revenant

      Эшвейл не любит смотреть в зеркала.       Он всегда отводит взгляд от окон и старается держаться подальше от водной глади рек и морей. Однако каждый раз, когда у него не получается избежать собственного отражения, до боли знакомый голос нашёптывает ему: «Именно ты должен был умереть, а не они…»       Везде и всегда, где бы ему ни приходилось скрываться, он был белой вороной. Даже сейчас, несмотря на весь его экстравагантный образ, так подходящий Двумернии, легко понять, что он здесь лишний, достаточно просто заглянуть ему в глаза.       Слишком яркая фиолетовая радужка. Слишком уставший взгляд. Нежные длинные ресницы, слишком элегантные для такого, как он. Мягкие морщинки – один из признаков, показывающих его настоящий возраст. И непроходящие глубокие тени, сколько бы он ни спал – они никогда не исчезают.       Его лицо слишком резкое, слишком угловатое, слишком измождённое. Слишком высокие скулы. Слишком тонкие губы. Слишком бледная кожа. Одно сплошное «слишком». В добавок к этому он ещё и погряз во тьме, запутался в ней, как в паутине. Даже если он пытается улыбаться, пытается затолкать подальше вину, терзающую его сотнями острых зубов, в его глазах всё равно остаётся грозовая серость туч, подобная тёмному небу Кронштадта, а непроглядный мрак всё так же следует за ним по пятам.       Шумная и яркая Двумерния ему совершенно не подходит. С недавних пор он чаще носит белое, полагая, что хотя бы так не будет сильно выделяться. Надеется, что белая одежда будет отражать яркие краски вокруг него – неоновые вывески, билборды на улицах, витрины магазинов – вот только даже так, ему кажется, что он лишь поглощает свет вокруг себя. Не удивительно, ведь он всегда умел только забирать.       Безымянным Двумерния подходит куда больше. Экипаж Экспресса всегда старается отдать миру больше, чем имеет. Они словно светятся изнутри, как те самые неоновые вывески, билборды на улицах, витрины магазинов, ярче, чем солнце и луна, так же ослепительно, как звёзды. В их прошлом тоже скрывается тьма, вот только она не преследует их, не старается вонзить клыки в шею.       В последнее время мысли Эшвейла часто крутятся вокруг Безымянных. Он вспоминает Взираю и Тьернана, а также думает о тех, кто потерпел здесь крушение много веков назад, тех, кто незамедлительно протянул руку помощи планете, опустошённой Разрушением. Идущие по пути Освоения всегда были добрыми и бесстрашными.       «Именно ты должен был умереть».       Эшвейл смотрит на своё отражение в реке. Рукава его рубашки закатаны, кожу холодит ночной ветерок. Высоко в небе безмятежно спит Фантана. На волнах рядом с ним колышутся призрачные силуэты давно ушедших друзей, их глаза наполнены теплотой и грустью, их исхудавшие руки тянутся к нему, а нежный, словно шёлк, шёпот касается его ушей, шеи и подбородка.       Вот мелодично позвякивают золотые подвески Взираи, а мозолистые пальца Тьернана обхватывают запястье. Они стали холоднее, чем он помнит. Они стали мягче, чем он помнит.       «Именно ты должен был умереть».       – Знаю, – тихо выдыхает Эшвейл, смотря вниз вниз вниз.       В этом уголке района Голубиного Ручья царит гробовая тишина. Если Эшвейл всё-таки решит прыгнуть в воду и упокоиться на дне, единственным молчаливым свидетелем его поступка будет высокий одинокий уличный фонарь, сиротливо освещающий эту набережную.       