Чужой мотив

— Что ты тут делаешь? — голос Лукаса был холодным, как лезвие, и в нём не было ни тени тепла. — А ты? — огрызнулся Майк, чувствуя, как его пальцы сжимаются в кулаки. — Ты просто исчезаешь, а потом появляешься здесь, как будто ничего не случилось? — Я не обязан тебе отчитываться, — ответил Лукас, и его глаза сузились. — Я делаю то, что хочу. И если я хочу играть на фортепиано в этом баре, то я здесь. А ты — ты просто появился, чтобы всё испортить. Майк шагнул ближе, чувствуя, как его тело начинает дрожать от злости, смешанной с той липкой, почти болезненной зависимостью, которая жила в нём. — Всё испортить? — переспросил он, и голос его сорвался на хрип. — Ты исчез на недели, а я искал тебя, как последний идиот! Я сходил с ума, а ты сидел здесь и играл на чёртовом фортепиано! Лукас встал из-за инструмента, поправляя рукав белой рубашки, и его движение было резким, почти агрессивным. — Это не моя проблема, — сказал он, и в его голосе проскользнула сталь. — Я не просил тебя искать меня. Я не просил тебя тащиться за мной, как пёс. Если ты не можешь жить без меня — это не моя проблема, это твоя. — Ах, это моя проблема? — засмеялся Майк, но в его смехе не было веселья, только злость и горечь. — Ты думаешь, я не знаю, что ты делаешь? Ты просто используешь меня, чтобы чувствовать себя лучше. Ты появляешься, когда тебе удобно, а потом исчезаешь, когда я становлюсь тебе не нужен. — Ты даже не представляешь, что мне нужно, — огрызнулся Лукас, и его лицо побледнело от злости. — Ты думаешь, что знаешь меня, но ты не знаешь ничего. Ты просто хочешь, чтобы я был рядом, потому что тебе страшно одному. Но я не твой спасательный круг, Майк. — Да ты просто... — начал Майк, сжимая кулаки, но его прервал голос Дэна, который подошёл к ним. — Майк, оставь его, — сказал Дэн, кладя руку на плечо друга. — Пожалуйста, не здесь. Просто оставь. — А ты не лезь, — прорычал Майк, оборачиваясь к нему, и в его взгляде была такая ярость, что Дэн отступил на шаг. — Это не твоё дело. Сэм попытался вмешаться, но хозяин бара уже подошёл к ним, и его лицо было тёмным от недовольства. — Все вы вон, — сказал он холодно. — Я не позволю устраивать цирк в моём заведении. Лукас взглянул на хозяина, потом на Майка, и его глаза горели такой злобой, что у Майка внутри всё сжалось. — Отлично, — сказал Лукас, выходя из-за фортепиано. — Ты доволен? — он схватил своё чёрное пальто, накинул его на плечи и посмотрел на Майка с холодной, почти уничтожающей ненавистью. — Я лишился работы из-за тебя. Из-за твоих дурацких выходок. Надеюсь, ты счастлив. — Я счастлив? — переспросил Майк, его голос дрожал от злости. — Ты серьёзно? Я с ума схожу из-за тебя, а ты говоришь мне, что я виноват в том, что ты потерял работу? — А ты не виноват? — усмехнулся Лукас, и его усмешка была горькой и злой. — Ты всегда и во всём виноват, Майк. Если бы тебя не было здесь, я бы спокойно играл дальше, а теперь мне придётся искать новое место. Доволен, горе-нарик? — Да иди ты нахер, Кастов! — крикнул Майк, чувствуя, как его голос срывается на хрип. — Ты думаешь, я хотел этого? Ты думаешь, я хотел найти тебя здесь? Я просто хотел тебя увидеть, а ты меня отталкиваешь, как будто я тебе противен! — Потому что ты мне противен! — закричал Лукас в ответ, и его голос сорвался, но в нём не было уверенности. — Ты не умеешь слушать! Ты только и делаешь, что требуешь, требуешь, требуешь, а мне это надоело! Он развернулся и направился к выходу, его пальто развевалось за ним, как чёрное знамя. Майк побежал за ним, выскочил на улицу и схватил его за плечо, заставляя обернуться. — Ты не уйдёшь! — выкрикнул он, и его голос дрожал от злости и отчаяния. — Я не позволю тебе уйти снова! — Отпусти меня! — крикнул Лукас, пытаясь вырваться. — Ты только хуже делаешь! Почему ты не можешь просто оставить меня в покое? — Потому что я не могу без тебя! — закричал Майк, и его голос сорвался на почти рыдание. Лукас замер. Его руки, которые пытались вырваться, ослабли, и он стоял неподвижно, глядя на Майка. В его глазах мелькнула тень — не злости, а чего-то другого, чего-то, что он так долго прятал. — Ты не понимаешь, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Не понимаешь, что я не могу быть с тобой. Это слишком сложно. Это слишком больно.. — Мне всё равно, — сказал Майк, сжимая его плечи. — Мне всё равно, сколько боли я вынесу. Я просто хочу, чтобы ты был рядом. Они стояли посреди заснеженной улицы, и их дыхание вырывалось белыми клубами, смешиваясь с морозным воздухом. Снег продолжал падать медленно, почти невесомо, и его хлопья оседали на их плечах, на волосах, на ресницах. Тишина была такой плотной, что казалось, можно было услышать, как снежинки касаются земли. Майк сжимал плечи Лукаса — слишком крепко, почти до боли, как будто боялся, что тот снова растворится в темноте, как призрак, как та галлюцинация, которая преследовала его каждую ночь. Его пальцы дрожали, но он не мог их разжать. Он не мог отпустить. Если он отпустит, он потеряет его снова. Он знал это. Чувствовал каждой клеткой. Лукас