди кухни, сжимая в побелевших от напряжения пальцах грязное, мокрое полотенце, и посмотрел на своих сестёр с тем самым душераздирающим, требующим немедленных ответов выражением лица, которое разбивало сердце каждому, кто на него смотрел. — А что мы можем, Джереми? — вздохнула Энола, с тихим, звякнувшим звуком откладывая вилку на край тарелки и поднимая на брата усталые, но полные сочувствия глаза. — Нельзя помочь тому, кто не хочет, чтобы ему помогали. Это аксиома. Это универсальный закон вселенной, который работает со всеми. Викки сбежала от нас, она сделала этот выбор сознательно, она не хочет, чтобы мы были рядом, и пока она сама, добровольно, по собственной воле, не решит, что ей нужна помощь и что она готова её принять, — мы не можем сделать ровным счётом ничего. — Я не знаю, что с ней не так, — сказал Джереми, и его голос предательски дрогнул на последнем слове, сломавшись, как ломается голос у мальчика, который ещё не стал мужчиной, но уже столкнулся с вещами, которые не каждому мужчине по плечу. — С ней всё будет хорошо, — пообещала Елена мягко, но твёрдо, откладывая тряпку в сторону и подходя к брату, чтобы положить руку ему на плечо тем самым утешающим, сестринским жестом, который говорил больше любых слов. — Всё будет хорошо, Джереми. Я тебе обещаю. Мы справимся с этим. Джереми открыл рот, чтобы расспросить их ещё — чтобы потребовать ответов, объяснений, деталей, хоть какой-нибудь крошечной крупицы информации, за которую можно было бы зацепиться, — но его прервал резкий, пронзительный, настойчивый крик дверного звонка. Этот требовательный, электрический, вибрирующий звук, эхом разнёсшийся по всему дому и отразившийся от каждой стены, оказался достаточным, чтобы мгновенно завладеть их безраздельным вниманием и заставить всех троих замереть на месте в тех самых позах, в которых они находились, словно персонажей стоп-кадра из фильма. Елена, не теряя ни секунды, практически сунула охапку грязной посуды, которую она до этого держала в руках, прямо в руки растерявшейся Энолы — тарелки, чашки, ложки, всё вперемешку, мокрое, скользкое, покрытое мыльной пеной, — и быстрым, решительным, не терпящим возражений шагом направилась к входной двери, оставляя сестру стоять посреди кухни с этим фарфорово-металлическим безобразием в руках. Энола недоверчиво фыркнула, глядя на внушительную груду посуды, которую ей только что вручили без малейшего предупреждения, и, пробормотав себе под нос что-то совершенно неразборчивое, но явно нелестное о том, что она, вообще-то, не посудомоечная машина и не нанималась в прислугу, передала всё это богатство по наследству Джереми. Тот принял посуду с таким же искренним, незамутнённым энтузиазмом, с каким обычно принимают ядовитую змею или бомбу с зажжённым фитилём, но спорить со старшей сестрой не стал — то ли потому, что был слишком вымотан для споров, то ли потому, что прекрасно знал: спорить с Энолой, когда она в таком настроении, было себе дороже. Энола быстро вытерла мокрые, липкие от мыльной воды руки о свои джинсы и вышла из кухни в прихожую как раз вовремя, чтобы стать свидетелем жалкой, отчаянной, но совершенно безуспешной и заранее обречённой на провал попытки Елены захлопнуть тяжёлую входную дверь перед чьим-то лицом. — Ну, это было не очень по-еленовски, — заметила Энола в явном, искреннем замешательстве, останавливаясь в дверном проёме прихожей и с интересом разглядывая сестру, которая всем своим весом, всем своим хрупким телом налегала на дверь, пытаясь её закрыть, и при этом совершенно очевидно проигрывала битву за дверь с невидимым противником. Однако её замешательство сменилось глубокой, мрачной, почти физически ощутимой гримасой отвращения и раздражения, когда дверь, несмотря на все героические и отчаянные усилия Елены, медленно, неумолимо, с пугающей лёгкостью распахнулась, и на пороге их дома, на фоне тёмного, усыпанного бриллиантовыми звёздами южного неба, возник Деймон Сальваторе собственной персоной — как всегда, эффектный, пугающий и невыносимый. Он стоял на крыльце — в своей неизменной, идеально сидящей чёрной кожаной куртке, с этой своей вечной, самодовольной, бесячей