А ведь утопиться было бы так легко. Однажды Эшвейл уже чуть не утонул. Это произошло на планете Русалка. Тогда он умудрился разозлить множество водяных духов. Он запомнил бескрайний океан вокруг, всепоглощающую панику и странную невесомость. А затем, когда в глазах у него начало темнеть, странное спокойствие разлилось по телу. Такое нежное и сладкое, укутывающее с головой. В тот миг в памяти резко возникли аромат цитрусовых духов, ласковые руки, касающиеся его лица, и нежный голос, шепчущий имя, которое он давным-давно отбросил.       Всего-то надо сделать пару шагов, и пучина затянет его. Одежда намокнет и тяжёлым грузом потащит на дно. Он не выберется, сколь бы сильно он ни пытался. Затем наступит всепоглощающее умиротворение, тихо убаюкивающее и погружающее в вечный сон своим нежным голосом и ласковыми касаниями. Лёгкие наполнятся грязной водой, а сердце перестанет биться.       За все годы он отнял так много: жизни друзей и врагов, время и доверие своих звёзд, силу Ненасытности. Так почему бы ему тогда не отнять и собственную жизнь тоже?       Эта мысль посещала его и раньше. Эшвейл даже сосчитать не сможет сколько раз. Конкретно в этом тихом уголке он уже в третий раз перелезает через перила, размышляя о смерти, и опасно балансирует у самого края, промочив ноги.       С водной глади на него смотрит его отражение. Тусклые, усталые глаза. Совсем безжизненные. Шляпу сегодня он оставил в офисе – от одного её вида его выворачивало на изнанку. А без шляпы он выглядит моложе. Без шляпы больше нет никаких ярких красок, что отвлекали бы от серости в волосах с кончиками белыми, как морская пена.       На него смотрит всё тот же парнишка из Кронштадта. Тот же парнишка, что покрытый кровью и пеплом смотрел на Взираю посреди обломков родного мира, тот же парнишка, что под невыносимо серым небом и проливным дождём пожимал руку навигатору Звёздного Экспресса.       «Господин Эшвейл – ценный друг для всех нас».       Ох.       И почему он вспомнил об этом?       Эшвейл наблюдает, как по щекам отражения текут слёзы, как они падают в реку с лёгким всплеском, однако он едва ли их ощущает.       Казалось бы, за столько лет он должен был привыкнуть ко всему. Но тогда откуда берутся все эти слёзы? Он не имеет ни малейшего понятия. Как и не представляет, каким образом от его сердца вообще хоть что-то смогло уцелеть. Его Тень сожрала почти всё, что было, изувечив внутренности и впиваясь клыками в плоть – такими же острыми, как когда-то были его собственные.       Друзья всегда дразнили его, называли плаксой и смеялись, помогая успокоиться. Им казалось забавным, что кто-то вроде него, мог так легко разреветься.       Сейчас же он старается тщательнее скрывать эту свою сторону. Он надеется, что если будет подавлять все свои эмоции, то сможет со временем избавиться от этой черты.       А в итоге…       Держась трясущейся рукой за перила за спиной, он горько смеётся сквозь всхлипы. Смысла утирать слёзы нет, всё равно раз начались, теперь их уже не остановить. Сон – единственный способ избежать всего этого. И, по правде говоря, ему бы уже давно следовало отправиться в кровать: запястье нещадно болит, Тень беснуется внутри, а гвозди безостановочно дрожат.       Но холод в холодильнике пробирает до костей. Он ненавидит это чувство.       Он ненавидит эту жизнь. Он слишком стар. Он так устал.       «Мы же друзья, правда ведь?»       Чёрт.       – Прекратите, – едва слышно обращается мужчина к волнам. Силуэты Безымянных оборачиваются всего на секунду – однако он успевает заметить яркие глаза Стеллы, розовые волосы Март, неуловимую улыбку Дань Хэна, трепещущие крылья Воскресенья – а затем исчезают, оставляя его отражение в одиночестве, с блестящими от слёз щеками и сбитым дыханием.       – Я должен был умереть, – вновь шепчет он. – Почему же вы не отпускаете меня?       Но Эшвейлу так никто и не отвечает.

