Чужой мотив

Лукас открыл глаза — без будильника, как всегда, в одно и то же время, хотя он и не помнил, когда уснул. Было полседьмого утра, серый свет пробивался сквозь грязные окна, падая на бетонный пол, где он лежал на старом матрасе, брошенном в углу. Он не помнил, как добрался сюда прошлой ночью — помнил только кровь, которая заливала его лицо, помнил бег, помнил, как ноги сами принесли его в этот гараж, где всё ещё пахло их молодостью. Он сел, и левый висок отозвался тупой, ноющей болью. Лукас провёл пальцами по краю раны — глубокая, с запёкшейся кровью, которая смешалась с грязью и потом. Он помнил, как Майк взмахнул ножом, как лезвие скользнуло по коже, срезая пряди волос. Он помнил его глаза — пустые, безумные, и ту улыбку, которая застыла на его лице. Это было вчера. Или позавчера? Он потерял счёт времени. Лукас с трудом поднялся, опираясь о стену. Тело ломило от холода и усталости, но он знал, что сегодня — суббота. Суббота — день, когда он должен идти к Люси. Не мог нарушить этот ритуал, не мог оставить её одну, даже если внутри него всё разрывалось на части. Он замотал рану бинтом, который нашёл в старой аптечке, оставшейся ещё с тех времён, когда гараж был мастерской, и вышел на улицу. Снег — первый снег в этом году — уже лежал тонким слоем на асфальте, и воздух был колким, как битое стекло. Он шёл к дому Люси, стараясь не думать о Майке, о том, что он оставил его одного в своей комнате. Он старался не думать о том, что Майк, возможно, уже ушёл — или остался, но с пустыми глазами, которые ничего не видели. Он старался не думать о ноже, о крови, о той улыбке. Он просто шёл, вжимая голову в плечи, пряча рану под капюшоном. Люси открыла дверь почти сразу, как он позвонил. Она стояла на пороге — такая же, как всегда: седые волосы, собранные в пучок, очки на цепочке, светлая кофта, которая уже несколько лет была её любимой. Но Лукас заметил, что её плечи опустились чуть ниже, а глаза казались более тусклыми — как будто что-то угасло в них за прошедшую неделю. — Лукас, дорогой, — сказала она, и голос её был слабее обычного. — Ты всегда такой пунктуальный. — Здравствуйте, миссис Майерс, — ответил он, наклоняясь, чтобы поцеловать её в щёку, и почувствовал, как холодные пальцы сжали его руку. Они вышли на улицу, и он подставил ей локоть. Люси не отказалась — она всегда отказывалась раньше, но теперь она опёрлась на него, и он чувствовал, как дрожит её рука. Они вошли в супермаркет, и Люси взяла тележку, медленно двигаясь вдоль стеллажей. Лукас шёл рядом, помогая ей дотянуться до верхних полок, и когда он потянулся за банкой консервов, капюшон соскользнул с его головы, открывая забинтованный висок. Люси замерла. Её рука, державшая тележку, остановилась, и она уставилась на Лукаса, на белую повязку, на следы крови, которые проступили сквозь бинт. — Что с тобой случилось? — спросила она, и голос её дрогнул. — Ты поранился? Лукас быстро поправил капюшон, но было поздно. Он видел, как её глаза наполнились тревогой. — Это пустяки, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Я случайно зацепился о гвоздь в гараже. Простая царапина. Люси не поверила. Она смотрела на него долгим, пронзительным взглядом, и в нём было столько материнской тревоги, что у Лукаса сжалось сердце. — Ты выглядишь уставшим, Лукас, — сказала она тихо. — Ты не спишь. Ты не ешь. Ты весь в грязи. Что с тобой происходит? — Всё хорошо, — ответил он, отводя взгляд. — Просто устал на работе. Не обращайте внимания. Она хотела спросить ещё, но не стала. Вместо этого она положила свою руку на его, сжала пальцы и сказала: — Ты всегда носишь в себе слишком много, Лукас. Это убьёт тебя однажды. Они продолжили выбирать продукты, но Лукас чувствовал на себе её взгляд — тревожный, внимательный, как у матери, которая знает, что ребёнок что-то скрывает. Он не мог сказать ей правды. Не мог сказать, что это её старший сын оставил ему эту рану. Не мог сказать, что Майк, который не появлялся здесь больше года, превратился в тень самого себя, что он принимает дрянь, которая медленно убивает его, что он не помнит ни Эрика, ни её, ни себя. Лукас не мог сказать ей, что она, возможно, никогда не дождётся его — что Майк ушёл слишком далеко, чтобы вернуться. Они шли по молчаливым улицам, уже укрытым белой пеленой, и Люси сказала: — Знаешь, я так скучаю по нему. По Майку. Он не звонит, не приходит. Я знаю, что у него своя жизнь, но я хочу хотя бы знать, что он жив. Что он дышит. Что он помнит, что у него есть мама. Лукас молчал. Он не мог выдавить из себя ни слова. Он чувствовал, как ложь обжигает его горло, и в голове крутилась только одна мысль: «Она никогда не узнает правды. Она никогда не увидит его таким». Они пришли домой, и Лукас помог ей подняться на третий этаж. Лифт всё ещё не работал — бумажка с надписью «Временные