Лесной капкан

Это было бесконечно долгое лето, и казалось, из всех одноклассников лишь я соскучился по школе. В чате только и разговоров было о том, как все сломали режим и не выспались. И хоть я по этой же причине опоздал — пропустил линейку и всю эту скучную официальную лабуду, — в класс я залетел легко и непринужденно. Точно птичка, что вернулась с юга, закатился колесом и кинул рюкзак на парту так, что та упала под весом учебников и всего того, что я таскаю с собой. — Ну, че, банда — новый год, новый я? — кричу я своим друзьям вместо приветствия, высовываю язык и трясу кудрявой головой. Вил, Камаз, Соня и Виталик, да в целом и весь остальной класс, смотрят на меня. На их лицах шок. Конечно, чего-то такого я и ожидал, ведь волосы у меня были выкрашены в синий. Будь я в какой-нибудь условной Москве, точно бы не вызвал такого ажиотажа, но для нашего небольшого города синие волосы — это, как бы иронично ни звучало, как красная тряпка или как публично подписать себе приговор. Скрепы еще сильны. Цвет от тоники, которая намертво впиталась в заусенцы, забилась под ногти и вьевшимися пятнами осталась на лбу и затылке, между прочим, получился как надо. Темно синим, без уродских зеленых пятен. «Ультрамариновым», как сказала бабушка, увидев меня утром на кухне. У нее на подоконнике растет сорт фиалок с точно таким же названием, так что с ее стороны это, считай, комплимент. Вот только произнесла она его с такой вымученной, дрожащей улыбкой, что мне мгновенно захотелось провалиться сквозь землю. Бабушка не ругалась. Она вообще больше не умеет злиться. И от этого ее покорного молчания внутри противно ноет. Всяко лучше, если бы она просто наорала, честное слово. Камаз отмирает первым. — Белыч?! — будто не веря своим глазам, спрашивает он. Это было лишь секундное промедление. Следом его конопатая рожа растягивается в улыбочке, а глаза загораются бешеной и неудержимой решимостью. — Па-ха-ха! Голубой-голубой! Не хотим играть с тобой! — орет он, беря разбежку перед нападением. Камаз в брюках, широких и ему не по размеру, наверное, доставшихся от старшего брата, потому они и держатся только на силе ремня, в белой рубашке, тоже чуть великоватой, но это скорее из-за роста, а еще в черных кроссах, чтобы, ну, совсем уж не зашквар. Не туфли же ему носить. Даже первого сентября. Слышу характерный скрип паленки из Пассажа (мои кеды куплены там же), и понимаю, мне конец. Готовлюсь принять свой конец с достоинством: пафосно, как дирижер перед концертом, выпрямляюсь и приглашающе раскрываю руки. — Ну, иди сюда мой, рыжий-рыжий, конопатый, убил дедушку лопатой! И этот рыжий уже летит ко мне, перепрыгивает стул, стоявший на пути, как «козла» на физкультуре, и, чуть не повалив меня на пол, набрасывается и по-медвежьи обнимает. Дотягивается, правда, только до грудины. Впечатывает свое лицо туда и давит подбородком-убийцей в солнечное сплетение. — Капец, ты… Дылда! — выдыхает он. — Я уже и забыл! — Капец, ты… Тяжеленький стал! — кряхчу, силясь оторвать Камаза от земли. От моих телодвижений он вдруг напрягается, ощетинивается всем телом, будто ему неприятно, и, совершенно серьезно поглядев мне в глаза, спрашивает: — Ты ж не из этих теперь? — Из этих? — Ржу и указываю на волосы закопченным синим пальцем. Краска так и не отмылась. — Я панк! Эта грязь и неаккуратность действует, как подтверждение моих слов. Камазик одобряюще улыбается, закидывает ладони мне на плечи и подпрыгивает так, чтобы я мог взять его на руки, — а точнее скрестить их под его задницей. Оказавшись на мне верхом, он двумя руками показывает козу и низко, почти как трушный металлист (не панк, но для нас нет разницы), рычит: — Панки! Е-е-е!!! — Е-е-е!!! — вторю я ему на низкочастотном. Мы почти стукаемся лбами, пока пытаемся побороть друг друга в том, кто сможет трясти головой быстрее и высунуть язык сильнее. Все это получается как-то само собой, не сговариваясь. Мы просто начинаем бешено трястись и кричать. Камаз какое-то время еще находится верхом на мне, но в конце концов, когда позвоночник обещает вот-вот треснуть и ссыпаться в трусы, спрыгивает сам. Теперь он ниже, но, как говорится, мал да удал. Он у нас чеченец, борьбой занимается и все такое, выглядит опасно и круто, а по сути добряк-добряком. Короче, свой пацан, такой же долбанутый, в плане поведения, как и я. Только я иногда могу перегнуть палку. — Твою мамашу, Димон, волосы твои это просто нечто! — хрипло заключает он, когда мы заканчиваем. Заканчиваем, впрочем, также как и начали, не сговариваясь. Просто в какой-то момент от криков «Е-е-е!» я закашливаюсь и чуть не начинаю тошнить. Пока я умираю, он добавляет: — Тебя летом, что, Смурфики похитили что-ли? И становится только хуже. Я буквально начинаю плакать от смеха, но успокоившись, и утерев глаза от слез, протягиваю: — Да-а-а! И накончали мне на голову! А смысл что-то отрицать? Знал же, что будут спрашивать, и что подъебов мне не избежать, а потому решил начать первым. К тому же, летом я действительно пропал, и друзья пока не знали почему. Пока мы с Камазом дико до хрипов ржем, в класс заходит Артем. Глядит в айфончик своей пафосной мажористой мордой, пока не замечает нас. — О, пугало огородное, пожаловало, — говорит он и, поглядев на меня и на мои волосы, добавляет: — Че за пидорский цвет волос? Артем видимо отчаливал покурить, а заодно и ручки помыть в туалете, чтобы сильно не вонять, но воняло от него будь здоров. Не куревом правда. Рукава рубашки аккуратно закатаны, а пиджак, который он уже снял, ровно, как по линеечке, висит на стуле. Интересно, чистоплюйство — это его черта характера или это как-то впиталось в него с молоком матери голубых-кровей? Она у нас была директрисой школы и потомственной богачкой (настолько, насколько это вообще возможно было в Бийске). По внешности больше похожей на русскую борзую, и Артем, соответственно, тоже. Такой же высокий, блондинистый и до ужаса носатый. Лезет этим носом все время не в свое дело. — Сам-ты пидорский, я панк, — отвечаю. — Ага, парню своему расскажешь. — Даже не оскорбляется он, снова утыкаясь в телефон. — А антифриз — это не шампунь, в курсе? — бросает через плечо, видимо, посчитав это ну очень смешным. Передразниваю пафосную рожу Артема: всасываю щеки и вытягиваю губы и нос вперед настолько сильно, насколько могу, надеясь, что получилось похоже на Сквидварда из той серии, где ему рожу дверью вправило. Поглядев на Камаза, убеждаюсь, что вышло достойно, так как хрюкнув от смеха, он орошает мое лицо слюной. Даже не утираюсь, ведь я же панк теперь. — Это мой естественный цвет волос, — говорю. — На подмышках такие же, хочешь покажу? Обращаюсь я скорее не к Артему, так как он на меня уже не смотрит, а к публике. К классу передо мной. И не дожидаясь ответа ни от них, ни от него, откидываю край не застегнутой рубашки (под ней майка) и показываю такие же синие волосы на подмышках. Даже язык протягиваю к одной из них, делая вид, будто сейчас оближу. Как и говорил, палку я иногда перегибаю. Публика реагирует соответствующе. Девчонки морщатся, пацаны ржут, но парочка особо серьезных, одним из которых был Виталя, — и я считаю, что это было предательство, ведь «Панков из Солт-лейк сити» мы вместе смотрели по СТС, — закатывают глаза. — Кайф, — впечатленно реагирует Камаз и хлопает в ладоши. — Спасибо, — кланяюсь я. Следом ко мне подлетает Вилка. — Что случилось с твоими волосами?! — Она округляет свои густо накрашенные глаза, прятавшиеся сейчас за стеклами очков-нулевок. — Кошмар, Дима-а-а! Мне так нравится! Вил вцепляется ноготками мне в голову, а я зажмуриваюсь и подставляюсь под ее прикосновения как ласкучий кот. Едва ли не мурлыча от удовольствия. Знаю, ей нравится, когда я так делаю. Мне тоже нравится, когда она устраивает кавардак на моей голове. После нее волосы топорщатся так, будто в меня попала шаровая молния, и я считаю, что это подходит моему образу. Особенно сейчас, когда я так сильно похож на Соника. Открыв один глаз, поглядываю в сторону Артема и хихикаю с того, как он бесится. Вот уже четвертый год, как я учусь с ними, а он до сих пор не понял, что Вил забыла среди нас, «отбросов». В его личном топе она входила в тройку лучших и заслуживала, видимо, общения с такими, как он — выходцами из АБ (он тут один такой, а она вообще из Зеленки), а не как мы: Виталя — из Табачки, Соня — из Спички, Камаз — из Нагорного, а я вообще из села Лесного, которое находилось даже не в черте города. Кстати, Артем имел тупую, но очень подходящую ему фамилию — Плескунов. Этот чертила плаванием занимался, а потому считался всем по порядку: красавчиком, богачом и качком местного разлива. Но, черта с два Вил тебе достанется! Слышишь, ты, шкаф недоделанный?! Отпустив мою голову, Вил слабо шлепает меня по лицу. — Ай! — вскрикиваю я и хватаюсь ладошками за щеку… — Это за то, что исчез на все лето. …но сразу же изгибаю брови и закусываю губу. — Повторишь? — Дима! — строго обрывает она. Изобразив защитный жест, я исправляюсь: — Был не прав. Извини. К тому моменту вокруг нас уже успевает собраться вся остальная компания, и начинается… — И где ты был? — сурово, как ревнивая жена из рекламы, спрашивает Виталя. Он как я, высокий, тощий и темноволосый, только что задрот. Умный, короче, за компы шарит, видеоигры и фильмы, и отвечает на всех уроках никак не меньше, чем на пятерку. Я оправдывал себя: не дотягиваю до его уровня просто потому, что не имею столько свободного времени. Я не шарю за компы и отвечаю максимум на четыре, зато стараюсь не уступать во всем остальном, а в чем-то даже превосходить. В чувстве юмора, например: — Соскучился? — Зажмуриваюсь и шлю воздушные поцелуйчики, заканчивая звучным «Чма-ф!», а когда открываю глаза, вижу, что рожу Витале в конец перекосило. — Не дуйся, милый. Я тоже скучал. — Он больше не твой милый, — замечает Соня, скромно наматывая крашенный локон на пальчик. Открываю рот от удивления, но тут же захлопываю и челюстью клацаю прямо по кончику своего языка. Замечаю, что рука у Витали покоится на ее маленьком плечике. — Чего? — выпаливаю, а сам рукой за рот держусь. Больно. — Вы начали встречаться? А когда? А как? Рассказывайте! Соня у нас ламповая девчонка. Симпатичная, не роковая, как Вил, но милая. Тихая, крашенная рыженькая, вечно взъерошенная, будто только с постели (да так и есть в большинстве случаев). Из тех, кому сидеть дома и смотреть ютуб дороже, чем шляться где-нибудь по дворам и подъездам. Не так уж и странно, что они с Виталей сошлись, к тому же, живут не далеко, он из Табачки, она из Спички, — нахожу это забавным и даже милым, — но историю того, как это случилось я бы все равно послушал. — Не-не-не, Дима, ты первый, — встревает Вил. — Нам всем интересно. — А мне вот это интересно! Вам разве, нет? — Мы уже обсудили это на линейке, — отрезает она. — И, если бы ты там был, то знал. — Да, блин. — Блин? — переспрашивает Вил. — Ты не выходил на связь три месяца! Три месяца, Дим! Вернулся, как ни в чем не бывало, трясешь своими синими волосами, и думаешь, мы, что, типа, просто забьем на это и все? — Да! — поддакивает Камаз. — То сто сообщений в день, — да какой там в день, в секунду, — то ни одного! — Реально, Дим-Димыч, мы уже не знали, что думать… — добавляет Соня, а Виталя значимо кивает головой. — Три вопроса, — заключает Вил. — Где ты был? Почему не связывался с нами? И почему твои волосы выглядят вот так? — Как? — со стоном переспрашиваю я. — Тебе же понравилось! — Да, но у всего должны быть свои причины. Ты завел себе новых друзей? Девушку? Парня? От ее предположений меня пробивает на истерический хохот. Вот о чем они, значит, думали все лето? Что я себе кого-то нашел. Переключился с них на другую компашку. Ах, если бы все в этой жизни было так просто. Я хохочу так, будто сейчас выплюну собственные легкие. Мне физически плохо от того, насколько все это тупо. Четыре пары глаз хмуро смотрят на меня, пока внутри, забивая этот фальшивый смех, набатом грохочет правда. Им никогда не предположить то чудовищное, заиндевевшее безмолвие, которое встретило меня в гараже. Не угадать то страшное, посиневшее лицо, застрявшее у меня перед глазами на всю оставшуюся жизнь. Лицо, в цвет которого я теперь крашу свои волосы. Никто из них не знает, что я сам же все и разрушил — одно мое слово, одна раскрытая чужая тайна, и хрупкое сердце просто не выдержало. Пытаясь задушить этот припадок, я натягиваю самую дурацкую из своих ухмылок и выдаю: — А может, я просто косплею Нолика из Фиксиков? — Ага, Нолик, вообще не смешно, — кривится Вилка. — Ладно-ладно, — бормочу я и замечаю, что наше шоу привлекает не только моих ребят. Половина класса со своих мест открыто поглядывает в нашу сторону. Даже любопытный до всего Артем вытягивает шею. Именно такой популярности я и добивался, когда красил башку, и к тому, что друзья устроят мне допрос я, конечно же, был готов. Быть заложником своей клоунской, социоблядской репутации, значит всегда заранее продумывать ответы. Отрепетировать ложь на любой случай, особенно на тот, когда твоя собственная кукуха решает устроить брейк-данс катастрофических масштабов и выпилить тебя из реальности на целое лето. Главное теперь, выдать заготовленную байку без запинки. — Да, ничего не было, и новых друзей или кого-либо там еще я себе не завел. С батей поругался, а потому ни телефона, ни интернета, ни поездок в город у меня не было. Только три канала по телевизору, сад-огород и плевки в потолок. Волосы покрасил, чтобы батю же и позлить, а не то, что вы там себе подумали. — И это все? — разочарованно уточняет Вилка. — Думаешь, я стал бы вас избегать? — усмехаюсь я. Я их избегал. Избегал прямо сейчас. Но ложь, поданная под соусом шутки, автоматически перестает ею считаться, так ведь? Наш кружок параноиков вроде как успокаивается, и я мысленно выдыхаю. Маска снова сидит как влитая. — А из-за чего поругались? — аккуратно интересуется Соня. Ей как никак, так же повезло с батей, как и мне. — Я сам виноват, — уточняю специально для нее. — Вы мои оценки за восьмой класс видели? Отец, вот, тоже видел и был моим умением класть болт на учебу, мягко говоря, впечатлен. Вил качает головой и скрещивает руки на груди. — Не верю. Чтобы ты, — и выделяет это «ты» кивком в мою сторону, — и ни с кем не общался три месяца? — Ага, — подтверждает Виталя. — Звучит, как откровенный… И вот она, моя репутация. Прилетает с размаху и бьет прямо под дых. Они слишком хорошо меня знают. — Я говорю чистую правду! — драматично заявляю я, заваливаюсь спиной назад и тыльной стороной руки театрально прикрываю глаза. — И вообще, я сейчас просто умру от разбитого сердца и любопытства, если мы не закроем эту тему и вы не начнете наконец рассказывать про себя. Все, пацаны и пацанессы, процесс пошел… Уже начинаю… Вижу свет в конце тоннеля… Мне идти на него? Скажите Соньке, что я любил ее пирожки! — Вил? — взволнованно спрашивает Камазик, первым сдавая назад и вставая на мою сторону. Буквально. По правую руку от меня оказался. Я слегка приоткрываю глаза и по-щенячьи смотрю на Вилку. Она хмурится, но в конце концов сдается и шумно выдыхает: — Реально? Ты три месяца молчал только потому, что остался без связи и поцапался с отцом? — Не просто, а грандиозно поцапался с отцом! — поправляю я, принимая нормальное положение, и добавляю тише, чтобы слышали только свои: — Этот год у меня последний. В следующем он обещал сослать меня в шарагу. Так что, пожалуйста, давайте не будем терять ни минуты? На лицах ребят снова шок. Отличный момент, надо дожимать. Я игнорирую их отвисшие челюсти и уверенно продолжаю: — Короче, план такой. Мы составляем список всего того, что нам кровь из носу нужно успеть натворить до ОГЭ! — Дима… — жалостливо тянет Соня. Но, как говорится, игнорируй, и оно уйдет. — Ну, типа, съездить куда-нибудь, что-нибудь спиздить, сломать, набухаться, подраться… — загибаю я пальцы. — Потрахаться, — невозмутимо добавляет Вилка. Все тут же резко поворачивают головы и смотрят на нее. Камаз аж воздухом давится. — Что? — Вил вскидывает брови. — Как в американских фильмах про выпускной. — Потрахаться, — со счастливо-придурочной улыбкой поддерживаю я ее инициативу. — Отличный пункт, записываем. И давайте начнем с самого простого. С того, что вы все перестанете на меня дуться. К тебе обращаюсь, Виталик, че хмурый такой? Твои родители в эти выходные дома или на дачу свалят? — Свалят, — нехотя отзывается он, все еще косо поглядывая на Вилку. — А что? — Предлагаю устроить небольшой вписон, — озвучиваю я гениальную идею. — С нас с Камазом алкашка, с девчонок просто, чтобы пришли, а с тебя квартира и то, что отыщется в холодильнике. Будем продумывать наш план-капкан более детально, а утром встречать рассвет пойдем. — Так, звучит уже круто, мне нравится, — отзывается Камаз. Соня от такой перспективы ожидаемо возмущается: — Спиздить? Набухаться? Потрахаться? Безумие какое-то. Народ, зачем это все вообще? — Да не обязательно выполнять прямо все… — пытаюсь я сдать назад. — Вот именно, — перебивает меня Виталя, вставая на сторону своей девчонки. — Нам вообще-то к экзаменам готовиться надо. ОГЭ на носу. Я закатываю глаза. — К каким экзаменам ты сейчас собрался готовиться? Сентябрь на дворе! Экзамены только в следующем году! — И что? — не сдается Виталя. — За одну ночь всю программу не выучишь. — Ага, как за одну ночь и не забудешь. Ты и так на пятерки учишься, для тебя эти экзамены будут как два пальца обоссать. И вообще, куда вы все так торопитесь? Стать скучными, рассудительными взрослыми вы еще успеете. Я вот уеду в свою шарагу, и что? Какие воспоминания у вас обо мне останутся? Как мы весь год за учебниками горбились? — А что в этом плохого? — Виталя просто пожимает плечами. — А то, — четко выделяю я каждое слово, — что нам всем нужно оторваться. Хотя бы на время. Тебе — забыть об учебе. Соне — сбежать от допекающих ее родителей. Камазу, например, наконец-то найти себе девчонку… — Э, слышь, откуда ты знаешь?! — тут же оживляется Камаз. Игнорирую его выпад и продолжаю: — А Вил… Она смотрит на меня в упор, и я вовремя прикусываю язык. Ее жизнь точно нельзя назвать серой и скучной. Это только на уроках она тусуется с нами, местными «отбросами», а на переменах и по выходным ее легко утягивают другие компании. На Зеленке у нее друзей вагон. Вилка ловко перехватывает инициативу: — Я просто за любой кипиш. Мне нравится, что этот список звучит как «Проект Х». — Она прищуривается, вглядываясь в мое лицо, и тихо добавляет: — Сам-то ты чего от этого года хочешь, Белыч? Я нарочно громко потираю руки и улыбаюсь во весь рот. — Я панк, и я хочу вообще все. Напиться в говно и забыть на хрен все, чтобы меня хоть раз по-настоящему вырубило. Подраться, но не здесь, в школе, а по-взрослому, до крови. Сделать что-то такое, за что нас всех могут посадить. Уехать в другой город, хотя бы на день, просто чтобы увидеть, что в мире есть что-то еще, кроме этой хуйни. И… хочу, чтобы вы меня запомнили. Разделили со мной эти моменты. А то ведь потом начнется: шарага, общага, работа, — я вовремя включаю режим актера, давлю на жалость и понуро опускаю голову. — Она так-то в Томске будет. Вообще не факт, что мы после этого хоть раз увидимся. — Пиздец, — выдыхают