☽☾

      Во время проведения Игр Фантаны проблем у представителей закона всегда становится в разы больше. Мало того, что появляются Просители, против которых ничего поделать-то толком и нельзя, так и ещё местные жители, а иногда даже туристы, начинают вести себя так, как будто обладают Маской, вытворяя всё, что им вздумается. Кроме того, резкие скачки и колебания в Силе желания влияют на фантазмов, заставляя их реагировать непредсказуемым образом.       Все эти вопросы, конечно же, должен решать Департамент по защите Сверхъестественного, а не Эшвейл. Однако, как их самого успешного детектива, его часто приглашают присоединиться к расследованию. Он не знает, то ли им попросту жутко не везёт, то ли они действительно глупы, раз настолько не справляются с поставленными задачами, но работа есть работа.       К тому же с помощью работы можно легко забить голову, не позволяя вернуться в неё мрачным мыслям. Куда проще сосредоточится на воришках, которые исчезают через загадочные двери, и телефонных будках, которые звонят сами по себе, чем признать тот факт, что каждую ночь он засыпает в слезах.       – Опять не спишь, господин Эшвейл? – в одну из ночей спрашивает господин Рассказчик склонившегося над столом детектива, так похожего на призрака в ледяном свете монитора старенького компьютера.       – Ну, да. Не могу же я скинуть всю свою работу на моего дорогого ассистента, правда? – не отрываясь от документов, отвечает Эшвейл.       – Раньше у тебя проблем с этим не возникало, – несмотря на грубую фразу, довольно мягко подмечает Рассказчик.       Однако даже после этих слов ничего не меняется. Господин Рассказчик вздыхает.       – ████, – в маленькой комнатке звучит старое, давно забытое имя.       Мужчина молча поднимает взгляд от папки.       – Оставь документы и поспи, мой друг.       Эшвейл чувствует, как от слёз начинает жечь глаза. Детектив закусывает губу и сжимает бумажку в руках до хруста. Слегка запинаясь, он произносит:       – Это подлый приём.       – Меня не беспокоит подло это или нет, если таким образом я смогу заставить тебя поспать, – господин Рассказчик запрыгивает ему на плечо. – Ты не спал уже почти неделю. В последний раз ситуация дошла до такого, когда ты–       – Хватит.       Ненадолго их окружает тишина.       – У тебя проблемы с Безымянными?       При упоминании экипажа Экспресса бумажку в руке детектива постигает печальная судьба – Эшвейл её сжимает слишком сильно, нечаянно прорывая.       – Так и думал, – хмурится господин Рассказчик. – Что они такого сделали, что довели тебя до такого состояния?       – Ничего… – едва слышно говорит мужчина, откладывая папку с документами, и опирается локтями на стол, зарываясь ладонями в волосы. – Они ничего не сделали, господин Рассказчик.       – И проблема в том, что они ничего не сделали?       – Кончено нет, проблема заключается не в этом–       – Ах, да. Проблема заключается в том, что они очень похожи на Безымянных, с которыми ты был знаком. Они такие же добрые и отзывчивые.       И ассистент, и детектив игнорируют слёзы, падающие на бумаги.       Рассказчик вновь зовёт мужчину, на этот раз мягче:       – ████–,       – Прекрати, – грубо обрывает его Эшвейл. – Достаточно этой ерунды. Мне надо работать–       – Тебе надо поспать. Печать на твоём запястье уже на пределе, а ты даже не замечаешь этого.       В последнее время гвозди в запястье и правда вибрируют всё чаще: Тень, больше не сдерживаемая холодом, так и жаждет выбраться на волю. Мужчина уже давно привык к этому непрекращающемуся рёву, к фантомной боли от острых кольев, вонзающихся в кости, которых уже нет, к острым зубам, разрывающим кожу, которой уже нет.       – Я в порядке, – бурчит Эшвейл, с силой растирая ладонями глаза до боли.       – Нет, не в порядке. Что ты будешь делать, когда уснёшь, а Тень вырвется на волю?       – Я не засну–       – Чёртова ложь, и ты прекрасно это знаешь, – резко прерывает его господин Рассказчик. – Поэта и Музыканта здесь больше нет. Если твоя Тень вырвется, в одиночку я ничего не смогу сделать.       Эшвейл сжимает губы в тонкую линю, пытаясь заглушить всхлипы. В горле встаёт тяжёлый ком. Голова болит. Рука болит. Суставы болят. Он хочет пойти обратно к реке и остаться на дне. Там, где его никто никогда не найдёт.       В итоге, он всё-таки отправляется спать. Тень успокаивается только тогда, когда Эшвейл силой заставляет её подчиниться. В наступившей тишине его кровь и слёзы медленно замерзают. Ему снятся старые друзья, посиделки и песни у костра, тёмное небо, усыпанное звёздами, а затем он просыпается. До боли пустые мучительные дни медленно тянуться друг за другом, ведь все, кто был ему дорог, уже мертвы, а он всё ещё нет.       Он продолжает с головой уходить в работу. Кутиба замечает его странное поведение и в один день интересуется, что же заставило его так измениться, однако Эшвейлу достаточно всего пары отговорок и шуточек, чтобы оставить её вопрос без ответа. К тому же ей явно не помешает помощь, так что не в её интересах докапываться до него.       Он проводит дни, выслеживая беглых фантазмов и допрашивая их не самыми гуманными методами. Хоть господин Рассказчик и не одобряет его действия, всё равно помогает с расследованиями. Однако стоит только обезьянке заговорить про Безымянных, снова заглядывавших в офис в поисках детектива, Эшвейл тут же отмахивается от разговора и что-то бормочет про следующее «неотложное» дело.       – Ты всерьёз решил отгородиться от них? – в другую ночь спрашивает господин Рассказчик. – Опять наступаешь на те же грабли, господин Эшвейл?       Эшвейл даже не думает отвечать. Всё равно этот разговор каждый раз заканчивается одинаково.       – Ты хоронишь их, хотя они всё ещё живы!       Текст документа начинает расплываться перед глазами детектива.       – Я устал, господин Рассказчик.       – Ты сам себе вредишь. Ты же наверняка это прекрасно понимаешь.       – Разве не ты говорил, что я должен прилагать больше усилий, занимаясь расследованиями?       – Брось, Детектив, – фыркает Рассказчик. – Я же знаю, что ты не такой идиот, каким пытаешься казаться.       – А что, если такой?       – Нет, не такой, – Рассказчик запрыгивает на плечо мужчины и устраивается у него на голове. – Но сейчас ты и правда ведёшь себя как полный дурак, и я, как твой ассистент, должен помочь тебе это исправить.       – Да неужели? – криво усмехается Эшвейл.       – Не все твои друзья мертвы. Ты всё ещё не мёртв. Так почему же ты продолжаешь жить как какое-то привидение?       Детектив ничего не отвечает.       – Ради Ланя, Эшвейл, твоя жизнь ещё не окончена. Разве не следует тебе–       – Достаточно, – Эшвейл резко встаёт со стула, заставляя своего ассистента потерять равновесие и спрыгнуть на пол. – Пойду прогуляюсь.       – Опять убегаешь? – констатирует, нежели спрашивает, господин Рассказчик, наблюдая, как мужчина ищет пальто.       Перед выходом Эшвейл оборачивается, его глаза слабо мерцают фиолетовым в полутьме их офиса.       – Так и есть. Ведь это получается у меня лучше всего.       В конце концов, Эшвейл вновь возвращается в тот тихий уголок с одиноким уличным фонарём. Ночное небо над его головой никогда не меняется: та же полуночная синева, те же облака, отражающие свет города, та же спящая Фантана, та же беззвёздная тьма.       Он вновь перелезает через ограждение, вновь представляет, как тонет, вновь слышит в голосах друзей доброту, веселье и любовь, вновь думает о Безымянных.       Вновь, вновь, вновь. Снова, и снова, и снова. Как Ороборос, поедающая свой хвост.