ухмылкой на чувственных губах, — и одной рукой легко, без каких-либо видимых усилий, словно играючи, удерживал тяжёлую дубовую дверь открытой, не давая Елене ни малейшего шанса. Его ледяные голубые глаза — те самые, которые она так хорошо, до мельчайших деталей запомнила после их первой встречи, — мгновенно, с хищной, профессиональной быстротой обшарили всю прихожую, скользнули по запыхавшейся, раскрасневшейся от усилий Елене, на долю секунды задержались на Джереми, который маячил в дверях кухни с всё той же охапкой посуды в руках и с выражением полнейшего недоумения на лице, и наконец нашли её. Энолу. Его взгляд остановился на ней — на её растрёпанных, выбившихся из причёски после долгого, сумасшедшего дня волосах, на усталом, осунувшемся, но всё равно вызывающе красивом лице, на изящном серебряном ожерелье в форме полумесяца, что покоилось на её груди, мерцая в тусклом свете прихожей, — и в этом взгляде было всё то же самое, что и всегда, при каждой их встрече: жадный, неослабевающий интерес, искреннее, почти мальчишеское любопытство, смешанное в опасной пропорции с чем-то более тёмным, глубоким и угрожающим, чему она не могла подобрать названия. Его губы — эти чёртовы, идеально очерченные губы — медленно, лениво, чувственно растянулись в той самой улыбке, которую она так люто, так страстно ненавидела и которая, против её собственной воли и рассудка, заставляла её сердце биться чуть быстрее, чем следовало. — Привет, куколка, — произнёс он, и его голос — низкий, глубокий, бархатный, пропитанный смертельным ядом и сладким мёдом одновременно, — прозвучал почти интимно, почти ласково, словно он приветствовал её одну, словно Елены, Джереми, дома и всего остального мира попросту не существовало в эту секунду. Энола мгновенно, рефлекторно напряглась всем телом, и её глаза — вспыхнули тем самым опасным, предупреждающим, колючим огнём, который появлялся у неё всякий раз, когда кто-то имел глупость или наглость перейти невидимую, но от этого не менее реальную черту. Она скрестила руки на груди и посмотрела на него с выражением холодного, уничтожающего, вселенского превосходства, которое могло бы заставить съёжиться любого, но, к сожалению, не Деймона Сальваторе. — Сколько мне ещё раз говорить, чтобы ты не называл меня куколкой? — процедила она сквозь зубы, и её голос прозвучал как сталь, ударяющая о сталь, как выстрел в тишине, как приговор, не подлежащий обжалованию. — У меня есть имя. Э-но-ла. Три слога. Это не сложно, это элементарно, это доступно для понимания даже ребёнку. Даже для такого самовлюблённого, эгоцентричного типа, как ты. Неужели так трудно запомнить три простых слога? — Столько, сколько я посчитаю нужным, — остроумно, с лёгкостью, без малейшей заминки и без тени смущения парировал Деймон, и его усмешка стала ещё шире, ещё нахальнее, ещё самодовольнее, если такое вообще было возможно. Он смотрел на неё с этим своим невыносимым, изучающим, пожирающим взглядом, раздевающим до костей и добирающимся до самой сути, и в его ледяных глазах плясали те самые опасные, многообещающие, дьявольские искры, от которых у любой нормальной девушки должны были бы подгибаться колени. — А я ещё не посчитал нужным останавливаться, и, честно говоря, не думаю, что это произойдёт в ближайшие лет сто. Так что можешь злиться, можешь топать ногами, можешь кричать. Можешь даже снова ударить меня по лицу. Хотя, должен признаться, в прошлый раз это было... на удивление возбуждающе. У тебя действительно отличный удар, куколка. Я даже впечатлился. Но это ничего не изменит. Я всё равно буду называть тебя так, как захочу. По крайней мере до тех пор, пока сам не решу иначе. Куколка. Энола открыла рот. Закрыла. Снова открыла. И в который уже раз — она сама, честно говоря, давно потеряла счёт, в который раз за время их короткого, бурного и крайне насыщенного событиями знакомства, — она осознала, с кристальной, беспощадной, леденящей душу ясностью, что это совершенно бессмысленно. Абсолютно, тотально, фундаментально бессмысленно. Что-либо ему говорить. Объяснять. Возражать. Спорить. Пытаться достучаться до его разума или совести. Он был как каменная стена. Как