Чужой мотив

Четвёртая улица встретила их тишиной. Старый кирпичный дом стоял в конце ряда, прижавшись к другим таким же обшарпанным зданиям, как будто пытался спрятаться от всего мира. В одном из окон горел тусклый свет — не жёлтый, а какой-то болезненно-бледный, как у лампы, которая вот-вот перегорит. Дэн остановился у подъезда, сжал кулаки и посмотрел на Тома. Тот стоял рядом, засунув руки в карманы, и его лицо было бледным даже в тусклом свете фонаря. Они не знали, что скажут. Они не знали, как Майк их встретит — с ненавистью, с безразличием или с тем отчаянием, которое они видели в его глазах в последнюю их встречу. Но они знали, что должны попробовать. Другого выхода не было. Дэн нажал на звонок. Долго, настойчиво. Тишина. Он нажал снова. И снова. И когда он уже собирался уходить, дверь подъезда открылась. На пороге стоял Майк — взъерошенный, с красными глазами, в старой футболке, которая была на нём уже несколько дней. Он смотрел на них без удивления, скорее с обречённостью, как человек, который ждал этого визита и знал, что он не принесёт ничего хорошего. — Вы чего припёрлись? — спросил он, и голос его был хриплым, безжизненным. — Нам нужно поговорить, — сказал Дэн, и голос его дрожал. — Это срочно. Это касается твоей жизни. Майк хотел захлопнуть дверь, но Сэм упёрся в неё рукой. — Майк, пожалуйста, — сказал он. — Мы не будем лезть к тебе с нравоучениями. Просто выслушай. Майк посмотрел на них долгим, тяжёлым взглядом, потом развернулся и пошёл в комнату, оставляя дверь открытой. Дэн и Том переглянулись и шагнули внутрь. Комната была маленькой, заваленной вещами. На столе стояли пустые бутылки, пепельница была переполнена окурками, и в воздухе висел тяжёлый запах табака и чего-то кислого. Майк сел на продавленный диван, сжав голову руками, и не смотрел на них. — Говорите, — сказал он глухо. — И валите. Дэн шагнул вперёд и сел на стул напротив него. — Майк, к нам приходила полиция, — сказал он, и голос его был тихим, но твёрдым. — Они знают о твоих долгах. Им известно, что ты брал у дилеров. Они сказали, что если ты не начнёшь сотрудничать — не расскажешь, кто твой поставщик, не поможешь им выйти на главную сеть, — то они посадят не только тебя, но и нас. За соучастие. Майк поднял голову. В его глазах мелькнула искра — не понимания, а глухого, звериного страха. — Они не могут так сделать, — сказал он. — Я не связан с ними. Я просто брал в долг, я не торгую. — Им всё равно, — сказал Том, садясь на подлокотник дивана. — Они сказали, что у них есть доказательства. Что ты часть сети. И если мы не приведём тебя к ним и ты не дашь показания, нас всех закроют. Майк встал так резко, что стул Дэна отлетел в сторону. Он заметался по комнате, сжимая кулаки, и его дыхание стало прерывистым. — Я не могу! — закричал он. — Вы понимаете? Если я сдам их, они меня убьют! Если я не сдам, полиция посадит меня! Всё равно конец! Всё равно! — Тогда ты выбираешь смерть, — сказал Том, и голос его был холодным. — Ты всегда выбираешь смерть, Майк. Потому что тебе проще сдохнуть, чем бороться. Майк остановился и уставился на него. В его глазах закипала ярость. — А что ты предлагаешь? — прошипел он. — Что мне делать? Сдаться? Или ты хочешь, чтобы я сдох на улице, когда они меня найдут? — Я предлагаю тебе очнуться! — крикнул Дэн, вставая. — Перестать жалеть себя и начать думать! У тебя есть мы. Мы здесь, мы пытаемся помочь тебе, а ты только и делаешь, что отталкиваешь всех! И в этот момент входная дверь снова открылась. В комнату шагнул Лукас. Все замерли. Он стоял на пороге, и вид его был таким, что у Дэна перехватило дыхание. Лукас выглядел так, будто его вытащили из могилы — бледный, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, которые казались почти чёрными на его бескровном лице. Его одежда была мокрой, покрытой грязью и пятнами, а на левом виске — там, где Майк оставил свою рану — бинты были пропитаны кровью. Кровь уже начала проступать сквозь ткань, оставляя на бледной коже тёмные разводы. Он смотрел перед собой разбитым, убитым взглядом, и от него веяло такой тоской и усталостью, будто душа уже покинула его тело, оставив лишь пустую оболочку, которая двигалась по инерции. — Лукас? — сказал Майк, и голос его дрогнул. Он уставился на окровавленный висок, на грязную одежду, и в его взгляде появилось недоумение. — Ты где был? Я думал, ты на работу ушёл. Два дня назад. Ты сказал, что вернёшься вечером, а тебя нет… — Ты что, не видишь? — перебил Дэн, подходя к Лукасу. — Ты в крови! Что случилось? Где ты был? Сэм тоже поднялся, и