Пока ты рядом

Солнце в Кабукитё заходило быстро, превращая сумерки в узких переулках в липкие, глубокие тени. Такемичи плелся из школы один. Такуя и остальные сворачивали раньше, а Ханагаки всё никак не мог выкинуть из головы тот короткий эпизод у дверей класса. «Белая лента... И разбитые костяшки. Она что, реально с кем-то дралась?» — Такемичи почесал затылок, пнув пустую жестяную банку из-под газировки. Банка со звоном покатилась по асфальту и уперлась во вход в глухой, заваленный мусорными баками переулок. Такемичи уже хотел пройти мимо, как из подворотни донесся грубый смех и отчетливый звук удара металлической сетки о стену. — Да ладно тебе, крашеная! Чего молчишь-то? Поговори с нами! — Слышь, ты хоть худи своё сними, а то как мешок с картошкой ходишь. Давай посмотрим, чё под ним! Такемичи замер и осторожно заглянул за угол. В глубине переулка стояла Рен. Напротив неё ухмылялись трое парней — судя по значкам на куртках, старшеклассники из соседней технической школы. Один из них — плотный, с перекрашенными в грязный желтый цвет волосами — уже нагло тянул руку к её капюшону. Рен даже не пыталась сжаться. Она лениво прислонилась спиной к сетчатому забору, засунув руки глубоко в карманы худи. Она смотрела на них снизу вверх так, будто эти трое были не угрозой, а назойливыми мухами, мешавшими ей пройти. На её лице читалась только глухая, закипающая раздраженность. Желтоволосый протянул руку еще ближе, намереваясь сдернуть с неё капюшон. «Их же трое! Они же её сейчас...» — внутри у Такемичи всё похолодело. Мозг орал, что нужно бежать за помощью, но ноги сработали раньше. — Э-эй! Вы чего вообще?! — выкрикнул Такемичи, выбегая в переулок. Голос отчаянно дал петуха, но он встал прямо между гопниками и Рен. — Трое на одну — это подло! Оставьте её! Парни переглянулись и хохотнули. — О, еще один защитник вылез. Ты кто такой, сопляк? Желтоволосый без лишних слов шагнул вперед и с размаха врезал Такемичи кулаком в челюсть. Ханагаки ойкнул, потерял равновесие и тяжело грохнулся на асфальт, выронив портфель. Во рту тут же появился солоноватый привкус крови. — Совсем идиот?.. — донесся сзади низкий, сиплый голос. Такемичи, опираясь на локти и утирая губу, обернулся. Рен больше не стояла у сетки. Её худи уже летело на мусорный бак, обнажая черную обтягивающую майку. Под ней отчетливо угадывались женские, хрупкие на вид, но натренированные плечи, а белая лента на правом запястье оказалась плотно завязанным спортивным тейпом. Тот ледяной покой, с которым она спала на уроках, испарился. Серые глаза горели чистой, злой яростью. Скулы ходили ходуном. — Заткнись, Ханагаки, — отрезала она, даже не глядя на него. Желтоволосый замахнулся для второго удара по лещащему Такемичи, но Рен сработала первой. Она сделала короткий, агрессивный шаг вперед, и её тяжелый кроссовок со свистом взвился вверх. Удар пришелся прямо в челюсть желтоволосому. Парень завыл, качнулся назад, но, падая, судорожно вцепился пальцами в её брючину, едва не утянув Рен за собой. Рен недовольно цокнула и с размаху отпихнула его тушу ногой. — Чё за... — второй отшатнулся, но Рен уже сократила дистанцию. Драка была грязной и быстрой. Рен выбросила жесткий косой удар локтем в челюсть второго парня. Тот успел отмахнуться и больно задел ее своим широким рукавом по лицу — на бледной щеке Рен тут же вспыхнула красная поцарапанная ссадина. Но Рен даже не поморщилась: она мгновенно перехватила его за шею и с силой впечатала коленом в живот. Парень согнулся, ловя воздух ртом, и вывалился на асфальт. Третий, видя, как его друзья за несколько секунд превратились в отбитые туши, побледнел, бросил портфель и драпанул из переулка. В переулке воцарилась тишина. Слышно было только, как Рен тяжело, рвано дышит. Она стояла над стонущими гопниками, вытирая тыльной стороной ладони поцарапанную щеку. На сбитых костяшках её правой руки из-под белой ленты выступили мелкие капли крови. — Блин... — выдохнула она, разглядывая свою руку, и развернулась к Такемичи. Она подошла к нему шаг за шагом. Плечи все еще напряжены, в глазах гуляет злость. Такемичи невольно сжался в комок, прижимаясь спиной к сетке. Рен опустилась перед ним на корточки. — На кой черт ты полез? — резко, жестко спросила она. — Видел же, что сам получать не умеешь. — Я... — Такемичи запнулся, дер держась за опухающую челюсть. — Нельзя же просто смотреть... Они же к девчонке лезли... Рен уже открыла рот, чтобы привычно рявкнуть или послать его к черту. Но слова застряли у неё в горле. Она уставилась на Такемичи. На его разбитую губу, на трясущиеся от страха колени и на абсолютно искренние, дурацкие глаза, в которых не было никакой выгоды — только тупая, наивная попытка её закрыть. На долю секунды Рен замерла. Её злые, сжатые губы слегка дрогнули. На лице проскользнула растерянность — бледная, почти незаметная, будто она столкнулась с чем-то, чего вообще не существовало в её привычном мире. Ей никто никогда не пытался помочь. За неё никогда никто не получал по лицу. Это мгновение растерянности длилось всего пару секунд. Рен тут же тряхнула головой, прогоняя странное чувство, и снова нахмурилась. Она запустила руку в карман брошенного на бак худи, достала бактерицидный пластырь, разыграла зубную бумажную упаковку и приблизилась к его лицу. Такемичи замер, чувствуя холодные, шершавые от сухих мозолей подушечки её пальцев на своей горящей щеке. Рен наклеила пластырь. Потом наступила тишина. Они сидели в полутёмном переулке напротив друг друга. Рен смотрела на него сверху вниз, Такемичи разглядывал её разбитые костяшки. — В следующий раз... проходи мимо, — наконец, гораздо тише проговорила она. Она поднялась, подхватила своё худи, натянула его обратно и глубоко утопила кисти рук в длинных рукавах. — И в школе... ни слова, — Рен обернулась у самого выхода из переулка, поправляя капюшон. — Училка прознает — меня с районного турнира снимут. А брат меня за драку в подворотне вообще закопает. Понял? — П-понял, — кивнул Такемичи. Она развернулась и быстро исчезла в сумерках улицы, снова превращаясь в ту самую неприметную серую тень. Такемичи остался сидеть на асфальте. Он осторожно прикоснулся пальцами к пластырю на щеке. Пластырь был наклеен криво. Очень криво, наискосок. Но почему-то держался крепче, чем любой пластырь, который Такемичи когда-либо клеил себе сам. И именно сейчас он вдруг с удивлением осознал, что впервые за два месяца учебы услышал настоящие слова Имауши Рен.