Чужой мотив

Вечер начался тихо. Лукас вернулся домой с работы. Он вошёл в комнату, и Майк всё ещё спал, свернувшись калачиком на диване, ровно в той же позе, в какой он оставил его когда уходил спал. Лукас смотрел на него, на его беззащитное лицо, на сбившийся плед, и чувствовал, как внутри всё смешивается: жалость, теплотая любовь, отчаяние. Он не стал будить его. Он просто сел в кресло, прикрыл глаза и провалился в тревожный сон без снов. Когда он открыл глаза, Майк уже сидел на диване, опершись локтями о колени, и смотрел в окно. Снег лежал на подоконнике, а свет, отражаясь от него, делал комнату странно голубой. Майк обернулся, и Лукас заметил, как его зрачки чуть шире обычного. Он уже принял это. — Ты где был? — спросил Майк. Голос его был безразличным, но в нём звучала лёгкая обида. — На работе, — ответил Лукас, поднимаясь. — Я же всегда работаю в этот день. Майк кивнул только на этот ответ. — Я хочу сегодня сыграть, — сказал Майк, беря гитару. — У меня есть идея для новой песни. Лукас посмотрел на него. Его пальцы дрожали, когда он касался струн. Это было видно даже с расстояния. Но Лукас ничего не сказал. Он просто подошёл, сел рядом и взял свою старую акустику. Они играли весь оставшийся день. Сначала медленно, неуверенно, потом всё быстрее, всё громче. Майк был в ударе — его пальцы летали по грифу, извлекая сложные пассажи, которые рождались, казалось, из ниоткуда. Лукас смотрел на него, слушал его музыку, и на мгновение ему показалось, что всё будет хорошо. Что Майк справится. Что эта страсть, этот огонь, который горел в его глазах, когда он играл, сможет пересилить ту дрянь, которую он впускал в свой организм. Они закончили играть уже вечером. Майк откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. На его лице была улыбка — усталая, но довольная. — Знаешь, — сказал он, не открывая глаз, — с тобой мне хорошо. Я никогда не чувствовал себя так с кем-то. Лукас замер. Сердце его дрогнуло, и он почувствовал, как внутри разливается тепло. Он хотел ответить, хотел сказать что-то важное, но слова застряли в горле. Вместо этого он положил руку на плечо Майка и сжал его. — Мне тоже хорошо с тобой, — сказал он тихо. Майк открыл глаза и посмотрел на него. В его взгляде мелькнуло что-то — благодарность, нежность, но она быстро исчезла, уступив место пустоте, которую он носил в себе. Он встал, потянулся и сказал: — Я выйду на минутку. Лукас знал, куда он идёт. Он слышал, как Майк открывает дверь, как выходит на лестничную площадку. Он знал, что Майк достанет из кармана пакетик и сделает своё дело. Он слышал его шаги, когда он вернулся, слышал, как его дыхание стало чуть быстрее, как изменился его голос, когда он снова начал говорить. Это продолжалось неделями. Майк принимал всё чаще, и Лукас видел, как он меняется — не по дням, а по часам. Его глаза становились стеклянными, зрачки расширялись до чёрных блюдец, в которых тонул весь свет, а движения — резкими, дёргаными, как у сломанной куклы, которую дёргают за нитки. Он переставал слушать, переставал слышать Кастова, и в его голосе появлялась та хриплая, металлическая нотка, которая заставляла кровь стыть в жилах. Лукас чувствовал, как между ними разрастается стена, которую он не мог пробить, и каждый день она становилась всё выше, всё глуше. В тот вечер Майк сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и перебирал струны, но музыка, что выходила из-под его пальцев, была чужой — злой, рваной, бессвязной, как крик, который никто не хотел слышать. Лукас стоял у окна и смотрел на него, чувствуя, как внутри нарастает глухое раздражение, смешанное с отчаянием. — Майк, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без дрожи. — Пожалуйста, отложи гитару. Ты не в себе. Майк не поднял глаз, но его пальцы замерли на струнах. Голос его был тягучим, как патока, но в нём прорезалась сталь. — Я в себе. Я как никогда в себе. — Нет, — сказал Лукас, делая шаг вперёд. — Ты не в себе. Посмотри на свои руки — они дрожат. Ты не можешь взять ни один аккорд правильно. Ты снова принял дозу, да? Я вижу по твоим глазам, по тому, как ты дышишь. Майк резко поднял голову, и в его глазах вспыхнула такая злоба, что Лукас на мгновение отшатнулся. Она была дикой, животной, как у загнанного зверя, который готов рвать всех, кто подойдёт слишком близко. — Отвали, — прорычал он, и голос его сорвался на хрип. — Ты не мой папочка. Ты никто. Просто какой-то странный тип, который привязался ко мне непонятно зачем. Ты думаешь, ты мне нужен? Ты думаешь, я не вижу, что ты просто хочешь мной управлять? — Я пытаюсь помочь тебе! — крикнул Лукас, и его терпение лопнуло, как перетянутая струна. — Я пытаюсь спасти тебя от тебя самого! — Не надо меня спасать! — Майк вскочил на ноги, и ящик с инструментами, стоявший рядом, с грохотом опрокинулся. Он двинулся на Лукаса, сжимая кулаки, и его лицо исказилось от ярости. — Ты слышишь меня, чёртов спасатель? Мне не нужна твоя помощь! Я не звал тебя! Ты