неудобства» висела на двери уже больше года. В квартире он поставил сумки на кухню и начал разбирать продукты. Люси села на стул, наблюдая за ним, и сказала: — Ты останешься на ужин? Он хотел отказаться, но вместо этого кивнул. Ему нужно было быть здесь, с ней, делать что-то руками, чтобы заглушить ту боль, что пульсировала в виске и в груди. Они готовили вместе — она резала овощи, он стоял у плиты, помешивая суп. Движения были медленными, почти ритуальными, и в этой тишине, нарушаемой только шипением масла на сковороде, Лукас чувствовал что-то похожее на покой. Люси рассказывала о соседях, о кошке, которая опять лазила в её цветы, о том, как завтра придёт почтальон и принесёт письмо от дальней родственницы. Он слушал, кивал, иногда отвечал, но мысли его были далеко. Когда ужин был готов, они сели за маленький стол, и он чувствовал, как её взгляд всё ещё скользит по его лицу, по забинтованному виску. Она ничего не говорила, но он знал — она видела больше, чем он хотел показать. После ужина он помыл посуду, вытер стол, заменил лампочки в прихожей и в спальне, протёр пыль, подмёл пол. Он делал всё, что мог, чтобы оттянуть момент, когда придётся уйти и снова остаться наедине с собой. Когда он уже собрался уходить, Люси взяла его за руку. Её пальцы были сухими и тёплыми, с выступающими венами, и она сжала его ладонь с неожиданной силой. — Ты что-то скрываешь, Лукас, — сказала она. — Я знаю тебя слишком долго. Но я не буду спрашивать. Только скажи мне одну вещь… — она запнулась, — он жив? Он дышит? Лукас смотрел на неё, и внутри него всё переворачивалось. Он знал, что должен сказать правду, но правда могла убить её. — Да, — сказал он, и голос его дрогнул. — Он жив. Он дышит. Он… он не забыл о вас. Люси улыбнулась — слабо, почти невесомо — и отпустила его руку. — Спасибо, — прошептала она. — Это всё, что мне нужно знать. Он вышел из квартиры, закрыл дверь и спустился по лестнице. На улице уже было темно, и снег продолжал идти, укрывая город белой тишиной. Лукас не пошёл домой. Он не мог видеть Майка, его пустые глаза, его лицо, которое он больше не узнавал. Он свернул на знакомую дорогу, которая вела на окраину. Кладбище встретило его серой тишиной. Лукас прошёл через ворота, мимо рядов, мимо мокрых скамеек, и остановился перед знакомой могилой. Берёза, сломанная прошлогодней бурей, всё ещё стояла, как израненный часовой. Снег ложился на камень, на фотографию Эрика, на которой он смеялся, щурясь от солнца. Он стоял, не двигаясь, вцепившись пальцами в холодный гранит, и смотрел на это лицо. Он пытался найти слова, но их не было. Он стоял час — или больше — и молчал. Снежинки таяли на его ресницах, смешиваясь с влагой, которая медленно выступила на глазах. Он плакал беззвучно, как в детстве, когда никто не видел. А потом его прорвало. Он упал на колени, ударив кулаками по мокрой земле, и закричал в пустоту, в снег, в небо, которое нависало над ним серой тяжестью: — Эрик! Прости меня! Ты слышишь? Прости! Я должен был сказать тебе остаться! Я должен был крикнуть тебе в окно! Я должен был запереть дверь! Но я стоял на кухне и смотрел, как ты уезжаешь! Я думал, ты вернёшься! А ты не вернулся! Ты никогда не вернёшься! Рыдания разрывали его грудь, и он продолжал кричать, срывая голос, вбивая кулаки в снег, который краснел от крови, сочившейся из сбитых костяшек. — Я пытался спасти его! Я пытался вытащить его из этой дряни! Но ему всё равно! Ему всё равно, Эрик! Понимаешь? Всё равно! Я говорю ему, я умоляю, я прошу, я делаю всё, что могу, а ему всё равно! Он смотрит на меня пустыми глазами и не слышит! Его там нет! Его уже нет! Он бил землю, и висок его ныл, и бинт намок от крови — рана открылась, и тёплая влага потекла по щеке, смешиваясь со слезами и снегом. Он не чувствовал боли, он чувствовал только пустоту, которая разъедала его изнутри. — Он не помнит тебя, Эрик! Он не помнит, что ты был его братом! Он не помнит, как вы играли вместе! Он не помнит ту ночь, когда ты уехал и не вернулся! А я всё помню! Я всё помню, и это убивает меня! Каждый день! Каждую секунду! Он кричал, пока не охрип. Кричал, пока не упал лицом в снег, дрожа от холода и отчаяния. Он лежал на коленях, грязный, мокрый, с лицом, залитым кровью и слезами, с руками, с которых содрана кожа. Снег падал на него, укрывая белым покрывалом, и мир вокруг затих. Он поднял голову к небу, где сквозь тучи пробивался тусклый свет луны, и прошептал, едва слышно, срывающимся голосом: — Забери меня уже к себе, Эрик… Я не могу так больше. Снег продолжал падать, засыпая его плечи, его волосы, его руки. Лукас сидел на коленях перед могилой, и его тело дрожало от холода. Но он не двигался. Он просто смотрел в небо и ждал. Ждал, пока снег покроет его целиком, как будто мог стереть его из этого мира, где не было ни прощения, ни покоя.