неудержимый торнадо в чёрной кожаной куртке, сметающий всё на своём пути, которое невозможно ни остановить, ни переспорить, ни переупрямить, ни хотя бы притормозить. Единственный способ выжить при личной встрече с ним — это просто переждать, стиснув зубы и молясь о терпении, пока ему не надоест и он не уйдёт восвояси. И она это прекрасно знала, она усвоила этот урок ещё в прошлый раз. Она просто... каждый раз, каждую чёртову встречу забывала об этом, потому что он умудрялся выбить её из колеи за первые же три секунды разговора. — Я тоже очень рад тебя видеть, — добавил Деймон, не дожидаясь её ответа и явно наслаждаясь произведённым эффектом, и его голос прозвучал с той самой ленивой, обволакивающей, тягучей, как патока, интонацией, которая одновременно действовала ей на нервы, как скрежет ногтей по классной доске, и заставляла что-то глубоко внутри неё, в самой глубине живота, сжиматься в тугой, болезненный, предательский узел. — Не могу сказать того же, — парировала Энола с убийственной, ледяной вежливостью, и её голос прозвучал сухо, как песок в пустыне Сахара, как шорох змеиной чешуи по камню. — Вообще-то, если быть до конца откровенной, я была бы гораздо, несравнимо, бесконечно счастливее, если бы никогда тебя больше не видела. Никогда. Вообще. Ни при каких обстоятельствах. До самого конца моей — или твоей — жизни. — Ты ранишь меня в самое сердце, — театрально, с преувеличенным драматизмом прижал руку к груди Деймон, прямо туда, где у нормальных людей находится сердце, и его глаза смеялись, искрились, сияли этим опасным, дьявольским, почти лихорадочным светом, который одновременно притягивал и отталкивал. — Ты жестокая, бессердечная девушка, и я, возможно, никогда не оправлюсь от этой травмы. Елена, всё это время стоявшая в каких-то двух шагах от них и наблюдавшая за этой сценой с выражением лица, которое стремительно варьировалось от полнейшего шока до глубочайшего недоверия и обратно, как теннисный мячик на Уимблдоне, наконец не выдержала. Она переводила взгляд с Энолы на Деймона, с Деймона на Энолу, и чувствовала, что медленно, но верно сходит с ума. Честное слово, она сходила с ума, и это не было преувеличением. Её старшая сестра — её спокойная, рассудительная, вечно прячущаяся от людей сестра — только что стояла в опасной, почти интимной близости от самого опасного вампира во всём Мистик-Фоллс, перебрасываясь с ним язвительными колкостями с такой непринуждённой, почти профессиональной лёгкостью, как будто они были старыми друзьями, или старыми заклятыми врагами, или кем-то ещё, кого Елена не могла идентифицировать и чьи отношения выходили далеко за рамки её понимания. И он смотрел на неё... он смотрел на Энолу так, как не смотрел ни на кого другого, включая саму Елену, на которую он обычно смотрел с этим жутким, голодным, собственническим выражением. С этим странным, почти... восхищённым, заинтригованным выражением в глазах. Как будто она была загадкой, которую ему не терпелось разгадать. Как будто она была редким, экзотическим видом, который он обнаружил впервые. И Энола — Энола, которая обычно избегала людей, как чумы, которая не подпускала к себе никого на расстояние вытянутой руки, которая закатывала глаза и уходила при любом, малейшем проявлении внимания со стороны противоположного пола, — отвечала ему. Огрызалась, да. Злилась, да. Пыталась испепелить его взглядом, да. Но отвечала. Вступала в диалог. Играла в его игру, пусть и на своих условиях. И между ними прямо сейчас, в этой полутёмной, тесной прихожей, происходило что-то, что Елена не могла ни понять, ни назвать, ни прекратить. Она тактично, деликатно, но весьма выразительно откашлялась — громко, демонстративно, с тем самым многозначительным «кхм-кхм», которое невозможно было проигнорировать или неверно истолковать. Энола и Деймон одновременно, синхронно, словно марионетки, которых резко дёрнули за одну и ту же ниточку, повернули головы в её сторону. Энола выглядела слегка смущённой и застигнутой врасплох, словно её только что застукали за чем-то постыдным и не подобающим ситуации, — на её щеках проступил лёгкий, едва заметный румянец. Деймон же выглядел