Чужой мотив

Он шёл. Шаг за шагом, оставляя за собой глубокие следы в снегу, которые тут же заметала метель. Его тело двигалось механически, будто кто-то дёргал за невидимые нити, а он сам был лишь марионеткой, которую ведут по заснеженной улице. Снег падал на его плечи, на его лицо, таял на губах, но он не чувствовал холода. Он вообще почти ничего не чувствовал. Только один голос. «Я хочу, чтобы ты был рядом». Слова эхом отдавались в голове, повторяясь снова и снова, как заевшая пластинка. «Пожалуйста, Лукас». Тихие, почти умоляющие. «Нет?» — в этом вопросе было столько боли, что Лукас зажмурился на мгновение, пытаясь прогнать этот звук. Он ускорил шаг. Снег скрипел под его ногами громче, дыхание становилось прерывистым. Но голос не отставал. Он был внутри, в самой глубине, как будто кто-то поселился в его голове и отказывался уходить. «Я не могу без тебя». — Замолчи, — прошептал Лукас, но его голос был таким тихим, что ветер унёс его, не оставив следа. Он начал бежать. Сначала медленно, потом быстрее, и его ноги сами несли его вперёд, прочь от того места, где он оставил красноволосого стоять в снегу с дрожащими руками и разбитым сердцем. Он бежал, как от дикого зверя, но зверь был внутри него. Этот голос, этот образ, эти карие глаза, которые смотрели на него с такой отчаянной надеждой, что у него разрывалась грудь. Он бежал, а снег хлестал по лицу, и ветер свистел в ушах, но голос был громче. «Я хочу, чтобы ты был рядом». И снова: «Я не могу без тебя». Лукас вбежал в подъезд, перескакивая через ступеньки, влетел в свою комнату и захлопнул дверь так сильно, что задребезжали стёкла. Он прислонился к двери спиной, тяжело дыша, и его грудь ходила ходуном, как у загнанной лошади. В комнате было темно и тихо, но голос не замолкал. Он звучал в тишине, как будто красноволосый стоял где-то рядом, в углу, и шептал ему прямо в ухо. Лукас рванул в ванную, включил холодную воду и сунул лицо под ледяную струю. Вода обжигала кожу, смешиваясь со слезами, которых он даже не заметил. Он тёр лицо ладонями, пытаясь стереть этот голос, этот образ, эти глаза, которые преследовали его повсюду. Но вода не помогала. Голос был внутри. «Пожалуйста, Лукас». Он оторвался от раковины и посмотрел на себя в зеркало. На него смотрело чужое лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, с влажными, спутанными волосами, с разбитыми губами. Он не узнавал себя. Он чувствовал, как его тело разрывается на части, как внутри него борются два человека. Один хотел бежать обратно, упасть перед гитаристом на колени и сказать: «Я здесь, я рядом, я не уйду». Другой — тот, что был сильнее — кричал: «Беги, спасайся, ты только сделаешь хуже». Он схватился за волосы, сжал их в кулаки и дёрнул так сильно, что почувствовал боль в корнях. Его пальцы скользнули по голове и наткнулись на старый шрам, оставленный ножом. Грубый, выпуклый, он всё ещё хранил память о том вечере. Лукас прикоснулся к нему, и его тело снова ошпарило — не от боли, а от воспоминания. Как гитарист смотрел на него тогда, как его руки дрожали, как он кричал ему что-то, а Лукас не слышал — только чувствовал удар лезвия. Он отшатнулся от зеркала, вышел из ванной и остановился на пороге кухни. На столе лежала шоколадка. Горькая, в тёмной обёртке, та самая, которую они покупали вместе. Рядом стояла кружка — старая, с отбитым краем, та, из которой всегда пил красноволосый, когда приходил к нему. Она была пустой, но внутри ещё сохранялся слабый запах кофе, который Лукас помнил слишком хорошо. Он смотрел на эти вещи, и голос в его голове зазвучал громче. «Я хочу с тобой сыграть это». И вдруг его накрыло. Всё — как волна, как лавина, как снег, который обрушился на него с небес, не давая дышать. — Да оставьте вы меня все уже! — закричал он, и его голос сорвался на хрип. Он ударил себя кулаком по голове, пытаясь заглушить этот голос, но тот не утихал. — Хватит! — закричал он снова, и его рука метнулась к столу, сметая кружку на пол. Она разбилась с глухим звоном, и осколки разлетелись по полу, сверкая в тусклом свете лампы. Лукас смотрел на них, на эту разбитую кружку, которая была частью их прошлого, и внутри него что-то перевернулось. — Хватит! — закричал он в третий раз, и его ноги подкосились. Он упал на колени, прямо на осколки, и не почувствовал боли. Только тепло, которое начало разливаться по полу, смешиваясь с холодом. Он смотрел на свою руку, на кровь, которая капала с разбитой ладони, и не мог остановить её. Его тело дрожало, и он повторял снова и снова, как молитву: — Хватит. Хватит. Хватит. Но голос не замолкал. Он