Чужой мотив

В гараже было темно и сыро. Свет от единственной лампочки, висевшей на скрученном проводе, падал на бетонный пол бледным, неровным кругом, выхватывая из полумрака старые ящики, забытые инструменты и покрытые пылью афиши, которые висели на стенах. Воздух был плотным, с запахом машинного масла, старой древесины и табачного дыма, который висел в углах, как призрак прошлых вечеров. Дэн сидел за ударной установкой, и его палочки выбивали дробь, которая разносилась по гаражу глухим, ритмичным эхом. Сэм стоял у стены, сжимая в руках бас-гитару, и его пальцы скользили по струнам, извлекая низкие, густые звуки. Они играли уже больше часа — новую песню, которую планировали исполнить на концерте через два дня, и музыка постепенно начинала обретать форму. Но мысли их были далеко. Сэм остановился, провёл пальцами по струнам и вздохнул: — Они же... — он не договорил, но Дэн понял его без слов. Дэн отложил палочки в сторону и посмотрел на друга. Его лицо было сосредоточенным, но в глазах мелькала та особая решимость, которая появляется только тогда, когда ты знаешь, что должен вмешаться. — Да, — сказал он, откидываясь на спинку стула. — Они не смогут без друг друга. И я хочу свести их снова вместе. Сэм нахмурился, и его пальцы замерли на струнах. — Ты уверен, что потом не огребём от Майерса? Ты видел его вчера. Он был как дикий зверь. Лукас тоже не выглядел слишком довольным. — Да похер, нет? — перебил Дэн, и в его голосе проскользнула та особенная твёрдость, которая появляется только у людей, которые устали смотреть на то, как их друзья мучаются. — Они мучают друг друга тем, что один бежит, а другой догоняет. Если мы не вмешаемся, так и будет продолжаться, пока они не разобьются окончательно. Мы и так слишком долго стояли в стороне. Он замолчал, и его голос стал тише. — Мы не вмешивались, когда Кастов стоял на наших концертах и обливался слезами на могиле Эрика. Мы не лезли, когда этот мудак не слезал с наркоты и ломал себя и его. Мы просто смотрели, как они разрушают друг друга. И я устал. Мне кажется, пора вмешаться. Сэм кивнул, и его пальцы снова коснулись струн, извлекая тихий, почти беззвучный аккорд. — Куда вмешаться? — спросил он, и в его голосе было сомнение, смешанное с той же усталостью, что звучала у Дэна. Дэн открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент они оба вздрогнули от звука — тихого, почти незаметного шага на бетонном полу. Они повернули головы к выходу и замерли. На пороге стоял пианист. Он был бледным, как тот самый лист бумаги, который лежал на столе в гараже. В его лице не было ни кровинки, и под глазами залегли тёмные круги, которые делали его похожим на призрака. Его светлые волосы были спутанными, мокрыми от снега, и он смотрел на них пустым, почти отсутствующим взглядом. На его руке был намотан бинт — старый, потемневший от крови, и он не пытался скрыть его. Дэн и Сэм вздрогнули. Они не ожидали его увидеть. Глухой, знакомый ужас на мгновение сковал их тела, но они быстро пришли в себя. — Ты чёртов призрак, — сказал Дэн, и его голос был грубым, но в нём слышалось облегчение. — Хотя бы мяукнул бы, что ты здесь. Лукас усмехнулся, но в его усмешке не было веселья. Она была горькой, почти злой, как у человека, который устал от того, что его постоянно застают врасплох. — Ну прости, что не удосужился тебя предупредить о своём приходе, — ответил он, и его голос был хриплым, как будто он долго молчал или плакал. Он прошёл в глубь гаража, и его походка была нетвёрдой, как у человека, который не спал несколько ночей. Он сел на продавленный