откровенно раздражённым и недовольным, словно ему только что бесцеремонно помешали, прервав на самом интересном месте, и он не собирался этого скрывать. — Нет, это правда было не очень по-еленовски с её стороны, правда? — поддразнил Деймон, возвращаясь к своему прежнему, обращённому ко всем присутствующим тону, хотя его взгляд всё ещё то и дело возвращался к Эноле, словно притягиваемый невидимым магнитом. — Джереми, наверх, — потребовала Елена, восстанавливая равновесие и делая шаг вперёд, пытаясь вернуть ситуацию под контроль. — Что? — нахмурился Джереми, всё ещё стоявший в дверях кухни с охапкой посуды и совершенно потерянный в контексте происходящего. — Но я... — Джереми, — перебила Энола, и её голос прозвучал твёрдо, не терпя возражений, словно она переключалась из режима «язвительная собеседница вампира» обратно в режим «старшая сестра». — Наверх. Сейчас же. — Ладно, — буркнул Джереми в поражении, признавая своё поражение перед объединённым фронтом сестёр, и начал угрюмо топать наверх по лестнице, ступая тяжело и демонстративно громко. — Рискну предположить, — начал Деймон в насмешливой манере, закрывая за собой входную дверь, — Стефан наконец раскололся. — Держись от нас подальше, — прорычала Елена, делая защитный шаг перед сестрой. — Ты же знаешь, я могу с лёгкостью убить вас обеих, если захочу, — дьявольски усмехнулся Деймон. — Но ты не убил, — прищурилась Энола в презрении. — Пока что, — парировал Деймон. — Я просто ищу Стефана. Могу я войти? Ах да, конечно могу. Меня уже пригласили. Он усмехнулся, переступая порог их дома. — Можем перейти сразу к делу, если хотите. Я не собираюсь убивать вас, прямо сейчас. Это не послужило бы моему великому замыслу. — Я не считала тебя кем-то достаточно умным, чтобы иметь замысел, — нахмурилась Энола. — То, что я не планировал тебя убивать, не значит, что я этого не сделаю, — скривился Деймон. — Ну, я уже однажды умирала, — беззаботно пожала плечами Энола, выходя из-за спины сестры. — Идея смерти слегка утратила своё очарование. — Знаешь, ты, возможно, даже нравишься мне, куколка, — произнёс Деймон, и его голос прозвучал странно, почти задумчиво, с той самой редкой, обезоруживающей интонацией, которая пробивалась сквозь его привычную язвительную броню лишь в те моменты, когда он позволял себе быть почти искренним, — есть в тебе что-то такое... занятное, что-то, чего я никак не могу раскусить, как бы ни старался. Он сделал крошечную, едва заметную паузу, в течение которой его ледяные глаза продолжали изучать её лицо с тем самым жадным, голодным вниманием, какое хищник уделяет своей самой интересной, самой непредсказуемой добыче, — той, что не спешит убегать и не думает сдаваться. — Но несмотря на это, — продолжил он, и его тон неуловимо изменился, стал ниже, жёстче, в нём прорезались те самые опасные, рокочущие ноты, которые предвещали бурю, — несмотря на это странное, необъяснимое и, поверь мне, крайне неудобное для меня обстоятельство, ты сейчас выводишь меня из себя так, как никто не выводил уже очень, очень давно. И я пока, честно говоря, не решил, нахожу ли я это забавным совпадением, интригующим парадоксом или откровенно бесящим фактом, но склоняюсь к последнему варианту всё сильнее с каждой секундой нашего затянувшегося, утомительного разговора. Энола не дрогнула. Ни единый мускул на её лице не шевельнулся в ответ на эту противоречивую, сбивающую с толку отповедь, в которой странным, почти невозможным образом смешались намёк на симпатию и неприкрытая угроза. Она стояла, скрестив руки на груди, с идеально прямой спиной и гордо поднятым подбородком, и смотрела на него с тем самым выражением абсолютного, непоколебимого, почти царственного спокойствия, которое бесило его, по-видимому, даже больше, чем её дерзкие реплики. Её губы — те самые губы, которые он, кажется, помимо собственной воли, разглядывал чуть дольше положенного, задерживаясь взглядом на их изгибе, — медленно, едва заметно изогнулись в прохладной, светской, совершенно непроницаемой улыбке, которая не достигала глаз и не несла в себе ни капли тепла или страха. — Наши чувства полностью и абсолютно взаимны, уверяю