Вил и Камазик. — Пиздец, — охотно поддерживаю я. — М-да, видать, тебе совсем скучно было в твоей деревне, раз ты все это придумал, — качает головой Виталя. — Отсутствие интернета и друзей всегда делает меня пугающе изобретательным. — Томск так-то вообще недалеко… — тихо замечает Соня. — Моя деревня тоже недалеко, — парирую я с легкой улыбкой. — Но вы ко мне в гости за все лето так ни разу и не приехали. На пару секунд в нашей части класса повисает тишина. Я даю им немного повариться в коллективном чувстве вины, а затем громко хлопаю в ладоши, разрушая затянувшийся траур, и беру быка за рога: — Так что, все согласны? Сонь? Повторяю, вообще не обязательно лезть во все тяжкое. Можешь не драться, просто постой на шухере рядом. Виталь, обещаю, к твоим любимым экзаменам мы подготовиться успеем. Вил, Камаз, ну вы-то точно в деле? Последние двое сразу кивают. Виталя обреченно машет рукой и выдыхает свое дежурное «пофиг». И только Соня продолжает ломаться. Лицо у нее несчастное и зашуганное. Она явно готова слиться прямо сейчас. — Сонь, ну ты чего? — мягко уточняю я, наклоняясь ближе. — Ты же знаешь какие у меня родители! — В ее голосе прорезаются панические нотки. — Помнишь, какую истерику они закатили, когда я просто тоником волосы в рыжий покрасила? Да у меня даже уши до сих пор не проколоты, потому что «это опасно, занесешь заразу»! Как я им, по-твоему, объясню, что иду на тусу к парням, да еще и с ночевкой? Вилка берет ее за руку и уверенно предлагает: — Скажи, им что идешь ко мне. А я своим скажу, что иду к тебе. Классическая схема, все просто. Соня еще мнется. Перебирает тонкие фаланги Вилки так, будто это ее собственные пальцы, и осторожно выгибает их, пытаясь прохрустеть. — А если они захотят набрать твоим родителям? Чтобы проверить? — Так дай им мой второй номер, — усмехается Вил и, мгновенно меняя голос на более низкий, фальшиво-взрослый, добавляет: — Алло, здравствуйте, да-да, девочки у меня, не переживайте, арбуз кушают… По трубке вообще никто ни хрена не поймет. От нервов Соня вдруг слишком сильно заламывает ее палец, сустав звонко щелкает, и Вилка охает от боли. — Ой, извини! — пугается Соня. — Забей, — отмахивается Вил, потирая костяшки. — Главное приходи. Не хочу одна тусить с тремя пацанами. И, если все пройдет успешно, а я уверена, что так и будет, посмотрим как далеко мы сможем зайти. Наконец Соня пожимает плечами, словно разом отпуская всю ситуацию: — Ну ладно… Давайте попробуем. Но я все равно очень переживаю из-за этой идеи. А я добавляю: — Подумываю добавить в план пирсинг твоих ушей. И моих заодно. По-приколу. — Дима! — предсказуемо возмущается она, но в ее голосе уже больше смеха, чем реального страха. — Ладно-ладно, пока рановато об этом говорить. А знаете о чем пора? — Победоносно скрещиваю руки на груди и важно так, сверху вниз смотрю на друзей. — О том, что происходило у вас летом! Давайте, выкладывайте. Мне дико интересно послушать, как вы тут без меня загнивали. И им приходится рассказать мне все по-новой. Все, что «уже успели обсудить на линейке», «так и быть, Белыч, ради тебя». Короче, вот, что я узнал. За лето Соня и Виталик стали сладкой парочкой, так как оба продолжали заходить в голосовой чат в Дискорде, который я когда-то создал, а им обоим нужна была компания. Витале — зритель и слушатель, пока он играет, а Соне, тот, кто бы создавал шум на фоне, пока ее родители ругаются. Оба надеялись наткнуться на меня, но наткнулись друг на друга, и это стало началом чего-то большего. Я был даже рад, что из-за моего отсутствия, случилось что-то хорошее. Камаз, ну это просто был Камаз, у него ничего не изменилось. Новая сестричка ожидалась на подходе, а так все было стабильно. Секция по борьбе, гулянки с братьями под пиво, Коржа и гитару, а еще летний спортивный лагерь в Алтайских горах. Девушки не появилось, зато мышц стало на пять килограмм больше. Если бы не его рост, он мог бы посоревноваться с Артемом за звание шкафа, а так, пока был только тумбочкой. Вилка, ну, она всегда была красоткой, но к девятому решила, видимо, забить последний гвоздь в гроб своей недосягаемости. Научилась рисовать длиннющие стрелки, которые подчеркивали ее лисьи глаза, обесцветила волосы до платиново-белого, а еще обрезала челку. Это было вау. Вкупе с ее стилем, — спасибо ее маме, что гоняла в командировки в Сиб, — рюкзаком Спутник, дорогущими вансами и квадратными очками нулевками, получалась просто идеальная девочка из сохраненок в ВК. Хоть сейчас фоткай и добавляй какую угодно подпись тем шрифтом, что с языками пламени, и будет круто (даже несмотря на ее парадную мини-юбочку с колготками в сетку и рубашку, которую она заправила кое-как, а точнее, именно поэтому). Звенит звонок, и я, продолжая впитывать истории друзей, иду поднимать свою парту. Первую во втором ряду. У меня было расстрельное место, поэтому со мной никто не сидел. Соня и Вил находились сразу позади, Камазик и Виталик занимали парту за ними, а я… А что я? Я эту первую парту заслужил. Во-первых, потому что из-за моих выходок учителя хотели, чтобы я был на виду. Во-вторых, потому что с любым, кого бы ко мне не подсадили, я сразу же начинал болтать (друзей ко мне не сажали заведомо, но это мне не мешало, ведь они сидели сразу позади). А в-третьих, это место было мое и только мое из-за начавшихся еще в деревенской школе проблем со зрением. Я никому не говорил, но отсюда хотя бы мог видеть доску, а потому не сильно сопротивлялся, когда классная в городской «в наказание» определила меня сюда. Так и прижился. Зато ни с кем бороться за стул не приходится. Желающих сидеть прямо перед учителем не много. Инга Владимировна заходит в класс с опозданием на целых двадцать минут. За это время я успел въехать еще и в курс того, на каком берегу этим летом Вил отдыхала и почему отрезала челку — ее замечательная старая собака умерла, но теперь у нее была уже новая. Белый шестимесячный шпиц. Всю галерею в телефоне Вил занимали фотки Киллуи или просто Кили. Так, в честь персонажа аниме она его назвала. О ее увлечении аниме знали, наверное, только мы четверо, а Артем был настолько мужлом, что считал аниме парашей, и именно поэтому, Вил когда-то переметнулась от него ко мне. — А вот это… — шепчет она, показывая нам фотку с собакой, когда мы уже сидим за партами. — Он спит в моих объятиях. На этом моменте Артем стреляет в нашу сторону глазами, я перехватываю его взгляд, но, не успеваю над ним посмеяться, так как после он сразу же смотрит куда-то мне за спину, а я, вместе с тем, ощущаю ауру чего-то зловещего и слышу как все в классе мгновенно затихают. Даже мороз идет по коже. Вилка тоже отвлекается от своего телефона и смотрит туда. Глаза ее округляются, как и при виде меня. — Учитель в классе для вас уже пустой звук? — строго, но с присущей ей смешинкой в голосе, спрашивает Инга Владимировна. Будто это не она злится, а ее обязывает должность. Мы, как полагается, встаем со своих мест. Я оборачиваюсь, и на меня со взглядом «урою» глядят такие же синие, как мои волосы, глаза. Даже успеваю запаниковать на секунду, хотя, кажется, так новенький глядит вообще на всех. У доски стоит бритоголовый парень с торчащими ушами и опухшей от ссадины нижней губой. Выглядит он на все восемнадцать, а не сколько там нам было лет. Мне вот шестнадцать должно было исполниться в октябре. — Здравствуйте, класс! Этот молодой человек наш новый ученик — Александр Драхлер. Александр перевелся к нам из другой немного специфической школы буквально сегодня, но я надеюсь, вы поможете ему адаптироваться. Давайте поприветствуем его аплодисментами? Сказать, что аплодисменты вышли жидкими, ничего не сказать. Похоже, от взгляда Александра некомфортно было вообще всем, кроме самой Инги Владимировны. Она единственная радовалась, что такой ученик появился в нашем классе. Хлопала громче всех, а еще смотрела на новенького с такой особенной заботой и теплотой, будто ей премию за него выписали. Выглядел он не очень благополучно. Да и что это, за специфическая школа такая? Мне показалось, что Александру, ни ее теплота, ни забота вообще не всрались. Если бы на нем не было брюк и рубашки, соответствующих образу ученика, я бы подумал, что к нам зашел самый настоящий гопник. Такого за углом встретишь и нет мобилки. Спасибо, если почки целыми остались. Ему бы еще сижку за эту его порванную губу вставить и все намного каноничней смотреться будет. Телефоны у таких как я не отжимали, никому не нужен был мой отстойный Асус, но теперь могли отпиздить за кое-что другое. Выделяюсь больно. Возможно, поэтому Александр так на меня и посмотрел. — А теперь, Александр, займите место рядом с этим синеволосым чучелом, пожалуйста. — Учительница указывает на меня, а я понимаю, что она пытается одну проблему решить другой. Посадить шумного цветного меня с этой маргинальной серой личностью — это как попробовать примирить левых и правых. Я, может, и заткнусь, но лишь ценой того, что Драхлер однажды мне своим кулаком рот-то и заткнет. Просто вышка. Инга Владимировна или ИВ, как мы ее звали, была нашей классной и тоже, вполне себе, своей в доску, поэтому такие манипуляции с человеческими жизнями, а также замечания, по типу «чучело» ей прощались, хоть и со скрипом. Одноклассники засмеялись, но я не обиделся. Лишь смотрел, как эта угроза в лице нового ученика начала приближаться. Саня был среднего роста, повыше тумбочки Камаза, но все еще ниже меня. Однако вкуса победы от своего генетического превосходства, я как-то не чувствую. Животное — вот, первое слово, которое приходит мне в голову, пока я гляжу на него. Не зверь, даже, а