стоял неподвижно, и его тело тоже дрожало — мелко, едва заметно, но Майк чувствовал эту дрожь через ткань пальто, через холодный воздух, который разделял их. Он смотрел на Майка, и его глаза были такими яркими в этом тусклом свете фонарей — зелёно-голубыми, почти прозрачными, как лёд на замерзшем озере. В них не было той прежней искры, которую Майк так любил. В них было слишком много всего: страх, боль, усталость, надежда, которая умирала, и что-то ещё, чему Майк не мог дать названия. Он вглядывался в эти глаза и не понимал, что чувствует тот, кто стоит перед ним. И это было страшнее любых слов. Дэн и Сэм стояли на крыльце бара, глядя на них. Снег падал на их плечи, но они не замечали холода. Они переглянулись, и в их взглядах было то особенное понимание, которое появляется между людьми, когда они видят то, что нельзя исправить словами. Дэн шагнул вперёд первым, его ботинки оставляли глубокие следы на свежем снегу. Сэм последовал за ним, и они остановились в нескольких шагах от Майка и Лукаса. — Эй, Кастов, — сказал Сэм, и его голос был мягким, почти осторожным, как будто он пытался прикоснуться к чему-то хрупкому. — Может, пойдёшь с нами в… — он не успел договорить. Лукас дёрнулся. Резко, как от кипятка. Его тело напряглось, и он вырвал плечи из рук Майка с такой силой, что тот пошатнулся. Его глаза расширились, и в них мелькнула паника — дикая, животная паника человека, который загнан в угол. — Нет! — выкрикнул он, и голос его был пронзительным, почти истерическим. Он звучал болезненно, дерганно, с той особенной тревогой, которая не оставляла места для споров. — Нет. Я не пойду. Никуда. С вами. Он отступил на шаг, потом ещё один, и его руки дрожали, когда он поправлял своё чёрное пальто, как будто пытался спрятаться в его складках. Снег падал на его светлые волосы, на плечи, на ресницы, и он не замечал его — только смотрел на Майка, на Дэна, на Сэма, как будто они были хищниками, которые загнали его в ловушку. Майк смотрел на него, и внутри него всё оборвалось. Он чувствовал, как его тело продолжает дрожать — от холода, от злости, от той липкой, почти болезненнего чувства что жило в нем. Но сейчас, глядя на Лукаса, на его панические глаза, на его дрожащие руки, он почувствовал что-то ещё. Страх. Страх, что он потеряет его навсегда. Опять. — Нет? — переспросил он, и его голос был тихим, почти беззвучным. Он смотрел на Лукаса с надеждой — той жалкой, почти детской надеждой, которая все ещё теплилась где-то глубоко внутри. Он ждал, что Лукас передумает. Что он скажет «да». Что он сделает шаг вперёд. Но Лукас покачал головой. Медленно, но твёрдо. — Нет, — повторил он, и теперь его голос был тише, но в нём было столько же твёрдости. Он отступил ещё на шаг, и снег захрустел под его ногами. — Я не могу. Я не могу пойти с вами. Я не могу быть рядом. Ты… — он посмотрел на Майка, и в его глазах мелькнула та особенная боль, которую он не мог скрыть, — Ты делаешь всегда только хуже. Гитарист стоял неподвижно, чувствуя, как его тело начинает неметь от холода. Снег падал на его лицо, таял на губах, и он не замечал его. Он смотрел на него, на бледное лицо, на трясущиеся руки, и понимал, что не может заставить остаться. Не может заставить быть рядом, если тот этого не хочет. Пианист развернулся и пошёл прочь, и его фигура в чёрном пальто медленно таяла в снежной пелене. Не оглядывался. Не сказал ничего больше. Просто уходил, оставляя за собой глубокие следы, которые быстро заметало снегом. Майерс стоял, глядя ему вслед, и чувствовал, как его дыхание становится неровным, как его сердце бьётся о рёбра с такой силой, что оно готово вырваться наружу. Он хотел броситься за ним, крикнуть ему, догнать, схватить за плечи и не отпускать. Но его ноги не двигались. Они приросли к снегу, как будто вся его воля ушла вместе с ним. — Майк, — сказал Дэн, подходя к нему и кладя руку на плечо. — Эй, ты как? Парень не ответил. Он смотрел в ту сторону, где исчез пианист, и чувствовал, как внутри него разрастается пустота. Она была холодной, как этот снег, и глубокой, как та пропасть, в которую он падал все эти недели. Он знал, что должен что-то сделать. Должен догнать его, сказать ему, что он не может без него, что он умрет без него. Но он не мог. Он просто стоял и смотрел на снег, который падал и падал, укрывая следы Костова, как будто его никогда и не было. — Пойдём, — сказал Сэм, беря его за другую руку. — Пойдём домой. Холодно. Майк кивнул, но не двинулся с места. Он чувствовал, как тело медленно остывает, как дрожь становится сильнее, но не мог заставить себя уйти. Парень смотрел на пустую улицу, на фонари, которые горели тусклым светом, на снег, который падал и падал, и думал о том, что он ушел снова. И в этот раз он не знал, вернётся ли он когда-нибудь. Сможет ли Майерс найти его. Дэн и Сэм стояли рядом, молча. Они не знали, что сказать. Они видели, как их друг разрушается на глазах, и не могли ему помочь. Они просто стояли с ним, позволяя ему смотреть на пустую улицу, пока снег падал и падал, укрывая всё вокруг белым, холодным покрывалом.