тебя, — сообщила она ему спокойно, почти лениво, тоном, каким обычно сообщают прогноз погоды или меню на ужин, и каждое её слово было пропитано той самой убийственной, уничтожающей вежливостью, которая ранит гораздо больнее откровенной грубости. — Ты тоже, как ни странно, не вызываешь у меня непреодолимого желания немедленно бежать за полицией или осиновым колом — пока что, — и, видимо, это делает меня в твоих глазах хоть сколько-нибудь интересной, за что я, наверное, должна быть польщена, но не буду. Однако это совершенно не отменяет того факта, что я нахожу твоё общество столь же приятным, сколь и общество гремучей змеи, случайно заползшей в гостиную, с той лишь незначительной разницей, что у змеи, по крайней мере, нет этой твоей невыносимой, самодовольной ухмылки, от которой у меня сводит скулы, и она не отпускает идиотских, провокационных комментариев каждые пять секунд. Так что, как видишь, мы с тобой пришли к чему-то вроде консенсуса. Какая трогательная, почти идиллическая гармония. — Где Стефан? — потребовал Деймон, и его голос мгновенно утратил все те сложные, противоречивые, почти интимные интонации, с которыми он только что обращался к Эноле, и стал жёстким, требовательным, деловым, как у генерала, отдающего приказ. Вся эта странная, напряжённая, искрящаяся электричеством атмосфера, которая возникла между ними двумя за считанные секунды их язвительной перепалки, рассеялась в один миг, словно её и не было, уступив место холодной, практичной целеустремлённости хищника, который вспомнил о своей изначальной цели. Он перевёл взгляд с Энолы на Елену, потом обратно, и в его глазах больше не было ни веселья, ни сарказма, ни даже того непонятного, жадного любопытства — только ледяная, сосредоточенная требовательность. — Он ушёл искать Викки, — сказала Энола ровным, бесстрастным голосом, в котором не было ни желания угодить, ни попытки скрыть правду, ни страха перед его реакцией — только сухая, спокойная, почти усталая констатация факта, произнесённая тоном человека, который уже принял тот хаос, в который превратилась его жизнь, и больше не видел смысла чему-либо удивляться или сопротивляться неизбежному. — Не смотри на меня этими осуждающими глазками, — фыркнул Деймон, делая резкий, порывистый шаг вперёд, так что теперь он стоял практически вплотную к ней, грудь к груди, и пространство между ними сократилось до нескольких вызывающих, опасных, неприличных дюймов, — и его голос прозвучал с той самой смесью раздражения и почти восхищённого недоверия, которую, казалось, могла вызывать у него только эта конкретная девушка с ореховыми глазами и стальным характером. Он смотрел на неё сверху вниз, возвышаясь над ней почти на голову, но, вопреки всем законам физики и логики, именно он чувствовал себя так, словно она смотрит на него свысока, и это его одновременно забавляло и выводило из себя. — Эта девчонка, Викки, ещё скажет мне спасибо за то, что я для неё сделал, вот увидишь. Когда-нибудь, возможно, даже скоро, она поймёт, что я подарил ей то, о чём большинство людей могут только мечтать — вечность, силу, свободу от всех тех жалких, убогих человеческих ограничений, которые держали её в клетке всю жизнь. Она просто пока не осознала своего счастья. — А ты сказал спасибо Кэтрин? — вмешалась Елена, и её голос прозвучал остро, как лезвие, как удар хлыста в тишине, когда она быстро, решительно, по-хозяйски оттащила сестру от опасного, непредсказуемого чудовища, стоящего перед ними. Она схватила Энолу за плечо и буквально отодвинула её себе за спину, заслоняя собой, как наседка заслоняет цыплёнка, и её лицо выражало ту самую смесь страха, гнева и отчаянной, безрассудной храбрости, которая всегда проявлялась у неё в моменты наивысшей опасности. — Значит, всю историю жизни узнали, да? — усмехнулся Деймон, и его глаза блеснули чем-то тёмным, сложным, болезненным — той самой старой, незаживающей раной, которую он носил в себе полтора столетия и которая всё ещё кровоточила при малейшем прикосновении. Он сделал шаг назад, наконец отступая, ослабляя то невыносимое, удушающее давление, которое его близость оказывала на обеих сестёр. Пока