именно что животное. Из тех, что обитают на ПК, пиво пьют, употребляют и быкуют на всех мимопроходящих. Наверняка, поэтому его, в том числе, и определили на расстрельное место рядом со мной. Когда Александр подошел к теперь уже «нашей» парте, я решил разрядить обстановку и спросить первое, что в придет в голову: — Инга Владимировна! Почему сразу чучело? — Потому что ты пугало огородное, вот почему, — отзывается Артем и ребята на его ряду гогочут. Я закатываю глаза. Вот Бийск вроде называется городом, а частника пруд-пруди, но все равно именно меня считают «деревенщиной». Конечно, куда там мне до городских из АБ. — Шутка повторенная дважды, Артем, не становится смешнее. — А почему тогда все смеются? — резонно замечает он. — Васильковый мой, не обижайся, — примирительно говорит Инга Владимировна. — Сам же знаешь, что это я любя. А о твоем новом цвете волос мы еще поговорим. — Знаю. И знаю, что вы не будете на меня ругаться. Вы же у нас такая хорошая! Понимающая! Я обнимаю себя руками, но ИВ остается невозмутимой. — Не подлизывайся, Белокрылов. Отчитывает. Даже по фамилии назвала. Видимо, разговор о волосах все же предстоит. — Кстати, о разговорах. Вы же, понимаете, что сделали? Я указываю на Драхлера, разделившего парту со мной, а Инга Владимировна попеременно смотрит то на него, то на меня, будто реально не понимает. — И что я сделала? — Ну, — пожимаю плечами. — У меня появился сосед, а вы когда-то зарекались… — Неужели ты думаешь, что он будет с тобой болтать? — с усмешкой перебивает она. Бросив на Александра оценивающий взгляд, я салютую: — Вызов принят! По классу прокатываются саркастические смешки, а Инга Владимировна смеется вместе со всеми. — Ну, удачи тебе, Дмитрий. Класс, можете садиться. Драхлеру было вообще все равно, что все продолжали посмеиваться надо мной или над моей искрометной шуткой, которая и не шутка вовсе, а мой будущий план. Его лицо осталось таким же выразительным, как кирпич. Он опустил рюкзак на крючок, сел и скрестил свои огромные, как у боксера, пальцы на парте. Из двух рук получился один, довольно внушительного вида, кулак. На белой, как бумага в новых учебниках, коже, — такой, точно он с солнечным светом сталкивался также часто как, примерно, вообще никогда, — красными пятнами выделялись его костяшки. Словно он только что стену колотил или выбивал дерьмо из кого-то такого же шумного и придурковатого, как я. Может и вправду выбивал, но теперь, после замечания ИВ и смеха всего класса, мне было уже все равно. Я решил пойти на принцип. Доказать ей, классу и самому себе, что разговорить я могу любого, не важно, синие у меня волосы или нет, а потому, развернувшись к Драхлеру, протягиваю руку и говорю: — Здарова, Сань. Я Дима. Тоже когда-то был новеньким в этом классе, так что примерно понимаю, каково тебе. Даже улыбочку свою фирменную натягиваю. Местного дурачка. Парень одаривает меня и мою ладонь таким взглядом, что я жалею, что вообще это начал. Руки свои Драхлер, конечно же, не разжал, а я чувствую, что путь мне предстоит, ох, какой нелегкий. — Ладно, не «здорова». — Поджимаю губы и отворачиваюсь. — Что, ничего не вышло? — с фальшивым огорчением в голосе уточняет Инга Владимировна. Даже губу отпятила. Ну, какая она прелесть! — Он немой, да? Вы поэтому его со мной посадили? Я же выучу язык жестов! — угрожаю, показывая какие-то невменяемые трюки пальцами, точно наконец смог повторить те печати из Наруто. Во всяком случае, мне так кажется. — Ты? Что-то выучишь? Дима-Дима… Я хотел ей ответить, но жестом попросив меня заткнуться, Инга Владимировна начала урок. Занятие было вводное. Девятый класс. Экзамены не за горами. К концу первой четверти учительница ожидала от нас заполненный бланк с предметами, которые мы будем сдавать на ОГЭ. Бланки она раздала на первый ряд, я взял один себе, один смахнул в сторону Сани, а остальные отдал Вилке, чтобы раздали по ряду. Саня к своему даже не притронулся, словно я прокаженный какой. Это ему так не понравились мои волосы? Или так не понравился я? Впрочем, наверное, и то, и другое. Взгляды у таких провинциальных «гопников», как я знал, были довольно консервативные. Ну, нельзя парню просто так взять и покрасить волосы, уж тем более, такому смазливом дрыщу как я. Пока я крутил свой бланк в руках, глядел в окно и отчаянно пытался найти себе хоть какое-то занятие от скуки, Саня не делал вообще ничего. Это было странно. Все делали хоть что-то. Рисовали в тетрадях, украдкой переписывались в телефонах, обменивались записочками или, на худой конец, слушали Ингу Владимировну. Этот же, как каменное изваяние, замер и все. Я даже за взглядом его проследил. Он смотрел не на доску, не на ИВ, он смотрел в никуда. В себя. Хотелось потрясти ладонью у него перед глазами, чтобы он отмер, но я не стал рисковать. На перемене Инга Владимировна попросила меня задержаться, но кроме меня в классе осталось еще несколько учениц — местных сплетниц. Тех, кому было интересно, кто такой Саня и откуда он к нам перевелся. Мне, между прочим, тоже было интересно, так что я развесил уши. — А что это за специфическая школа такая? — спрашивает Глазастикова Алена, прижимая журнал к плоской, как доска, груди. Староста наша. Раньше гимнастикой занималась, но от былого остались только хорошо развитые мышцы и умение гнуться во все стороны. Она, как и две девчонки за ее спиной, Алина и Даша, приближенные Артема. Каждая топ, но и каждая топ в каком-то извращенном понимании Артемом этого слова. Слышал я, как он про Глазастикову шутил, и… Лучше бы он отметил, какой у нее красивый почерк, а не то в какие позы она умеет вставать. Еще, прямо за дверью, стояла Вил. Я бы мог надеяться, что она там, только потому что меня ждет, но я видел, как она смотрела на новенького и все понимал. Ей тоже было интересно послушать, что выдаст ИВ. Сплетни — это было по ее части. — Ох, девчонки, — мягко вздыхает учительница. — Не приставайте лучше к нему. Спецшкола это. В Камень-на-Оби. — Спецшкола? — Наманикюренный ноготок Алины оказывается у нее во рту. — Закрытого типа, — намекает ИВ. Ей вроде и хочется посплетничать, но статус не позволяет, поэтому она расставляет руки и наступает, пытаясь спровадить девчонок за дверь. — Типа для «одаренных»? — продолжает Алина. — Или типа для каких? — Не «типа», — отзывается учительница грубее. Такие словечки ее бесили, но видимо Алина это знала, потому что, спровоцировав ИВ, получила то, что хотела: — Для нарушителей закона эта школа. А теперь все! У меня только пятнадцать минут есть, чтобы поговорить с этим! И закрыла дверь. — Итак, Дмитрий, — развернулась она уже ко мне. — Это я! Машу ей, пока она подходит к моей парте и опирается на нее. — Что будем с тобой делать? Хочется пошутить про «отрежем писю и пришьем сиси», но я сдерживаю себя перед ИВ. — Можем чай попить, вы как на это смотрите? — Отставить шутки, — шлепает она ладонью по парте, словно надзиратель какой, но лицо у нее при этом остается добродушным. — Зачем волосы покрасил? — А что, нельзя? Вил и Соня тоже крашенные ходят, но вы им ничего не сказали. — Они девочки. — А в чем разница между мальчиками и девочками? — Играю бровями, которых все равно не видно из-под моей кудрявой челки. Зато вот хмурые брови ИВ видно. Стрижка у нее короткая, строгая, как у всех женщин за пятьдесят. — Короче, я считаю, в правилах не написано, значит можно. — Как будто ты читал эти правила, — взмахивает рукой она. — Как будто вы тоже. — Я зам по воспитательной работе! Я эти правила писала! Она обиженно отворачивается и движется в сторону своего преподавательского стола. — Ну, Инга Владимировна, простите. Я так самовыражаюсь. Подростковый бунт, все дела. Это пройдет, — мурчу я, как провинившийся кот. — Забейте, ладно? Доучусь годик и больше не буду вас доставать. Она оборачивается, но лицо у нее почему-то грустное. — Ты уходишь? — Я — нет, сердцем с вами, — картинно прижимаю ладонь к груди. — Только вот батя сказал, что после экзаменов сразу в колледж отправит. Подальше отсюда. ИВ садится за свой стол. Вздыхает. — Ясно. Значит против отца бунт? — Что-то вроде того, — улыбаюсь я, но внутри все мгновенно каменеет. Да, против отца. Против человека, который всю жизнь учит малолеток как правильно себя вести, а сам… Мой синий затылок — это плевок в его правильную, выглаженную форму. Мое личное напоминание о том, что я знаю, что он сделал. И что я никогда его не прощу. — И как успехи? — интересуется она, внимательно вглядываясь в мои глаза. — Пока он побеждает, — честно признаю я. Инга Владимировна складывает руки на груди и пару секунд молчит, явно делая какие-то свои педагогические выводы. В конце концов она качает головой и заключает: — Ладно, Белокрылов, иди уже на свой урок, — я сразу поднимаюсь из-за парты, готовясь рвануть к выходу, — только… — Задерживаюсь. — Я тебя отругала. И не одобряю, понял? В прыжке к двери отвечаю: — Так всем учителям и передам! — Машу ей рукой и стараюсь отчалить побыстрее, пока она не передумала. — Вы лучшая, Инга Владимировна! Простите, что без цветов в этот раз! В коридоре меня встречает Вилка. Ловит за запястье и, снова не удержавшись, со смешком взъерошивает мои волосы. — Жесть, Белыч. У тебя даже кожа на черепе синяя, — замечает она. — Знаю, — киваю на свою синюю руку, которую она почему-то до сих пор держит. — Я ночью красился. Как попало. Потом должно смыться. Я надеюсь. Она усмехается и тянет меня ближе. Вокруг нас только малолетки. Пятиклашки, которые ждут, когда ИВ пригласит их в класс. Все наши уже ушли на следующий урок. — Понятно. Пойдешь выгуливать со мной собаку сегодня? После