☽☾

      Эшвейл прекрасно понимает, что спокойные деньки не могут длиться вечно. Рано или поздно всё заканчивается. Мужчина готов к тому, что финал его текущей жизни в качестве детектива будет иметь для него такие же разрушительные последствия, как и вторжение Легиона Антиматерии на Бэндзайтенгоку. Это была далеко не первая катастрофа, свидетелем которой он стал, и он почему-то уверен, что грядущая – будет далеко не последней.       За всеми пролитыми слезами, за всей скопившейся усталостью скрывается тяжёлое чувство вины, и, кажется, оно настолько велико, что сможет поглотить планету даже быстрее, чем Тень, запечатанная в его руке. Безымянные не заслуживают такого отношения. Они всегда относились к нему с добротой и пониманием, всегда смотрели на него так, как будто он достоин их уважения, как будто он достоин хоть чего-то в принципе.       А правда проста. Правда заключается в том, что он всего лишь грязная шавка, зализывающая вековые раны. Рано или поздно они это поймут. А если нет, то так и умрут в неведении до того, как эта правда будет иметь хоть какое-то значение. А он останется. Останется и продолжит вечную Охоту за злом, подобно одинокой стреле, летящей сквозь космос.       Он ожидает, что в конечном итоге дело дойдёт до драки. Как бы ни были добры Безымянные, они обладают внушительным боевым опытом. Господин Рассказчик сказал бы, что он нагнетает обстановку, ожидая, что эти детишки направят на него оружие за то, что он игнорировал их целых две недели, однако Эшвейл оказывался под дулом пистолета и за меньшее.       Чего он точно не ожидает, так это полномасштабного вторжения в офис издательства.       Они подкарауливают его после тяжёлого дня, который он провёл, охотясь на призрака в Плоском. Расследования Эшвейла часто связаны с паранормальным, однако обычно итог у них не такой кровавый. Во время Игр все как с ума посходили, а месть, словно яд, отравляет сам воздух, в следствие чего по улицам бродят мстительные духи в количестве, о котором детективу даже думать не хочется.       Ещё и ко всему прочему фантомные боли целый день донимали его. И хотя Эшвейлу совсем не хотелось лезть в холодильник, сил у него больше ни на что не осталось. Господин Рассказчик вновь отчитает его за пропущенный ужин, но это будет позже, а сейчас ему надо сосредоточиться на вопросах насущных.       К несчастью, когда он открывает дверь, в издательстве его встречает отнюдь не блаженная пустота. Четыре буйные головушки поджидают его внутри.       Он заходит в офис, и Стелла, до этого увлечённо что-то показывающая Март на ближайшем компьютере, тут же поднимает на него взгляд, а Дань Хэн с Воскресеньем встают с дешёвых диванов, расположенных сбоку. Они тепло приветствуют его, никаких пылающих или сянчжоуских копий нет и в помине.       – Привет, господин Детектив! – произносит Стелла с привычной ноткой озорства, вот только её улыбка выглядит слегка натянуто. Она открыто оглядывает его с головы до пят, в отличие от Дань Хэна, каждый раз старающегося провернуть это как можно незаметнее.       – Мы не виделись так давно! – возмущается Март, уперев руки в бока. – Чем ты вообще занимался? Что может быть важнее нас?       – Опять притворялся чьим-нибудь отцом на собрании?       При упоминании этого старого поручения Дань Хэн с Воскресеньем удивлённо переглядываются. Неужели им до сих пор никто не рассказал?       – Нет-нет, – устало смеётся Эшвейл. – Из-за Игр в последнее время много всего произошло. Кутиба постоянно вызывает меня для участия в расследованиях.       Сюда бы ещё надо добавить шутку, что-то вроде «Она гоняет меня, как собаку!», а затем рассмеяться, а затем потрепать каждого по голове, а затем спросить, как у них дела и, наконец, увести разговор подальше от себя.       Но он так устал притворяться. Он просто хочет поспать.       – Послушайте, ребят, – негромко и нежно говорит мужчина так, как не говорил уже давно. – Я очень рад вас видеть, правда, но у меня был тяжёлый день, и мне бы хотелось сейчас вздремнуть. Мы можем пообщаться с вами в другое–       – Давайте устроим ночёвку! – неожиданно кричит Март, в волнении сжимая кулачки.       Стелла, конечно же, всецело поддерживает эту идею. Эшвейл надеется, что один из парней выступит голосом разума и угомонит девушек, но этого не происходит. Наоборот, Дань Хэн уверенно кивает, как будто это самая разумная идея в мире, а Воскресенье обеспокоенно смотрит на Эшвейл, нервно дёргая крыльями и стараясь всеми силами скрыть своё беспокойство.       Эшвейл знает, что выглядит, мягко говоря, не очень, поэтому он благодарен Воскресенью за молчание. Более того, чувствует он себя тоже, мягко говоря, не очень. В голове звенящая пустота, а правую руку так и хочется оторвать, чтобы избавиться от боли. Как будто это поможет…       Запоздало он осознаёт, что господина Рассказчика нигде нет.       – Прошу меня простить, госпожа Март. Я не думаю, что это хорошая идея.       – Что? Только не говори мне, что до сих пор дуешься из-за того проигрыша в караоке!       Проигрыш в караоке? Ох, Эшвейл совсем забыл об этом.       – Нет, я–, – мужчина улыбается, и, если бы у него остались силы, он бы даже рассмеялся. – Я не шутил, когда говорил, что живу в холодильнике. Я буквально сплю там. Не самое подходящее место для ночёвки.       – Так останься тогда здесь, – Март взмахивает рукой, обводя издательство. – Мы взяли с собой кучу одеял, хватит на всех!       И тут до Эшвейла начинает доходить.       – Так вы специально пришли ради ночёвки?       Девушка нервно замирает.       – Эм–       – Мы не ожидали, что ты откажешься! – хмурится Стелла, распаковывая огромную сумку, лежащую под одним из столов. Неужели, она спрятала её туда, чтобы он не заметил, когда только зашёл?       – Господин Эшвейл, – неуверенно произносит Дань Хэн. – Я считаю, что это может помочь вам. Все мы–       – Мне не нужна ваша помощь, – Эшвейл морщится, получается холоднее, чем ему бы хотелось.       «Тебе нужна помощь. Позволишь мне помочь?»       Взирая и Тьернан мертвы. Уже давно мертвы.       Они все мертвы. Они все мертвы. Они все чёрт побери мертвы ████ почему ты никак не можешь вбить в свою глупую черепушку что прошло уже столько лет и ты их больше никогда не увидишь лишь в своих снах а когда снова снова снова проснёшься и откроешь глаза вспомнишь что их уже нет как и всех остальных что были тебе дороги потому что смерть приходит за всеми кроме тебя а ты навечно останешься один один одинодинодинодин–       – Господин Эшвейл?       Наверное, это говорит Воскресенье. Это точно должен быть он. Такой чуткий, обеспокоенный и добрый голос.       Эшвейл даже взглянуть на них не может.       – Пожалуйста, оставьте меня. Мне надо поспать.       Он направляется к двери, ведущей в его коморку. Поддерживать пустую улыбку смысла больше нет, поэтому мужчина тратит все силы только на то, чтобы сдержать слёзы. Он не смотрит ни на кого из них, не желая знать, какие выражения сейчас на их лицах. Презрение, раздражение, сочувствие или что-то другое – он просто не вынесет этого.       – Господин Эшвейл, – вновь зовёт его Воскресенье, на этот раз подойдя поближе.       Кто-то берёт его за левое запястье. Эшвейл замирает. Хватка становится слабее, но не исчезает.       Сзади раздаются шаги, шуршание одежды и напряжённые вздохи.       – Ты… ты хочешь обняться, господин Эшвейл? – робко спрашивает Март. – Мне это всегда помогает, когда на душе паршиво.       Катится первая слеза.       – Вы не обязаны нам ничего рассказывать, – тихо добавляет Дань Хэн. – Но–простите, сэр, мы никуда не уйдём.       – Безымянные не оставляют друзей в трудную минуту! – восклицает Стелла.       – Позволите нам помочь? – мягко завершает Воскресенье.       Вторая, третья, четвёртая слёзы скользят по щекам, а затем Эшвейл просто перестаёт их считать. Он наклоняет голову так, чтобы тень от полей шляпы прикрывала лицо, и закусывает губу до крови, лишь бы не вырвалось ни единого постыдного всхлипа.       Он должен быть надёжным защитником. Он должен играть роль взрослого, на которого они могут положиться. И пусть это всего лишь придуманный образ, он не хочет, чтобы этот образ разрушился у них на глазах. Он не хочет, чтобы они узнали, что это всего лишь ложь.       Что же они подумают, если увидят правду?       Вполне вероятно, что они уже догадались, что и «Эшвейл», и «Ла Манча» всего лишь фальшивки. Они не более чем маски, с единственной лишь разницей: последняя уже давно разлетелась на миллион мелких осколков, а первая была сделана из дешёвого пластика.       Ничего же страшного, если они узнают?       Воскресенье перехватывает запястье Эшвейла: теперь он уверенно держит его двумя руками, прижав большие пальцы там, где обычно измеряют пульс. Он бы мог прибегнуть к телепатии, как и любой галовианец, но он выбирает это – настойчивое, но нежное безмолвное присутствие, дарующее Эшвейлу крепкую опору, не позволяющую сорваться вниз.       Эшвейл не успевает собрать мысли в кучу, как кто-то врезается в него. От неожиданности у него не получается удержать равновесие и, полузадушено всхлипнув, он едва не падает. Воскресенье крепко его держит, помогая устоять на ногах.       Когда его заключают в объятия – решительные и теплые, словно сам Стелларон, – его дыхание сбивается, и он подаётся навстречу, склоняя голову и утыкаясь подбородком в серые волосы. Стеллу совершенно не волнуют капающие ей на макушку слёзы. Она лишь напевает короткую, ласковую мелодию – колыбельную без слов.       Медленно и не очень уверенно его обнимают с другой стороны, окутывая при этом холодной дымкой Памяти. Когда он приобнимает Март за плечи, она сжимает его сильнее, но тут же одёргивает себя и обнимает его уже мягче.       «Должно быть, она помнит, что я сказал тогда», – отрешённо думает Эшвейл и увереннее обнимает девушек, затягивая к ним ещё и Воскресенье.       Воскресенье удивлённо ойкает, когда Март закидывает ему на плечи руку. Она тихо посмеивается и притягивает его ближе. Его крылья вздрагивают, задевая ухо Эшвейла прежде, чем он прижимает их к себе, что-то бормоча под нос.       – Ну же, Дань Хэн, иди сюда! – зовёт Стелла из-под подбородка Эшвейла. – Ты обнимаешься лучше всех. Ты же не хочешь лишить господина Эшвейла своих божественных объятий?       – К тому же, к твоему сведению, господин Эшвейл тоже недурно обнимается~, – мелодично добавляет Март так, как будто подзывает котёнка.       – Входит в Топ-3, я бы сказала, – соглашается Стелла, задумчиво хмыкнув.       Дань Хэн тихо смеётся:       – Не хочу давить на него.       Эшвейл цыкает, поднимает голову и сквозь слёзы смотрит на Дань Хэна:       – Тащи свой драконий хвост сюда, или клянусь Ланем…       Его окружает смех, а у Дань Хэна краснеют уши. Когда он наконец неуверенно подходит к ним, кажется будто вся группа подаётся в его сторону. Эшвейл не видит, кто именно затягивает его в объятия, но различает едва слышимый искренний смех юного дракона.       От этих детишек исходит такой жар, словно сидишь прямо перед пылающим огнем. Эшвейл уже весь взмок, а из-за слез он выглядит настолько жалко, что даже думать не хочется о том, какое печальное зрелище он из себя сейчас представляет. Без своей маски, без выстроенного фасада – он чувствует себя слишком уязвимо и открыто. Даже когда его ноги дрожат и подкашиваются, Безымянные лишь слегка покачиваются, подхватывая его. Они смеются, называя его неуклюжим, и, ох–       Похоже, не только его волчата такие растяпы.