что. — Достаточно, — объявила Елена твёрдо, сжато, и в её голосе прозвучала та самая финальная, не терпящая возражений интонация, которая ясно давала понять: разговор окончен, аудиенция завершена, и вампиру пора убираться восвояси. — О, я в этом сильно сомневаюсь, — пробормотал Деймон себе под нос, и эти слова, произнесённые тихо, почти шёпотом, были предназначены явно не Елене, а скорее ему самому, — и в них прозвучало странное, необъяснимое предвкушение, словно он знал что-то, чего не знали они, что-то, что должно было вот-вот случиться. Его взгляд, уже по привычке, снова нашёл Энолу — скользнул по её лицу, на мгновение задержался на глазах, потом на губах, — и задержался на ней на целую секунду дольше, чем следовало, прежде чем он наконец развернулся и направился обратно к входной двери. Он уже взялся за дверную ручку и собирался выходить, как вдруг заметил, с тем самым преувеличенным, театральным интересом, который был его визитной карточкой, что всё это время, пока они обменивались колкостями и язвительными репликами, он, оказывается, развернулся всем корпусом в сторону Энолы и беседовал преимущественно с ней одной. Елена — та самая Елена, точная копия Кэтрин, живое, дышащее напоминание о женщине, из-за которой он когда-то перевернул небо и землю, — стояла здесь же, в двух шагах от него, и всё это время была, по сути, не более чем декорацией, фоном, статистом в сцене, которую он бессознательно разыгрывал с совершенно другой девушкой. Осознание этого факта пришло к нему внезапно, поразило его, как удар молнии, и вызвало у него короткий, тихий, почти недоверчивый смешок — он покачал головой, словно сам не мог поверить в то, что только что понял. Он быстро, почти равнодушно скользнул взглядом по Елене — по этому безупречному, знакомому до боли лицу, которое когда-то сводило его с ума, — и в его глазах не было ни прежней одержимости, ни жадного, голодного интереса, ни даже той мрачной, болезненной тоски, которая обычно появлялась при взгляде на неё. Ничего. Только лёгкое, мимолётное, почти вежливое любопытство — и всё. Он повернулся к Эноле — медленно, плавно, с той самой ленивой, хищной грацией, которая была его второй натурой, — и его губы растянулись в совершенно иной, гораздо более тёплой, гораздо более искренней и гораздо более опасной улыбке, чем та, которую он дарил всем остальным. В этой улыбке было что-то новое, что-то, чего она раньше у него не видела — азарт, предвкушение, обещание. Обещание того, что это далеко не последняя их встреча. — Что ж, куколка, — произнёс он, и её прозвище, произнесённое на этот раз, прозвучало не как насмешка, а почти как ласка, — мы с тобой ещё обязательно встретимся, я тебе это гарантирую. — Боже упаси, — отозвалась Энола мгновенно, без малейшей заминки, и её голос прозвучал сухо, коротко, с той самой неподражаемой, убийственной интонацией, которая могла бы заморозить озеро посреди лета. Она произнесла эти два слова так, словно сама мысль о том, чтобы снова оказаться в одной комнате с Деймоном Сальваторе, была для неё сродни перспективе заболеть чумой — нечто настолько неприятное и нежелательное, что даже обсуждать это казалось оскорбительным. Деймон улыбнулся ещё шире — и в этой улыбке, было всё: и восхищение её дерзостью, и азарт охотника, встретившего достойную дичь, и что-то ещё, более тёмное и глубокое, чему он сам, возможно, не мог подобрать названия. Он подмигнул ей — быстро, нахально, совершенно невыносимо, — и вышел на улицу, где его тут же поглотила прохладная, бархатная темнота южной ночи. Прохладный ночной воздух, пахнущий осенними листьями, влажной землёй и чем-то ещё, едва уловимым, ворвался в прихожую и заставил сестёр поёжиться. Но прежде чем закрыть дверь, он обернулся к ним обеим в последний раз, и его лицо, освещённое лишь тусклым светом из прихожей, выглядело почти демоническим. — О, и да, совет на будущее, девочки, — произнёс он с той самой ленивой, растянутой, пропитанной ядом интонацией, которая не предвещала ничего хорошего. — Будьте осторожны с теми, кого приглашаете в свой дом. Никогда не знаешь, кто может войти и отказаться уйти. Спокойной ночи. Дверь захлопнулась.