школы? Даже не достаю телефон, чтобы проверить расписание автобуса, что стоит заставкой на разбитом экране. Пф-ф, как будто я хочу возвращаться домой? В этот пустой, скрипучий деревянный дом, откуда отец трусливо съехал сразу после похорон? Туда, где теперь осталась только бабушка, которая за три месяца постарела лет на двадцать? Мне тошно туда ехать. Тошно ловить на себе ее полные тихой скорби глаза и понимать, что это я, я сам разрушил ее старость своей дурацкой правдой. Да я готов до самой ночи круги по городу нарезать, хоть с собакой, хоть с чертом лысым, лишь бы подольше не заходить в эти проклятые ворота и не видеть проклятый гараж. Я давлю в себе этот внезапный приступ удушья, широко улыбаюсь Вилке и отвечаю: — Конечно! Сразу после уроков — я весь твой. Она слегка наклоняет голову набок и, не сводя с меня глаз, спрашивает: — Правда? Весь мой? Вил продолжает сканировать меня взглядом, а воздух между нами тем временем медленно начинает наэлектризовываться. Я догадываюсь, что это значит, но не понимаю, когда успел переквалифицироваться из удобного друга-во-френдзоне в нечто большее. Не решаюсь предпринять попытку это разузнать и облажаться перед пятиклашками, а потому отмахиваюсь и меняю тему: — Нам в класс пора. Скоро звонок. Вил хмурит носик и толкает меня в грудь: — Конечно, пойдем. Не думаю, что обидел ее настолько сильно, что потерял шанс перепроверить теорию, когда мы действительно останемся наедине, а потому, последующие уроки провожу в волнительном предвкушении. Правда, новенькому от моего волнения тоже достается. То моя стирательная резинка случайно отлетит в его сторону, то моя ходящая ходуном коленка заденет его ногу. Я знаю, что лучше бы мне не нарываться — мало ли за что его осудили, — но все это выходит чисто случайно. А Сане как будто бы похрен. Он возвращает мне ластик и отодвигает свою ногу так, будто меня вообще не существует. Все не глядя, на автомате. И в какой-то момент мой мозг переключается. Этот тотальный игнор начинает бесить меня куда сильнее, чем волновать предстоящая прогулка с Вилкой. Вообще, я покрасил волосы не только для того, чтобы позлить сбежавшего отца. Точнее даже, совсем не для этого. Я сделал это, чтобы наконец стать заметным. Вся эта клоунада была моим личным манифестом против забвения. Потому что внутри жил липкий страх: однажды я исчезну, и мир этого даже не заметит. Как будто меня и не было. Мне до безумия, до дрожи в поджилках нужно было оставить после себя хоть какое-то пятно, пусть даже грязно-синее. Доказать, что был вот такой Дима Белокрылов. Синеволосый клоун-бунтарь. Мне кажется, пока на меня смотрят — я осязаем. Я существую. А Саня своим ледяным равнодушием буквально стирает меня из реальности, заживо заталкивая обратно в мой персональный ад. И то, что меня в упор не замечает тот, кого потенциально я должен приводить в бешенство, приводит в бешенство только меня. Слова Инги Владимировны о том, что у меня ни за что не получится разговорить новенького, снова всплывают в голове, и я упрямо сжимаю зубы. Решаю, что добьюсь от него хотя бы одного слова до конца дня.

***

К большой перемене класс, который уже устал пухнуть от слухов о загадочном новеньком, наконец взрывается, и все эти слухи начинают циркулировать по столовой. То тут, то там я слышу какую-то информацию, и одна хуже другой: то, что Саня был вором-карманником и его поймали с поличным, то, что он был наркоманом и доставлял пакеты с наркотой, и даже то, что он кого-то убил. Доверия этим сплетням нет, поэтому я жду ту, кто принесет более-менее проверенную информацию. Первым делом, поставив поднос на стол, — а она, между прочим, пришла позже всех, — Вилка прерывает наше обсуждение с Камазом алкашки на предстоящую тусу и заявляет: — Драхлер кого-то завалил. Инфа сотка. И плюхается рядом с Соней на деревянный стул. Я тем временем начинаю жевать добытую из тарелки Камаза котлету — он все равно их пять штук купил, а мои уже кончились. Да и челюсть, отвисшую до пола, надо было чем-то занять. Сплетням Вил можно было доверять процентов на девяносто пять, потому что порой она водилась с Алиной и Дашей, те были приближенными Артема, а Артем сыном директрисы школы. Уж если кто-то и владел всей информацией, то это был он. Вил, конечно, была испорченным телефоном, но все еще ближе всех к правде. — В смысле завалил? — переспрашивает Виталя. — Наглухо? В драке? — Оживляется Камаз и подпрыгивает так, что аж стол начинает звенеть. — Да ладно вам, почему он тогда не на малолетке? — Соня брезгливо отодвигает от себя тарелку. Даже котлету не дожевываю, влетаю в разговор прямо так, с набитым ртом: — Если ему четырнадцати не было на момент замеса, то могли и в спецшколу отправить. — Никто даже не спрашивает, откуда инфа. Конечно, мой папаша же из этих. Не из тех, этих, а из тех, кто в органах служит. По делам несовершеннолетних. Бывал у нас в школе пару раз, так что все знают не только, чем он занимается, но и его самого в лицо. — И если убил не умышленно, а, типа, по неосторожности. Не в драке, — уточняю специально для Камаза, а он расстраивается, садится и опускает взгляд в тарелку. — Слыш, Белыч, ты че, мою котлету спиздил? — замечает он. — Не спиздил, а экспроприировал, — уворачиваюсь я от его выпада и вилкой нацеливаюсь на следующую. Пока мы фехтуем приборами над пюрешкой, Вилка наклоняется ближе к центру стола и понижает голос: — Да подождите вы со своими котлетами! Короче, девчонки говорят, он у себя в старой школе поджог устроил. Там кто-то сгорел. Из-за этого его и закрыли. Вы шрам у него на шее видели? Камаз с Виталей синхронно машут головами. Я, зажав зубами очередную добычу, мычу что-то неопределенное. И только Соня, которая сидит прямо за Драхлером, поправляет воротник блузки, словно ей стало душно: — Я видела. Там реальный ожог. Жуткий, аж передергивает. — Жесть, — тихо роняет Виталя, ковыряя вилкой остывающее пюре. — И как с таким в одном классе сидеть? Хрен знает, что у него в башке переклинит. Вдруг он и нашу школу… того? — Не неси чушь! — взволнованно затыкает его Соня. — Он тихий. Сидит, вообще не отсвечивает. Я дожевываю ворованную котлету, но вкуса уже не чувствую. Нахожу взглядом Драхлера, а внутри, прямо под ребрами, начинает ворочаться мерзкое, уродливое чувство, в котором мне самому себе стыдно признаться. Это была зависть. Не к тому, что о нем судачат в столовой. Не к его жуткой репутации. А к тому, что он — единственный человек в этом зале, кому вообще плевать на эти взгляды. Сидит один, с этой разбитой губой, со шрамом на шее, под градом шепотков, и даже не дергается. Не пытается никому ничего доказать. Не кривляется. Не красит башку в синий, чтобы его заметили. Он просто есть. Без масок. Без спектакля. Без этого вечного цирка, в котором я живу. А я без своего цирка — никто. И эту его невозможную свободу я ненавидел в нем больше всего. Потому что сам я на такое никогда не решусь. Мне нужно, чтобы на меня смотрели и видели Белыча, клоуна, иначе я снова проваливаюсь в тот день и в тот момент, когда ее нашел. Когда я сам все разрушл. А он… он будто уже прошел через такое дерьмо, после которого чужое мнение перестало существовать. Он не зависит от взглядов — и это бесит. Мне до зуда под кожей интересно: что там, за этой каменной маской? Как можно выдерживать все это, не пытаясь прикрыться шутовством или крашеными патлами? Я хочу взломать эту тишину. Хочу понять, что за человек прячется за этой глухой броней. И, наверное, больше всего на свете я хочу узнать, как стать таким же свободным. — Да ладно вам, развели драму, — я нарочно громко стучу стаканом с компотом по столу, возвращая себе роль главного шута. — Поджигатель, убийца… Спорим, я до конца дня заставлю его заговорить? И спорим, что выясню всю правду из первых уст. Вилка скептически прищуривается. — Белыч, не лезь к нему, — советует она, но в глазах уже загорается азартный огонек. — Он на тебя даже не посмотрел, когда ты ластиком в него запустил. Я видела. Ты для него пустое место. — Это я-то пустое место? — я прижимаю руку к груди, делая вид, что смертельно оскорблен. — Посмотрим. На кону — две банки пива на субботнюю тусу. Если он скажет мне хотя бы три слова, с вас причитается. — Идет, — Камаз оживляется, предвкушая зрелище. — Но чур, если он тебя пришибет или спалит твои синие патлы, пиво мы забираем себе в качестве компенсации за моральный ущерб. Вилка прыскает, но тут же отмахивается от Камаза, пытаясь вернуть разговор в нужное ей русло — обратно к девичьим сплетням. — А, кстати, вы обратили внимание, какого цвета у него глаза? Камаз с Виталей непонимающе переглядываются. Рассматривать пацанов в их планы не входило, а вот я киваю: — Ага. Синие. Прямо как мои волосы. Вилка на секунду зависает, а потом отводит взгляд в сторону. Я прослеживаю за его траекторией и снова утыкаюсь в Драхлера. Моя близорукость та еще дрянь, так что никакого шрама на шее с такого расстояния я рассмотреть не могу. Зато отлично вижу ауру. Вокруг Сани в радиусе двух метров образовалась мертвая зона. Никто в столовке даже близко к нему не подсаживается. Такое гордое, но явно вынужденное одиночество. Словно вокруг него невидимый забор с колючей проволокой. — Что-то в этой истории не чисто. Парень с такими глазами просто не может быть убийцей, — вдруг томно вздыхает Вилка. Внутри меня что-то неприятно колет. Пару часов назад она хмурила носик и толкала меня в грудь, а теперь пускает слюни на этого поджигателя? Она тем временем переводит свой хитрый, стрелками вытянутый взгляд на меня: — Так что, Белыч, жду твоего хода. Разузнаешь что, сразу приходи.