его лицо побелело. — Сядь, — сказал он, пытаясь взять Лукаса за плечо. — Тебе нужно перевязаться, это же… Лукас отшатнулся, не давая прикоснуться к себе. Он посмотрел на Майка — долгим, тяжёлым взглядом, в котором не было ни злости, ни гнева, только бездонная усталость и боль, которые он больше не мог прятать. Он смотрел на него, и на его лице не дрогнул ни один мускул. — А ты, — сказал он, и голос его был глухим, как будто он вытаскивал слова из самой глубины, — что ты теперь будешь делать с ментами? Майк вздрогнул. Он смотрел на Лукаса, на его кровавый висок, на его глаза, в которых не осталось света, и внутри него всё сжалось. Он не понимал, что произошло. Он не понимал, откуда эта рана, почему Лукас выглядит так, будто его переехал поезд, почему он смотрит на него, как на незнакомца, которого он когда-то знал, но больше не узнаёт. — Я решу, — сказал Майк, и голос его дрогнул. — Я что-нибудь придумаю. — Нет, — сказал Лукас, и в его голосе прорезалась сталь. — Ничего ты не решишь. Ты уже всё решил. Ты решил сдохнуть, как трус. Сдохнуть, оставив всех, кто тебя любит, смотреть, как ты убиваешь себя. Ты решил, что тебе всё равно. Майк напрягся. В его глазах начала закипать злость, и он шагнул вперёд, сжимая кулаки. — Не лезь не в своё дело, — сказал он, и голос его стал низким, предупреждающим. — Я сказал, что решу. Отвали. — Лукас, — сказал Дэн, делая шаг между ними, — давай успокоимся. Мы все здесь, чтобы помочь. Никто никуда не уходит. Давай просто сядем и поговорим… — Помочь? — перебил Лукас, и голос его сорвался на хрип. — Кому? Ему? — он кивнул на Майка. — Он уже давно не хочет, чтобы ему помогали. Он хочет только одно — чтобы все оставили его в покое и дали сдохнуть. А я… я, блять, пытаюсь. Я пытаюсь уже который месяц, а он просто плюёт на всё. Я прихожу к нему, я сижу с ним, я играю с ним, я вру его матери, что он скоро придёт, я отдал ему свою гитару, свой усилитель, свои ключи — я отдал ему всё, что у меня было, а он… — голос Лукаса дрогнул, и он замолчал на секунду, чувствуя, как по щеке скатывается слеза. Он быстро смахнул её, но она уже оставила мокрый след на его бледной коже. — Он мудак, — сказал Лукас, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Просто мудак, который не видит ничего дальше своего носа. Я хотел помочь ему, я хотел вытащить его, а он… он просто использует меня. Использует мою доброту, моё время, мои нервы, а потом берёт нож и… — он запнулся, и его плечи вздрогнули, как от удара. Дрожь пробежала по всему телу, и он обхватил себя руками, будто пытаясь согреться. — Я так заебался, — выдохнул он. — Я просто хотел, чтобы он очнулся. Чтобы он увидел, что есть кто-то, кто не бросит его. Но ему всё равно. Ему всегда было всё равно. Он поднял глаза на Майка, и в них не было ни злобы, ни ненависти — только глубокая, бесконечная усталость и боль, которую он больше не мог скрывать. — Ты даже мать свою не можешь навестить, — сказал он, и голос его дрожал, но в нём не было обвинения — только констатация факта. — Она ждёт тебя каждый день. Она ставит лишнюю тарелку, хотя знает, что ты не придёшь. Она спрашивает меня о тебе, а я вру ей, что ты в порядке. И я не могу больше врать. Я не могу больше тащить тебя на себе, потому что ты не хочешь, чтобы тебя тащили. Ты хочешь только одного — чтобы тебя оставили в покое. И знаешь что? — он шагнул к двери, и его голос стал твёрже, хотя плечи всё ещё дрожали. — Я оставлю тебя. Я уйду. И ты делай что хочешь. Сдавайся полиции, иди в лечебницу, продолжай убивать себя — мне всё равно. Я не могу больше. Он повернулся к выходу, и его шаги были тяжёлыми, неверными, как у человека, который идёт на последнем дыхании. Майк смотрел на него, и внутри него всё сжималось. — Лукас! — крикнул он, делая шаг вперёд. — Лукас, подожди! Лукас остановился у двери, но не обернулся. Его плечи продолжали дрожать, и он стоял так секунду, прислонившись ладонью к косяку. — Что хочешь, то и делай, — сказал он, и голос его был глухим, почти безжизненным. — Мне всё равно. Я так заебался. Он вышел в коридор, и дверь за ним закрылась с тихим, безнадёжным щелчком. Майк стоял посреди комнаты, глядя на закрытую дверь. Его тело дрожало, и он чувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Он только что потерял единственного человека, который пытался его спасти, и не знал, сможет ли когда-нибудь вернуть его. Майк опустился на пол, обхватив голову руками, и замер. Дэн и Том стояли рядом, не зная, что сказать. Тишина в комнате была плотной, как стена, и никто не решался её нарушить.