диван рядом с Дэном, достал из кармана смятую пачку сигарет, закурил и сделал глубокую затяжку. Дым смешался с запахом бензина и старого дерева. — Много слышал? — спросил Сэм, присаживаясь на ящик напротив. Лукас выпустил струю дыма в потолок, не сводя глаз с тусклой лампочки. Его лицо было спокойным, но в нём чувствовалась та особенная напряжённость, которая бывает у людей, которые знают, что их услышали. — Достаточно, чтобы убить вас, — ответил он, и в его голосе проскользнула та особенная ледяная усмешка, которая была его защитной маской. Дэн и Сэм переглянулись. В их взглядах было понимание, которое не требовало слов. Они знали, что Лукас не просто так пришёл. Он пришёл, потому что не мог оставаться в стороне. Потому что его голос — тот самый голос, который звучал в его голове каждую секунду — привёл его сюда. — Ну и славно, — сказал Сэм, нарушая тишину. — Значит, ты будешь участвовать в этом с нами. Лукас медленно повернул голову и посмотрел на него. В его глазах мелькнула тень — не удивления, а скорее усталости. — Я вообще-то не давал своего согласия на это, — ответил он, и его голос был таким же ледяным, как и его взгляд. Дэн усмехнулся и покачал головой. — Меня не ебёт, — сказал он, и его голос был твёрдым, почти агрессивным. — Ты слышал, что мы говорили. Ты знаешь, что мы правы. Вы оба не можете без друг друга. И мы собираемся это исправить, нравится тебе это или нет. Лукас смотрел на него, и его лицо медленно менялось — от злости к чему-то другому, к тому, что он не мог скрыть. — Ты не понимаешь, — сказал он тихо, и его голос дрогнул. — Я не могу быть с ним. Я только причиню ему боль. — Ты уже причиняешь ему боль, — сказал Сэм, и его голос был мягче, чем у Дэна. — Ты причиняешь ему боль тем, что убегаешь. Он не может без тебя, Лукас. Ты — единственное, что держит его на плаву. Лукас замолчал. Он смотрел на свои руки, на бинт, который был пропитан кровью, и его пальцы слегка дрожали. — Я знаю, — сказал он, и его голос был почти беззвучным. — Я знаю. Он затушил сигарету о край стола и медленно поднялся. — Что я должен делать? — спросил он, и в его голосе была та особенная, почти болезненная надежда, которая появляется только у людей, которые готовы бороться до конца. Дэн и Сэм переглянулись, и на их лицах появились те же улыбки, которые были у людей, которые знают, что они делают правильную вещь. — Оставайся, — сказал Дэн. — И не убегай. Мы придумаем что-то вместе. А пока — просто будь здесь. Просто побудь с нами. Лукас кивнул и снова сел на диван, и его плечи опустились, как будто он сбросил тяжёлый груз. Он знал, что это будет трудно. Знал, что это будет больно. Но он знал и то, что больше не может убегать. ━───────⊹⊱✫⊰⊹───────━ Они сидели в гараже ещё около часа. Лукас устроился на продавленном диване, закинув ногу на ногу, и наблюдал за тем, как Дэн и Сэм снова и снова проигрывали один и тот же отрывок новой песни. Его глаза, уставшие и покрасневшие, следили за движениями их рук, за тем, как палочки Дэна касались тарелок, как пальцы Сэма скользили по грифу бас-гитары. Он молчал, но в его голове уже складывалась картина того, как это должно звучать. — Стоп, — сказал он, когда они доиграли очередной кусок. — В припеве ты слишком рано входишь на тарелках. Слушай бас, он задаёт ритм. Дай ему чуть больше пространства, а потом уже врывайся. Дэн хмыкнул, но кивнул. Он привык к тому, что Лукас редко ошибается в музыке. Его слух был острым, как лезвие, и он слышал то, что другие пропускали мимо ушей. Они начали снова. Лукас закрыл глаза, и его пальцы беззвучно перебирали