***

— И, вот, я хватаю его за задницу! — Делится деталями со спарринга Камаз. — Роняю его!.. Я слушаю его вполуха, хотя и сам спросил, как у него дела на его борьбе. Прозвище он свое за нее и получил. Потому что, хоть и маленький, пер на всех и сбивал с ног так, что даже такие дылды, как я, падали. Знание, усвоенное на собственном опыте. Пока мы поднимаемся в класс, Камаз скачет по широкому коридору, показывая, как и что с кем-то делал. Это было впечатляюще, он хватал для примера малолеток и отрабатывал на них приемы, подбрасывая в воздух вместе с сумками и закручивая их как спиннер. Пацанам даже нравилось, хоть они и кричали. Как же я скучал по этому. Однако, несмотря на это шоу, устроенное для меня одного, я искоса слежу за маячащим неподалеку Драхлером. Собственно, поэтому и слушаю вполуха. Саня говорит с кем-то по телефону. Кнопочному, мать его, телефону. По мелодии звонка понял: старенькой такой, скрипучей и 8-битной. Кстати, это был момент истины. Я убедился в том, что Александр не немой. Впрочем, голос у него оказался такой, какой ожидаешь услышать от парня его внешности. Раздраженный, низкий и прокуренный: — Нормально. Да. Разберусь. Ответы его были односложными и догадаться, о чем шел разговор — невозможно. Однако я строил теории на счет того, кто это мог быть, и разыгрывал всевозможные сценарии в голове. Например, если бы это была его мама, то диалог мог выглядеть как-то так: — Как в школе? — Нормально. — Друзей завести удалось? — Да, — тут Саня нагло врет. — Еду в холодильнике найдешь? — Разберусь. И все, он положил трубку и скрылся за поворотом. — Видал? — подбегает ко мне довольный Камаз. — Я чуть школьником окно не разбил!

***

Последний урок мог оказаться смертельно скучным, если бы не одно «но». Это было ОБЖ. Никто не слушает на ОБЖ, а ОБЖ-шнице пофиг, что никто не слушает. Обычно она включает нам фильм. Это было идеальное время и место, чтобы разговорить Драхлера. Стоило мне войти в класс и увидеть проектор на нашей парте, как в голове сразу складывается готовый план. Учительница вырубает свет и включает кино о какой-то катастрофе. Я дожидаюсь, пока она свалит с периферии, наклоняюсь вперед и заглядываю Сане прямо в лицо. Он снова смотрит в никуда. Сзади раздается приглушенный смешок Камаза. Спиной я чувствую, как четыре пары глаз сверлят мой затылок в ожидании провала. Пора отрабатывать пиво. — Прием, база, как слышно? — шепчу я, согнув палец у рта, будто держу рацию. — Вижу неопознанный бритоголовый объект. Объект не подает признаков жизни. Направляю помощь. Я легонько пихаю его локтем в бок. Саня даже не шевелится. Будто в бетонный столб врезался. — Слышь, Драхлер. Ты игнорируешь меня, потому что это часть твоего загадочного образа, или там, откуда ты, все такие общительные? — я ухмыляюсь, прощупывая почву. Воображаемую рацию я отбрасываю и теперь просто загибаю пальцы, перечисляя его «заслуги»: — Ну ладно, выглядишь ты жутковато. Башка бритая, телефон кнопочный и история твоя мутная. Но и что? Мы из-за этого типа общаться не можем? Поверь, дружба со мной твою крутизну не обнулит. Скорее наоборот! Ты меня вообще видел? Я сейчас не про синие волосы, смазливую мордашку и, конечно же, отменное чувство юмора… Хотя не будем про них забывать, — я корчу рожу, чтобы он понимал: я стебусь. — Я про то, что поджилки у меня от тебя трясутся, а я все равно лезу. Это же чистая смелость. А смелость — это что? Правильно, это круто. Саню это, кажется, вообще не впечатляет. Зато мое внимание привлекает свежая рана на его губе. — Может ты уже успел подраться с кем-то из нашей школы и заочно разозлился на всех? Если так, то знай, мы не кусаемся. — Машу на друзей, что сидели сзади, и тут же перехожу на заговорщический шепот, будто мы с Саней сто лет знакомы: — Фильм «Побег из Шоушенка» видел? Он наконец стреляет в мою сторону глазами. Ну вот! Хоть какой-то прогресс. — Так вот, я там вылитый главный герой. Такой же повернутый. Могу часами долбить в одну точку, пока ты не заговоришь. Я лучезарно улыбаюсь, но контакт мгновенно рушится. Саня снова отворачивается. — Пойми, тебе так даже проще будет, — не унимаюсь я, подпирая щеку ладонью. — Я затыкаюсь, только когда слушаю других. Честно, друзья подтвердят. Может, ты просто стесняешься? Хотя нет, не могу представить, чтобы такой шкаф стеснялся. Тогда, может у тебя какие-то проблемы? Однажды тебя предали и с тех пор ты перестал сближаться с людьми… Я накидываю идеи, но все бьют в молоко. Саня, судя по взгляду, снова начинает уходить в свой мир. Мне срочно нужно предпринять что-то радикальное, как-то его удержать. Нельзя упускать контакт, ведь только-только начинало получаться! — И вообще, Драхлер? Что это за фамилия? Я на перемене специально погуглил: она немецкая, означает «Дракон». — Я ухмыляюсь и, повинуясь какому-то дурацкому импульсу, тыкаю пальцем в точку у него под ухом. Кожа там оказывается странной. Неровной, в бугристых кратерах, которые плавно утекают за тугой воротник. Это и есть тот самый шрам, о котором болтали девчонки в столовой. — Признавайся, Белыч раскрыл твою тайну? Это твоя драконья чешуя? Саня резко, рваным движением поворачивает голову. Палец я поспешно убираю, но взгляда не отвожу. До безумия хочу увидеть его реакцию. Хочу, чтобы он меня наконец заметил. И я вижу. Его глаза разворачиваются передо мной точно бездна. В темноте класса они кажутся не синими, а черными, зияющими провалами. Только вот злости или раздражения в них нет. Там… боль? Смертельная, глухая тоска. Словно я с размаху ударил его по открытой ране. Весь мой бунтарский задор мгновенно испаряется. Я вжимаю голову в плечи, пытаясь придать себе максимально невинный вид. Внутри противно засасывает от стыда. Моя назойливость и правда порой не знает границ. Я увлекаюсь игрой и творю херню, вообще не думая о последствиях. Сейчас вот, например, ткнул парня в шрам от ожога, наивно полагая, что моя шутка поможет ему раскрыться. Будь я на его месте, я бы точно подыграл, отшутился, выдал бы байку про драконорожденность, сослался бы на «Скайрим» или «Игру престолов». Но Санина история явно была не из забавных. — Не трогать, да? — виновато, уже без всякой клоунады, бормочу я. — Пожалуйста, — негромко просит он. Лицо у него в этот миг перестает быть кирпичом. Оно выглядит живым и до ужаса беззащитным. И я сдаюсь. Киваю и мгновенно остываю. Весь запал исчезает. В наказание шлепаю ладонью себя по лицу и, резко отклонившись назад, валюсь спиной на парту девчонок. Моя голова оказывается аккурат между локтями Вилки. Она даже не вздрагивает, только чуть отодвигает свой пенал, чтобы я его не снес. Мне до одури нужно на что-то отвлечься. На любую херню, лишь бы не чувствовать, как внутри разливается этот противный липкий стыд от собственного дегенеративного поведения. Я смотрю на Вил снизу вверх, кривлю губы в привычной клоунской улыбке и предлагаю: — Вил, спасай. Нарисуй мне что-нибудь на лбу. В идеале — неприличное. Она тут же вооружается черной-гелевой. — Значит, я могу нарисовать что угодно? — с энтузиазмом уточняет она. — Учитывай, что тебе сегодня со мной еще гулять. Вил фыркает и приступает к делу. От стержня ручки ужасно щекотно. Я закрываю глаза. Занудный закадровый голос из фильма про землетрясения ласкает мои уши. Пока Вилка выводит на моей коже свои узоры, я наконец позволяю себе притормозить и подумать. Что ты такое, Саня? Почему ты выбрал это слово первым? Не наехал, не обозвал, а просто сказал: «Пожалуйста». Знал, что ли, что это подействует на меня сильнее всего? Что это в щепки разобьет образ того похуиста со спецшколы, который я состряпал себе в голове? И что с тобой, черт возьми, случилось? Ожог на шее. Ссадина на губе. Красные костяшки. Это должно складываться в какую-то единую картину, но пока я могу только предполагать. А знать-то хочется правду. Это проклятое желание всегда со мной, сколько я себя помню. В детстве я был классическим ребенком-почемучкой, доставлял тонны проблем, потому что не просто спрашивал обо всем на свете, но еще и всюду лез, пытаясь познать мир на собственном опыте. Столько костей поломано, столько швов наложено, но зато сколько всего изучено. Я обожал тайны, но еще больше — находить разгадки. Вытаскивать наружу то, что скрыто. Быть тем, кто открывает чужие шкафы. Таким и остался. Знать все обо всем казалось единственно правильным выходом. Даже когда это приносило кучу проблем, разочаровывало и… разрушало до основания. Пожалуй, про меня можно сказать, что свой главный и самый страшный урок в жизни я так и не смог усвоить. Меньше знаешь — лучше спишь. Я знал слишком много. Настолько много, что теперь вообще разучился спать нормально. Но что, если я изначально был каким-то дефектным, не таким, как все? — Эй, Белыч, ты чего затих? — Вилка слегка похлопывает меня ладонью по щеке. От нее пахнет вишневой жвачкой и такими же духами. — Спишь, что ли? Я закончила, между прочим. Оцени шедевр. — Уже? — удивляюсь я. Времени, кажется, прошло совсем немного. — Что ты там написала? «Дима-лох»? Выпрямившись, я достаю из кармана телефон и гляжу в отражение черного разбитого экрана. Над бровями появились незакрашенные звездочки, схематичные клубнички и одно большое сердечко, ровно посередине. — Теперь лоб мыть не буду, — говорю я достаточно громко, перехватываю взгляд Артема на другом ряду и демонстративно обвожу сердечко средним пальцем. Тот кривится и через весь класс одними губами посылает мне четкое: «Убью». Я только лучезарно улыбаюсь в ответ. — Вил, а почему клубника-то? — А почему бы и нет? — резонно замечает она. В этот момент фильм заканчивается, и в классе со щелчком загорается люминесцентный свет. Саня даже не оборачивается на наш шум. Он молча собирает свои вещи в рюкзак, закидывает его на одно плечо и первым выходит из кабинета. В груди неприятно колет. Мне отчаянно хочется догнать его в коридоре и нормально извиниться за тот дурацкий тычок в шрам, но я понимаю, что слушать он меня не станет. К тому же, какой смысл теперь извиняться, если этот угрюмый Дракон уже намертво вписан в мой план и отступать я все равно не собираюсь. Как-то в детстве я увидел по телевизору передачу, где раскрывались тайны всех фокусов. В конце серии всегда показывали что-то такое особенное, фокус, который не раскрывали сразу, а только в следующем эпизоде. И тебе приходилось ждать, думать о том, как они могли его провернуть, предполагать. Это была своего рода загадка и работа на дом. Судя по моим оценкам в школе, это была единственная «домашка», которая вызывала у меня интерес. Затем, когда выходил новый эпизод, ты мог проверить себя. Узнать, были ли твои предположения верны и так ли раскрывался фокус, как ты думал. Так вот, Саня стал для меня именно таким фокусом в конце серии. Вот только новой серии на телевидении не предвиделось. Никто не собирался выпускать передачу с готовыми ответами, а значит, мне придется выведать все самому. Насколько это этично и корректно, я даже не задумывался. Меньше всего я сейчас похож на благородного спасателя, который пришел предложить дружбу и помощь. Мне лишь нужно удовлетворить это вечное, дурное любопытство, с которого у меня всегда все и начиналось. Мои друзья до сих пор думают, что я их в компанию собрал просто так, потому что я веселый и громкий. Но правда в том, что я притянулся к ним, потому что панически боялся остаться один. Они были интересными, живыми, не такими, как все, и их взгляды доказывали мне, что я осязаем. Что я существую. Я разгадал их, выучил наизусть, но продолжал цепляться за эту связь, как за единственный спасательный круг. Саня же стал новой, пугающей целью. — Че, Белыч, проиграл? — ухмыляется подошедший ко мне Камазик. — Ты обещал три слова, а получил одно. — Зато какое! Давайте сделаем мне скидку за смелость? Камазик коротко ржет, но кивает головой. Насчет пива на пятничную тусу я вообще не переживаю. Я бы им его и так, и эдак купил.