просто влез в мою жизнь, как таракан, и теперь я не могу от тебя избавиться! Ты мне надоел! Ты меня бесишь своим сраным участием! Мне всё равно, что будет со мной потом! Слышишь? Всё равно! Он стоял в двух шагах от Лукаса, его глаза горели безумным огнём, и изо рта вместе с дыханием вырывался запах химии и горечи. Лукас смотрел на него и не узнавал его. Перед ним был не тот Майк, который смеялся над его шутками, который играл с ним в унисон, который говорил, что ему хорошо рядом. Перед ним стоял чужой человек, в котором не осталось ничего человеческого — только наркотическая лихорадка, которая пожирала его изнутри. — Ты мудак, — сказал Лукас, и голос его дрогнул от боли и злости. — Полный мудак. Ты не слышишь меня. Ты никого не слышишь. Ты думаешь, тебе всё равно? А знаешь, что я тебе скажу? Тебе не всё равно. Ты просто боишься. Боишься остановиться. Боишься, что если перестанешь принимать эту дрянь, ты столкнёшься с тем, что ты так старательно пытаешься забыть. С тем, что ты убил своего брата! — Заткнись! — заревел Майк, и его лицо побагровело. Он рванулся вперёд, замахнулся, но Лукас перехватил его руку и с силой оттолкнул. Майк пошатнулся, ударился спиной о стену, и вдруг его рука нырнула в карман джинсов. Лукас не успел понять, что происходит, как в руке Майка блеснул нож — дешёвый, складной, с поцарапанным лезвием, которое тускло отражало свет лампы. — Ты думал, я слабый? — прошипел Майк, и его голос стал низким, почти звериным. — Ты думал, я позволю тебе запереть меня, как в прошлый раз? Я убью тебя, если ты подойдёшь! Лукас замер. Сердце его пропустило удар, а потом забилось так часто, что он почувствовал, как кровь пульсирует в висках. Он смотрел на нож, на лезвие, которое дрожало в руке Майка, и впервые за долгие годы он испугался по-настоящему. Не за себя — за Майка. За то, что тот мог сделать. За то, что он терял контроль. — Майк, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Положи нож. Пожалуйста. Ты не хочешь этого делать. Но Майк не слушал. Он шагнул вперёд, и в его глазах не было ничего — только пустота и бешенство, перемешанные с наркотическим бредом. — Ты думал, что сможешь меня спасти? — закричал он, размахивая ножом. — Ты никто! Ты просто жалкий ублюдок, который привязался ко мне, потому что ему больше нечем заняться! Ты хочешь мной управлять? Ты хочешь, чтобы я был твоим? Да пошёл ты! И в этот момент перед глазами Лукаса вдруг всплыло другое лицо — лицо отца. Такое же перекошенное, с такими же безумными глазами, с тем же ножом в руке. Ему было десять, он стоял в углу комнаты, прижавшись к стене, и отец кричал на него, размахивая лезвием, обвиняя во всех смертных грехах. Лукас тогда не мог убежать, не мог защититься, и он зажмурился, ожидая удара. Но удара не последовало — отец рухнул на пол, и его забрала скорая. Но страх остался. Он жил в нём все эти годы, прятался где-то в глубине, и сейчас, глядя на Майка с ножом, Лукас почувствовал, как этот страх вырывается наружу, парализуя его. Он опомнился на долю секунды, но было поздно. Майк рванулся вперёд, и Лукас почувствовал резкую, жгучую боль в левом виске. Что-то влажное и тёплое потекло по его щеке, заливая глаз. Он отшатнулся, прижав ладонь к ране, и когда убрал руку, она была красной — вся ладонь, до самого запястья. На полу, у его ног, упали несколько прядей светло-русых волос, окрашенных кровью, и он понял, что лезвие прошло по коже, срезая край волос и оставляя глубокий порез. Майк стоял в двух шагах, тяжело дыша, и на его лице застыла улыбка — такая же безумная, как и всё его существо. Он не говорил ни слова, только смотрел на Лукаса, на кровь, которая стекала по его лицу, и в его глазах не было ни раскаяния, ни ужаса — только дикое, тупое удовлетворение. Лукас смотрел на него, чувствуя, как мир рушится вокруг. Он видел перед собой не Майка, не того человека, которому он отдал свои ключи, свою гитару, своё доверие. Он видел монстра, которого создали наркотики, и этот монстр только что напал на него. Внутри него что-то оборвалось — тонкая нить, которая держала его на плаву. Он больше не мог здесь оставаться. Он рванул к двери, не чувствуя боли, не слыша ничего, кроме грохота собственного сердца. Он выбежал из комнаты, пронёсся по коридору, слетел по лестнице, не оглядываясь. И когда он уже был на улице, до его слуха долетел голос Майка — хриплый, надорванный, полный презрения: —Ну и вали нахер! Лукас выбежал в ночь, прижимая ладонь к кровоточащему виску, и дождь хлестал по его лицу, смешиваясь с кровью и слезами, которых он не замечал. Он бежал, не зная куда, и в ушах его всё ещё звенел тот голос — чужой, злой, убивающий всё, что между ними было. Майк смотрел на дверь, за которой скрылся Лукас, и вдруг заметил, что на полу, там, где он стоял, нет следов. Никаких. Ни мокрых пятен, ни грязи, ни крови. Только чистый пол. Он зажмурился, и когда открыл глаза, следы были на месте. «Это всё из-за дозы, — подумал он. — Галлюцинации.»