воздух, как будто он играл на невидимых клавишах. Он слышал, как Сэм немного смещает акцент на басу, как Дэн чуть сбавляет темп, давая место дыханию. Всё становилось правильным. Почти правильным. — Теперь гитара, — сказал он, открывая глаза. — В этом переходе аккорд должен быть не мажорным, а септаккордом. Он добавит напряжения перед кульминацией. Слышишь? Сэм нахмурился, перебирая струны, пытаясь найти нужную позицию. Его пальцы сбивались, и он раздражённо выдохнул. — Да тут пальцы ломаются, а не аккорд, — сказал он, потирая ладонь. — Ты просто привык играть как попало, — ответил Лукас, и в его голосе проскользнула лёгкая усмешка. Дэн отложил палочки и повернулся к нему. Его лицо выражало смесь раздражения и вызова. — Слушай, умник, — сказал он, прищурившись. — Если ты такой дохера умный, возьми вон ту электрогитару и покажи нам, как надо. А то сидишь тут, командуешь, а сам даже струн не касаешься. Лукас поднял бровь. Он посмотрел на гитару, которая висела на стене — старую, с потёртым корпусом, с натянутыми новыми струнами. Его пальцы дрогнули, но не от страха, а от того, что он сам не ожидал, что Дэн предложит это. — Я не играю на гитаре, — сказал он холодно. — Я играю на фортепиано. Ты знаешь это, придурок. — А я думал, ты умеешь всё, — усмехнулся Дэн. — Или ты только языком молоть умеешь? Тишина повисла в гараже. Сэм смотрел на них, скрестив руки, и на его лице играла лёгкая, почти незаметная улыбка. Лукас смотрел на Дэна, и его глаза потемнели от злости, смешанной с тем вызовом, который он не мог оставить без ответа. — Да пошёл ты, — сказал он, вставая с дивана. — Давай сюда. Сэм подошёл к стене, снял гитару, дал пианисту и она легла в его руки так естественно, будто он никогда не расставался с ней. Парень провёл пальцами по струнам, проверяя строй, и на мгновение задержал их, чувствуя, как вибрация проходит сквозь пальцы. — Вы хотите, чтобы я сыграл? — спросил он, и его голос стал ниже, почти опасным. — Сыграю. Он начал играть. Это был тот самый переход, который он только что объяснял Сэму. Пальцы его легко и точно легли на нужные позиции, и из-под них полились чистые, уверенные аккорды. Он играл без раздумий, без ошибок, добавляя в мелодию те самые септаккорды, о которых говорил минуту назад. Его тело двигалось легко, почти танцевально, и в его игре было что-то такое, что заставило Дэна и Сэма замереть на мгновение. Дэн и Сэм переглянулись. Оба уловили то, что каждый хотел сказать: этот парень был настоящим музыкантом. Он не просто знал теорию — он чувствовал музыку. Он жил ею, даже когда пытался от неё сбежать. Лукас доиграл и опустил гитару, положив её на колени. Его дыхание было ровным, но пальцы слегка дрожали — не от усталости, а от того, что он позволил себе сделать то, что так долго запрещал. — Это было… — начал Сэм, но замолчал, не находя слов. Он достал сигарету, закурил и сделал глубокую затяжку, глядя на Лукаса. — Послезавтра. В 20 часов. На «Фран паке», за сценой. Ты будешь играть с нами эту партию. Лукас посмотрел на него, и его глаза расширились. Он уставился на Сэма, как на умалишённого, и в его взгляде мелькнула та особенная смесь удивления и гнева, которая появляется, когда тебе предлагают сделать что-то, что ты не планировал. — Что? — спросил он, и его голос дрогнул. — Ты серьёзно? — Абсолютно, — ответил Сэм, выпуская струю дыма в потолок. — Ты показал, как это звучит. Ты сам это играешь. Так что ты будешь играть с нами. — Ты с ума сошёл, — сказал Лукас, и в его голосе проскользнула злость. — Я не играю на концертах. Я вообще не играю на гитаре