***

— Какие предметы вы указали в бланке Инги Владимировны? — спрашивает Соня, когда мы спускаемся на первый этаж. Они с Виталей идут рука об руку, хотя в течение дня старались не мозолить глаза своим новым статусом парочки. — Я об этом вообще еще не задумывалась, — отмахивается Вилка. — Я тоже, — отвечает Камаз и ржет. — История и общество, — цокаю языком я. — Не то, чтобы это был мой выбор. И вместо того чтобы нормально идти, я начинаю буквально течь по перилам. Размазываю свое тело по дереву, спотыкаюсь, расталкиваю всех вокруг. Младшеклассники обходят меня стороной и ржут. Некоторых из них я даже знаю — порой зависал с ними на ПК, чтобы в футбик поиграть, когда ждал автобус и делать было совершенно нечего. Повзрослели все так за лето. Очаровательно. — А мы вот с Виталей уже выбрали. Будем сдавать иняз и информатику. И в одиннадцатом тоже. — Виталя, она держит тебя в плену? Подай знак, — прошу я. Он даже не отвлекся от телефона, который держит в другой руке. — Братан, мы его теряем… — обращаюсь я Камазику, размазав свое тело уже по нему, и висну у него на плече. Из-за того, что я выше, мне приходится согнуться в три погибели. Но Камазик вообще не обращает на мою тушу внимания. Проследив за его взглядом, я замечаю, что он уставился на прошедшую мимо девчонку. Камазик завистливо вздыхает ей вслед и выдает: — Он под каблуком, зато под каким… Все начинают прощаться и расходиться. Пятница — первый день школы и он же последний на этой неделе. Напоминаю ребятам про субботнюю тусу, а потом мы с Вилкой отделяемся от остальных, чтобы поехать к ней домой. Погода стоит великолепная. Теплая, сухая осень. Не жарко и не холодно, самое то для прогулок. Мы решаем пройтись по бульвару Максимовой до следующей остановки, — той, что не возле школы, — и отчалить с нее. — Утром я думала: а может, ну ее, забить на эту школу? Но пришла, просто чтобы увидеть тебя. Знал бы ты, как я скучала! — Она дает мне легкий подзатыльник. — А волновалась я еще больше! Потерев ушибленное место, я улыбаюсь: — Уф, сладкая боль. Но Вилка злобно смотрит на меня, и я мгновенно сбавляю обороты: — Понял я, понял. Извини, что пропал. Я тоже скучал. И… извини, что меня не было рядом, когда твоя собака умерла. Ты вообще как? — Справилась, — она обиженно скрещивает руки на груди и резким движением поправляет челку. Я замолкаю, а потом старая плитка на бульваре отвлекает меня. Чтобы заглушить неловкость, я начинаю перепрыгивать трещинки, следя, чтобы кеды наступали только на целые, серые квадратики. Приходится даже немного обогнать Вилку. Правила игры рождаются на ходу: на одну плитку можно наступать строго один раз и стоять на ней не дольше секунды, иначе она провалится в пустоту. Воображение делает эту глупость пугающе реальной. Моя жизнь стоит на кону! — Ты же понимаешь, что мы все в курсе, да? — вдруг тихо спрашивает Вилка, и я оступаюсь. Наступаю на трещинку и пропадаю. Начинаю падать. Даже маска, которую я судорожно натягиваю на лицо, когда оборачиваюсь к ней, выходит кривой и жалкой. — В курсе чего? Вилка только устало закатывает глаза. — Дим… Думаешь почему мы не трогали тебя и не приезжали летом? Я молча пожимаю плечами. Горло сдавливает спазмом. — Потому что у вас была своя жизнь?.. — выдавливаю из себя самую жалкую из своих версий. Она достает из сумочки тонкую сигарету, оглядывается по сторонам и, убедившись, что никого из знакомых поблизости нет, закуривает. Мы стоим на бульваре, скрытые плотной тенью деревьев, совсем недалеко от пешеходного перехода к остановке. Оттуда до ее дома рукой подать (пять минут в маршрутке потрястись), но там, насколько я знаю, ее никто не ждет, так что сигаретный запах Вилку вообще не волнует — не выветрится и ладно. Меня, честно говоря, такое тоже не волнует. Я просто протягиваю руку и бесцеремонно забираю у нее сигарету. — Кто догадался первым? — затягиваясь и глядя на расползающийся дым, спрашиваю я. Вил разводит руками, как бы говоря «все». — Лучше спроси, кто догадался последним. — Камаз? — Да, — хмыкает она. — У него слишком все хорошо в семье, чтобы понимать такие вещи. И пусть. Повезло мальчику. Забрав у меня сигарету, Вилка глубоко затягивается и продолжает: — Я догадалась раньше всех, когда ты только начал говорить о частых командировках отца. И потом… — Она протягивает сигарету обратно. — Я его видела. С ней. Внутри меня мгновенно включается предохранитель. А вслед за ним меня накрывает такой оглушительный, дикий прилив облегчения, что колени на секунду становятся ватными. Они не знают. Боже, они ничего не знают про гараж, про петлю и про то, что случилось на самом деле. Как я вообще мог подумать, что они вдруг догадались? Для них я просто несчастный подросток, у которого отец ушел к другой, а родители развелись. Моя самая жуткая тайна все еще принадлежит только мне. Я заставляю себя поверить, будто все, что случилось летом, произошло не со мной. С каким-то другим, чужим парнем, которому просто нужно посочувствовать. А мне переживать абсолютно не из-за чего. Я легкомысленно фыркаю. — Да вообще пофиг на это все. — Дим… — строго произносит она. — Ну правда! — я нарочно усмехаюсь как можно громче. — Думаешь, мне не насрать, с кем там шляется мой отец? Точнее, ладно, мне было не насрать, пока он шифровался. Но когда правда вскрылась, они просто развелись, а я… ну, я просто справился с этим, — я картинно взъерошиваю свои ультрамариновые кудри, подкрепляя ложь действием. Это удар ниже пояса, ведь я цитирую Вил, но она никак на это не реагирует. Лишь забирает у меня сигарету — я и сам не заметил, как скурил ее почти до фильтра, — затягивается в последний раз и прицельно выбрасывает бычок в мусорку — Тогда в чем дело? — спрашивает она. — Ни в чем. Разве я какой-то не такой? Я шире улыбаюсь и картинно развожу руками, указывая на себя. А внутри все сводит от желания прямо сейчас сбежать от ее проницательного взгляда. Забиться в самый дальний угол, скрыться. Больше всего на свете мне хочется, чтобы ни она, ни пацаны никогда не узнали, как сильно я расклеился из-за измены отца и из-за того, что случилось сразу после. Хочется быть веселым, а веселым получается быть только тогда, когда все верят, что ничего плохого в моей жизни не случалось. Либо, когда верят, что я и вправду «справился». Я так смертельно устал быть грустным, так отчаянно мечтал поскорее вырваться обратно в школу. И теперь вся эта иллюзия спасения рушилась у меня на глазах. Значит, нельзя дать этому случиться. Нужно любой ценой отыграть свою роль так, будто меня все это вообще мало колышет. Пусть лучше они видят во мне эгоистичного придурка с синей башкой, чем жалкого, раздавленного нытика. Сделать так, чтобы и Вилка, и все наши раз и навсегда забыли о летней драме. Чтобы они до конца поверили моей веселой, фальшивой версии, которой пофиг. Тогда, быть может, я и сам однажды в нее поверю. Поверю, что мама ничего с собой не сделала. Поверю, что она все еще жива, а мне не приходится коротать дни в Лесном вместе с бабушкой. — Тогда почему пропадал? — не отступает она. — Я же уже рассказал. Хреновые оценки, плюс тот инцидент, про который, оказывается, вы уже знаете, ну и батя. Батя, который все еще, к сожалению, считается моим законным представителем и опекуном. Он меня наказал. Я хотел к вам выбраться, правда. Но он не оставлял мне денег даже на карманные расходы, чтобы я мог доехать до города на автобусе, а еще приковал мой велик в гараже. Слово «гараж» срывается с языка раньше, чем я успеваю его отфильтровать. Внутри все на секунду сводит от ледяной судороги, но я заставляю себя не подавать виду. Свободно взмахиваю рукой, продолжая спектакль: — Я честно пытался подобрать пароль к замку, но ничего не вышло. Деньгами разжился только к концу лета, да и то сразу спустил их на эту тонику, чтобы отца позлить. — То есть нам все-таки надо было тебя навестить? — с горьким сожалением замечает Вилка. — Да забей, — мягко улыбаюсь я, уводя разговор в сторону. — Вы же не знали. И хорошо, что не знали. Если бы вы приехали, я бы не выдержал и рассказал вам все. И тогда вы бы смотрели на меня так же, как и бабушка. С этой дрожащей улыбкой. — А твоя мама как? — внезапно спрашивает она, и моя маска снова плывет. К горлу резко подкатывает приступ тошноты. Земля под ногами опять начинает превращаться в ту самую зыбучую плиточку, на которой я и рухнул. — Слушай, Вил. Все нормально, правда, — выдавливаю я из себя. — Не хочу думать о том, что было. Новый год — новый я, помнишь? Движемся в сторону пешеходки и оба ненадолго затихаем. Я судорожно прихожу