звучал внутри него, тихо и настойчиво, как будто гитарист стоял рядом и шептал ему на ухо. «Прости меня». И Лукас не знал, как заставить его замолчать. Он не знал, как перестать слышать эти слова, которые разрывали его на части, не давая ни минуты покоя. Он сидел на полу, среди осколков, и кровь медленно растекалась по старому деревянному полу, смешиваясь с осколками кружки, отражая тусклый свет лампы. Лукас смотрел на свою ладонь, на глубокий порез, который пульсировал и ныл, но боли не было. Было только тепло, которое разливалось по пальцам, и этот голос, который продолжал звучать в его голове, как заевшая пластинка. «Ты красиво играешь». Он зажмурился, сжал здоровую руку в кулак, вдавливая ногти в ладонь, надеясь, что физическая боль перекроет ту, что разрывала его изнутри. Но она не перекрывала. Голос был сильнее. — Замолчи, — прошептал он, и его голос был хриплым, почти беззвучным. — Пожалуйста, замолчи. Но голос не замолкал. Он звучал снова и снова, и в каждом слове слышалось то, что Лукас так боялся признать: отчаяние. Чистое, бесконечное отчаяние человека, который теряет что-то важнее жизни. Лукас медленно поднялся, опираясь о стену, и его ноги дрожали, когда он сделал шаг к раковине. Он открыл кран, подставил руку под холодную воду, и кровь смешалась с водой, стекая в раковину тонкими, розовыми ручейками. Он смотрел на неё, и его мысли метались, как птицы в клетке. Он хотел побежать обратно, в тот снег, к тому человеку, который стоял с дрожащими руками и смотрел на него так, будто он был единственным светом в этом мире. Он хотел упасть перед ним на колени и сказать: «Я здесь, я рядом». Но что-то внутри него сжималось в тугой узел каждый раз, когда он представлял это. Страх. Он боялся. Боялся, что если вернётся, то всё повторится. Что он снова сорвётся, снова будет больно, снова увидит в этих карих глазах то же безумство, которое видел в тот вечер, когда нож оставил свой след. Он боялся, что не сможет быть тем, кого гитарист заслуживает. Что снова потеряет того, кого желал видеть каждый день. Он выключил воду и прислонился к стене, чувствуя, как холодный кафель касается спины. Его пальцы дрожали, и он смотрел на них, на свои руки, которые когда-то касались струн, клавиш, и — его лица. Он вспоминал, как всё было раньше. Как они сидели в гараже, перебирали аккорды, смеялись. Как он смотрел на этого красноволосого, на его улыбку, на его глаза, которые в тот момент были полны жизни, а не боли. Как он чувствовал тепло, которое разливалось внутри него, когда тот был рядом. Как он понял, что не может дышать без него. И вдруг он почувствовал, что не может больше стоять. Ноги подкосились, и он снова сполз на пол, прислонившись спиной к холодному кафелю, прямо там, в ванной, среди мокрых следов и капель крови. Он обхватил голову руками и закрыл глаза. А внутри него продолжали звучать слова, которые он так хотел забыть, но не мог: «Я не могу без тебя». — Я тоже, — прошептал он в тишину, и его голос сорвался. — Я тоже не могу без тебя. Он сидел в ванной, и слёзы текли по его лицу, смешиваясь с водой и кровью, оставляя солёные следы на губах. Он не знал, сколько прошло времени — минуты, часы — но когда он наконец поднял голову и посмотрел в зеркало, он увидел человека, который был разбит настолько, что уже не мог собрать себя по кусочкам. Он знал, что должен что-то сделать. Что-то, что остановит этот голос, эту боль, эту бесконечную тоску, которая разрывала его грудь. Он должен был либо вернуться к нему, либо навсегда исчезнуть из его жизни. Третьего не было. Он медленно встал, перевязал руку первым попавшимся бинтом, который нашёл в аптечке, и вышел из ванной. Он остановился на пороге кухни, глядя на осколки кружки, которые всё ещё лежали на полу, на капли крови, на шоколадку, которая осталась нетронутой. Он смотрел на это и понимал, что не может остаться здесь. Что если он останется, он сойдёт с ума. Он накинул пальто, вышел из комнаты и начал спускаться по лестнице. Его шаги были тяжёлыми, но в них была решимость. Он не знал, что скажет. Не знал, как объяснит свой побег и возвращение. Но он знал, что должен попытаться. Должен посмотреть в эти карие глаза и сказать то, что так долго прятал внутри. Он вышел на улицу, и снег снова начал падать — крупными, белыми хлопьями. Он остановился на мгновение, поднял лицо к небу, чувствуя, как холод касается его щёк, и сделал глубокий вдох. Внутри него больше не было голоса, который кричал ему бежать. Остался только один голос — его собственный — который говорил: «Иди к нему. Пока ещё не поздно». И он пошёл.