больше. Это была одна случайность, чтобы показать вам, как нужно. — Я не прошу тебя играть всю жизнь, — сказал Дэн. — Мы просим одну песню. Ты подыграешь нам на гитаре, и всё. Это же просто. — Просто? — переспросил Лукас, и его голос сорвался на почти истерический смех. — Ты думаешь, это просто? Вы не понимаете, о чём говорите. Если я выйду на сцену, он увидит меня. Он будет там, на сцене, рядом со мной, потому что он часть вашей группы. Он всегда на ваших концертах, потому что он играет с вами. Я не могу, слышите? Я не могу стоять с ним на одной сцене, чувствовать его взгляд, его дыхание, его близость. Я сойду с ума. — Значит, сойдёшь, — сказал Сэм, и его голос стал твёрже. — Ты и так сходишь с ума каждый день. В своей голове, в своих снах, в этой пустой комнате, где ты прячешься от всего мира. Ты не можешь от него убежать, Лукас, потому что он уже внутри тебя. А теперь он будет стоять рядом с тобой на сцене, и ты будешь играть с ним, и это будет твой шанс перестать бежать. Так что, может, хватит уже притворяться, что ты можешь без него? — Заткнись! — закричал Лукас, вскакивая на ноги. Гитара глухо ударилась о пол, но он не заметил этого. Его руки тряслись, и он сжал их в кулаки, чтобы успокоить дрожь. — Ты ничего не знаешь. Ты не знаешь, что я чувствую. Ты не знаешь, каково это — просыпаться каждую ночь от того, что его голос звучит у тебя в ушах. Ты не знаешь, что я делаю, чтобы забыть его. А теперь ты хочешь, чтобы я стоял рядом с ним на сцене, чтобы я смотрел на него и не мог сбежать? — Я знаю, что ты страдаешь, — сказал Сэм, и его голос стал мягче. — Я знаю, что ты не спишь. Я знаю, что ты разбит. Но если ты продолжишь убегать, он просто умрёт. Потому что он тоже не может без тебя, Лукас. Мы видели это. Мы видели, что с ним происходит, когда тебя нет рядом. Он сходит с ума от того, что не может найти тебя. Он ищет тебя в каждом зале, в каждом прохожем, в каждой тени. А теперь он будет знать, что ты на сцене, что ты рядом, что он может коснуться тебя. И если ты не дашь ему этого шанса, он никогда не простит тебя. Лукас замер. Его дыхание сбилось, и он смотрел на Сэма, чувствуя, как внутри него всё переворачивается. Он знал, что тот прав. Он знал, что не может продолжать это делать. Но мысль о том, что он будет стоять на сцене с Майком, что их разделят только метры и струны, что он будет слышать его дыхание, видеть его руки на гитаре — эта мысль была одновременно мучительной и сводящей с ума. — Я не могу, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Я не могу сделать это снова. Я не могу смотреть на него, зная, что я снова могу сорваться. — Ты сорвёшься, если не сделаешь этого, — сказал Дэн. — Ты уже сорвался, Лукас. Ты уже разбит. Но если ты выйдешь на сцену и сыграешь с ним, если ты дашь себе шанс, может быть, ты начнёшь собирать себя по кусочкам. Лукас стоял неподвижно, и его тело дрожало. Снег за окном продолжал падать, и в гараже было тихо, только слышно было его дыхание. Он смотрел на гитару, которая лежала на полу, на свои руки, которые всё ещё дрожали, и чувствовал, как внутри него что-то ломается. — Хорошо, — сказал он, и голос его был таким тихим, что его почти не было слышно. — Я сыграю. Дэн и Сэм переглянулись. Их лица озарились той особенной радостью, которая бывает, когда люди понимают, что они сделали что-то важное. — В восемь, за кулисами. Лукас кивнул, но не сказал ни слова. Он сел на диван, поднял гитару с пола и начал играть — тихо, почти беззвучно, для себя. И в этой тихой музыке было столько надежды, что Дэн и Сэм не решились нарушить её словами.