в себя, сглатывая горькую слюну, а Вилка берет паузу, очевидно, подыскивая более безопасную тему для разговора. — Новый ты, кажется, знатно шокировал новенького, — находится она. — Он явно не привык к чему-то подобному. — Драхлер, — громко рыгаю я вместо того, чтобы реально сблевать прямо на асфальт. Новенький тут вообще ни при чем, мне просто позарез нужно разрядить обстановку и переключиться с темы родителей на что-то другое. Вилка со смешком пихает меня в плечо. Сработало. — Кстати, да, — я вытираю губы тыльной стороной ладони. — Походу, не я здесь, тот, «кто вышел из леса», а он. Видела, вообще, что у него кнопочный телефон? — Не-а. Но видела, как тебе не удалось его разговорить. Пожимаю плечами и замечаю: — Еще не вечер. — И тут же исправляюсь: — Ну в смысле что, все равно рано или поздно расколю его. — Да-да, — Вилка скептически выгибает бровь, давая понять, что мои шансы равны нулю. Я внимательно вглядываюсь в ее лицо, пытаясь прочесть, что там у нее в голове. — Скажи честно, Вил, ты считаешь его симпатичным? — А ты? — хихикает она, ответно заглядывая мне в глаза. — К чему вообще эти вопросы, Белыч? Ревнуешь, что ли? — Да просто так, — отмахиваюсь я, чувствуя, как уши начинают предательски гореть. Потом мы едем к ней домой, там она быстро заскакивает наверх, в многоэтажку, а спускается уже с пушистым щенком. Мы гуляем с Вилкой, наверное, часа три. Бродим по набережной. Болтаем и обсуждаем вообще все на свете: какие аниме она успела посмотреть (обещает скинуть список), ее поездку с мамой в Турцию, смерть старого пса и то, как она сама себя обкорнала ножницами, пока ревела навзрыд. Я как могу поддерживаю, сочувствую, смеюсь над ее историями и отвлекаюсь от собственной черноты в голове, прежде чем она внезапно спохватывается: — Слушай, Белыч. А ты на свой автобус домой не опоздаешь? Разблокировав телефон, сверяюсь с расписанием на разбитом экране и тяжело вздыхаю. Реальность неотвратимо настигает. — Если ты хочешь, чтобы я уехал, то мне уже пора. Через двадцать минут автобус отчаливает с автовокзала. Вилка тоже тяжело вздыхает. — Я не хочу, чтобы ты уходил, но, честно говоря, мне уже очень давно надо в туалет… Я громко смеюсь и крепко обнимаю ее на прощание. Задумываюсь о том, не стоит ли мне продолжить то, что она начала в коридоре, но не решаюсь. Отшучиваюсь: — Жаль, конечно, что я не увижу, как ты надудонишь в штаны. — Возможно, в следующий раз, васильковый ты мой, — она со смешком хлопает меня по плечу. — И хватит дразнить Артема, я все вижу. Смой сердце со лба, придурок. — Окей. — Плюю в ладонь и размазываю слюну по лбу. — Стер? — Фу, — говорит Вилка. — Да. — Разве это не то, чего ты хотела? До вокзала я добираюсь окольными путями, избегая мест, где могу встретить местную гопоту или просто тех, кому нравится щемить неформалов. Рядом с Вил на Зеленке еще куда ни шло, я был в относительной безопасности, но без нее… Уже на подходе к вокзалу замечаю мужиков-соседей из Лесного. Обычные работяги, которые после смены возвращаются домой. Смотрят на меня косо. Осуждают. Ничего вы не знаете, боже. Отъебитесь. Резко затыкаю уши наушниками. Провода спутаны, но мне все равно. Мозг на кусочки дробит громкая музыка, которая по возможности скачена у меня прямо в память телефона. Места там хватает дай бог на сто треков, но это все же лучше, чем оглушительная тишина в голове. Автобус едет невыносимо долго. За эти полтора часа я успеваю заживо свариться в собственном стыде, фальши, горе, позорной попытке докопаться до Драхлера и тайне, которую мои друзья, оказывается, все это время знали. Самоненависть доходит до своего пика, когда двери ПАЗа меня наконец выпускают. Вечерний Лесной пахнет пылью, цветами и коровьим навозом. Это мой мир. Я плетусь по знакомой улице, а когда оказываюсь у своего дома и захожу за проклятые ворота, утыкаюсь взглядом в проклятый гараж. Внутри все окончательно рушится. Все было зря. Ни фига я сегодня не отвлекся. Все эти часы я только об этом и думал. Никакого новый год — новый я не случилось. Обнулилось прямо здесь и сейчас. Бабушка встречает меня в прихожей. — Как твой первый день, Димуш? Как друзья? Она забирает у меня рюкзак и терпеливо ждет, пока я разуюсь и наконец подниму на нее глаза. А мне тяжело это сделать… На ней домашний сарафан и старые тапочки. Она маленькая и худая — точь-в-точь как мама. Только волосы не светлые, а седые, и все лицо покрыто мелкой сеткой морщинок. Глядя на нее, я могу легко представить, как сам буду выглядеть в старости. Мы до удивительного похожи лицом — и с ней, и с мамой, когда она была жива. Всю эту смазливость я перенял от них, а вот всем остальным, к сожалению, пошел в отца. — Нормально. — Кушать будешь? — Буду. С расспросами она не пристает. Мы оба бережно держим эту уважительную дистанцию, позволяя друг другу переносить горе по-своему, в одиночку. Молча ужинаем под бубнеж какого-то русского сериала — одного из тех, что показывают по трем каналам, которые ловит старый кухонный телик. Закончив с едой, я бормочу, что мне нужно делать уроки, и ухожу к себе. В мансарду. Моя комната находится на самом верху. Бабушка сюда почти не поднимается из-за слишком крутой деревянной лестницы, так что здесь я могу наконец-то побыть сам по себе. Я закидываю рюкзак в дальний угол, даже не потрудившись заглянуть в дневник, распахиваю окно и выбираюсь на крышу крыльца. Там я любил просиживать долгие часы. Обычно я смотрел на небо, вспоминал о маме, иногда курил и думал, видит ли она это. Представлял, как она ругается на меня. Сейчас же я выбрался на крышу, потому что здесь интернет ловит чуть лучше, чем в комнате. В Лесном вечером, когда все соседи возвращаются с работы и начинают листать ленту или смотреть сериалы, скорость падает до состояния «загружается, но не факт, что доедет». Но на крыше, если повезет, можно урвать пару мегабайт. Черепица подо мной уже остыла за день и теперь отдает холод через джинсы. Я ежусь, но лезть обратно за кофтой лень — да и смысл? Я тут ненадолго. Выуживаю из кармана разбитый Асус. Экран треснутый, но еще живой. Разблокирую, и телефон сразу начинает вибрировать в ладони от уведомлений. Первым делом всплывают уведомления из ВК. Пацаны уже создали общий чат под кодовым названием «План-капкан». Камаз накидал туда кучу тупых мемчиков, а Вилка скинула обещанный список аниме и написала короткое: «Белыч, как доехал? Отпишись». Внутри на секунду становится тепло. Они рядом. Даже на этом чертовом отшибе они со мной. Я быстро печатаю ей: «Все гуд, Нолик на связи». Отправляю. И тут же, не дав себе передумать, сворачиваю приложуху. Потому что у меня остался один незакрытый гештальт за сегодня. Слишком сильно меня дергает этот Саня с его каменным лицом и шрамом. Открываю браузер. Пальцы уже начинают подрагивать от холода, пока я вбиваю в строку: «школьник поджог Камень-на-Оби». Нажимаю поиск. Страница грузится. Полоса загрузки доползает до трети и застревает. Я смотрю на экран, и внутри поднимается знакомое, тягучее раздражение. Ну давай же. Только не сейчас. Я провожу пальцем по экрану. Бесполезно. Тогда перезагружаю страницу. Снова. Полоса опять ползет, медленно, будто через патоку. Я знаю этот ритм: сейчас она доползет до половины, потом до трех четвертей, зависнет на секунд десять и, если повезет, доедет до конца. Я сижу на ледяной черепице, слушаю, как внизу, в траве, надрываются кузнечики, и чувствую, как затекают ноги. Где-то за лесом лает собака. Где-то далеко, по трассе, проезжает фура. Звук двигателя нарастает, а потом медленно затихает. Полоса загрузки еле ползет. Семьдесят процентов. Восемьдесят. Я не дышу. Девяносто. И в этот момент внутри вдруг поднимается странное чувство. Может, не надо? Может, это не мое дело? Мало мне той правды, которая уже развалила мою жизнь на до и после? Зачем мне еще одна? Еще один секрет, который я вытащу на свет и который нельзя будет запихнуть обратно? Я почти сбрасываю загрузку. Почти. Но палец замирает. Потому что я должен знать. Я всегда должен знать. Это проклятое любопытство единственное, что у меня осталось. Единственное, что заставляет меня чувствовать себя нормальным. Прежним. Я разрушил одну жизнь из-за этой привычки. Что мне стоит разрушить еще одну? Страница прогружается. Экран выдает список ссылок. Региональные сайты с кривыми заголовками, какие-то форумы. Большинство мусор. Но одна цепляет взгляд. Новость трехлетней давности. Заголовок простой и короткий: «Школьник поджог частный дом». Не школа. Дом. Задерживаю дыхание и кликаю по ссылке, готовый взломать эту чужую тишину.