Чужой мотив

Читать под:

The Seed-AURORA

Ночь была тёплой и бархатной, как покрывало, сотканное из звёзд и лёгкого ветра. Они выехали за город, и огни постепенно исчезли за спиной, уступая место бесконечной, чернеющей дороге, которая уходила вперёд, сливаясь с горизонтом. Старый Buick LeSabre 1962 года мягко урчал, его двигатель был таким же ровным, как их дыхание, а его корпус слегка покачивался на поворотах, словно он чувствовал себя живым, как и они. Окна были опущены, и тёплый мартовский ветер играл с их волосами, проникая в салон, наполняя его запахом сырой земли, молодой травы и той особенной свободы, которая бывает только поздней ночью, когда весь мир засыпает, а ты остаёшься наедине с дорогой. Звёзды мерцали над ними, рассыпанные по тёмному небу, как осколки разбитого стекла, и их свет отражался в капоте машины, делая его почти серебряным. Где-то вдалеке слышался стрекот сверчков, и этот звук смешивался с шёпотом ветра, который проникал в салон, касаясь их лиц, как невидимое прикосновение. Майк сидел за рулём, и его руки лежали на руле, чувствуя, как вибрация двигателя передаётся через его пальцы, как его тело расслабляется от этой скорости, которая уносила их всё дальше от города. Он чувствовал, как его дыхание становится ровным, как его мысли тают, уступая место этому моменту. Лукас сидел рядом, откинувшись на спинку сиденья, и его голова была чуть повёрнута в сторону, когда он смотрел на проносящиеся за окном поля, которые были такими же тёмными, как и небо. Ветер касался его светлых волос, и он время от времени закрывал глаза, позволяя себе просто быть здесь, в этом моменте. Из динамиков старого «Buick» лилась песня — «The Seed» группы AURORA. Её голос был таким же лёгким, как ветер, и слова вплетались в шум дороги, создавая ту особенную атмосферу, которая была только у них двоих. «I'm walking the road to find my way…» — пела она, и Лукас чувствовал, как эти слова проникают в его душу, как они становятся частью этого вечера, этого момента, этой бесконечной дороги. Он повернул голову и посмотрел на Майка. Его профиль был чётко очерчен в свете приборной панели, и он казался таким спокойным, таким уверенным, как будто вся его жизнь была подчинена этому моменту. Лукас смотрел на него, на его руки, которые сжимали руль, на его глаза, которые были устремлены вперёд, и чувствовал, как внутри него поднимается то особенное тепло, которое он не мог сдержать. — Майк, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом, но он звучал так ясно, как будто был частью этой ночи. Майк повернул голову на долю секунды, и их взгляды встретились. В его глазах был тот же свет, что и в глазах Лукаса — лёгкий, тёплый, беззаботный. — Что? — спросил он, и его голос был мягким, как ветер. Лукас посмотрел ему прямо в глаза, и его лицо осветилось той особенной улыбкой, которая появлялась только тогда, когда он был по-настоящему счастлив. — Я люблю тебя, придурок, — сказал он, и его слова повисли в воздухе, как последний аккорд песни. Майк улыбнулся, и его улыбка была такой же тёплой, как и этот вечер. Он хотел что-то ответить, но его слова так и не сорвались с губ. Визг шин разорвал тишину ночи, как удар хлыста. Скрежет металла о металл пронзил воздух, и крик — пронзительный, разрывающий душу — вырвался из груди того, кого он любил всем своим существом. Лобовое стекло разбилось вдребезги, осыпав их тысячами осколков, которые сверкнули в лунном свете, как россыпь холодных звёзд. Руки Майка дёрнулись, пытаясь сделать хоть что-то, но они были беспомощными, как будто их лишили силы. Он слышал крик — его крик, который эхом отдавался в его ушах, и шум крови, которая начинала течь, заполняя эту тишину, которая внезапно стала такой громкой. Машина вылетела с трассы, и в тот миг, когда удар уже был неизбежен, Майк услышал странный звук — ровный писк медицинского аппарата, доносившийся откуда-то издалека. Он подумал, что это помехи в приёмнике, и тут же забыл. Но писк повторился, когда он уже падал в темноту — плотную, глубокую, бездонную. Но перед тем, как она накрыла его, Майк сквозь пелену боли, сквозь туман, который застилал его глаза, увидел его. Лукас сидел неподвижно. Его голова была откинута на спинку сиденья, и глаза его были широко распахнуты, как будто он пытался запомнить этот последний миг. Его рот был чуть приоткрыт, и в этом было что-то такое, что разрывало сердце Майка на части. Светлые волосы были окрашены в тёмный, почти чёрный цвет, и кровь заливала его лицо, его шею, его грудь. Осколки стекла торчали из его гортани, из его торса, и они блестели в тусклом свете, как ледяные кинжалы. Кровь лилась из них, смешиваясь с грязью и пылью, создавая на его коже тёмные, зловещие узоры. Шея и грудная клетка были проткнуты насквозь, и Майк видел, как из его горла вырываются пузырьки воздуха, смешанные с кровью, как его тело судорожно вздрагивает в последний раз. Майк хотел крикнуть, хотел протянуть руку, хотел что-то сделать, но его тело не слушалось. Он чувствовал, как его собственное дыхание становится всё тише, как его глаза медленно закрываются, как темнота начинает затягивать его в свой холодный, бесконечный водоворот. Он видел эти широко раскрытые глаза, которые смотрели в никуда, и его сердце разрывалось от боли, от любви, от того, что он не мог спасти его. Он хотел сказать ему, что он тоже его любит. Он хотел коснуться его, почувствовать его тепло, услышать его голос. Но слова застряли в его горле, и темнота накрыла его, унося с собой последний образ — образ того, кого он потерял навсегда. Только ветер и звёзды остались над ними, холодные и равнодушные, как будто они ничего не видели, как будто эта ночь, этот крик, эта любовь и эта потеря не имели значения. Но они имели значение. Они всегда будут иметь значение.