Эффект бабочки в петле

Утро в больнице. Умути проснулся от того, что кто-то гладил его по волосам. Не открывая глаз, он знал — Руи. Только Руи так прикасался — осторожно, словно боялся разбить. - Ты спишь? — Спросил Руи шёпотом. - Нет. — Ответил Умути. Голос хриплый, горло саднит. Вчерашняя интоксикация напоминала о себе тошнотой и слабостью. - Как ты? - Жив. - Этого мало. - Знаю. Я... — Умути открыл глаза. Посмотрел на Руи. Тот сидел на стуле у кровати, не спавший, видимо, всю ночь. Под глазами — синяки, на губах — улыбка. Усталая, но настоящая. - Я обещал не умирать… — Сказал Умути. — Я помню. - Ты обещал не сдаваться. - Это сложнее. - Знаю. Руи взял его за руку. Сплёл пальцы. - Ты напугал меня до смерти. — Сказал он тихо. - Прости. - Не прощу. Никогда не прощу. Но я останусь. - Почему? - Потому что люблю тебя. Даже когда ты делаешь глупости. Особенно когда делаешь глупости. Умути закрыл глаза. Слёзы — непрошеные, горячие — потекли по щекам. - Я не заслуживаю… — Прошептал он. - Не тебе решать. — Ответил Руи, как тогда, в больнице. — Я решил. Мы решили. Ты — наша семья. Даже когда падаешь. Он наклонился. Поцеловал Умути в лоб. В щёки. В уголки губ. - Вытащим тебя. — Сказал он. — Обязательно. Хён и Хару приехали с сумками, полными еды. - Больничная жратва — отрава. — Заявил Хён, выгружая контейнеры. — Мы привезли нормальной еды. Рис, суп, кимчи. И яблоки. - Ты приготовил? — Удивился Умути. - Хару приготовил. Я только нёс. Хару покраснел. Очень мило, учитывая, что обычно он не показывал эмоций. - Я умею готовить. — Сказал он, глядя в пол. — В Японии научился. - Он скромничает. — Добавил Хён. — Это божественно. Я вчера съел три порции. - Ты всегда ешь три порции. — Заметил Руи. - Потому что я расту. - Тебе двадцать три. - Духовно расту. Все засмеялись. Умути — слабо, но искренне. Давно он не смеялся. Забыл, как это — чувствовать что-то кроме боли. Они ели вместе, сидя на больничной койке и вокруг неё. Кто-то нашёл на телефоне старый плейлист, включил тихо. Знакомая мелодия — их песня, с дебюта — наполнила палату теплом. - Слушайте. — Сказал вдруг Хару. — А помните, как мы записывали этот трек? В старом «257». Умути заставил нас перепеть припев сорок семь раз. - Потому что вы фальшивили. — Ответил Умути. - Мы не фальшивили. Мы просто устали. - Сорок седьмой раз был идеальным. — Сказал Руи. — Я до сих пор помню. - Идеальным. — Согласился Хён. — А потом мы пошли в ночной магазин и купили мороженого. И ели его на крыше. - И Хару впервые улыбнулся. — Добавил Умути. Все посмотрели на Хару. - Я улыбался и до этого. — Сказал он. - Нет. — Покачал головой Хён. — Ты улыбался камере. А там, на крыше, ты улыбался нам. Это другое. Хару опустил глаза. Потом поднял. Улыбнулся — той самой улыбкой, настоящей. - Вы — моя семья. — Сказал он. — Я никогда не говорил этого раньше. Но это правда. В палате стало тихо. Потом Хён обнял его. Потом Руи присоединился. Потом Умути — слабый, но тоже. Четыре человека в маленькой больничной палате. Не группа. Не коллеги. Семья. Пока Умути спал, наконец-то — без кошмаров, под присмотром Руи. Хён и Хару вышли в больничный сад. Осень уже вступила в свои права. Листья — жёлтые, красные, коричневые — шуршали под ногами. Небо было серым, но не давящим. - Красиво. — Сказал Хару, глядя на дерево. - Ты о чём? — Спросил Хён. - О листьях. Они падают, но не жалеют. Просто — отпускают. - Хотел бы я так уметь. Отпускать. - А что ты не можешь отпустить? Хён задумался. - Страх. — Наконец сказал он. — Что я недостаточно хорош. Что провалюсь. Что подведу вас. Что… - Что? - Что ты перестанешь на меня смотреть. Хару остановился. Повернулся к Хёну. - Ты глупый. — Сказал он. — Я никогда не перестану. - Откуда ты знаешь? - Потому что я пробовал. В Токио, после того, что случилось, я пытался не смотреть ни на кого. Не привязываться. Думал, так безопаснее. А потом я встретил тебя. И понял… Безопасность — это не жизнь. Жизнь — это риск. А ты — мой самый главный риск. Хён сглотнул. Ком в горле мешал дышать. - Ты говоришь так, будто мы в фильме. — Сказал он. - В фильме был бы хэппи-энд. А в реальности мы не знаем, чем всё кончится. - Но мы можем попробовать сделать хэппи-энд сами. Хару кивнул. - Можем. Они стояли под старым клёном. Листья падали вокруг них, как конфетти. - Можно я тебя поцелую? — Спросил Хён. - А если я откажу? - Тогда не буду. - А если соглашусь? - Тогда поцелую. Хару улыбнулся. - Соглашаюсь. Хён наклонился. Поцелуй был неуклюжим, почти подростковым. Губы — мягкие, дрожащие. Сердца — громкие, как барабаны. Когда они отстранились, Хару прошептал. - Это был мой первый поцелуй. - Серьёзно? - Я не врал, когда говорил, что ни к кому не привязывался. - А теперь привязался? - Теперь — да. Петлёй. - Надеюсь, не той, что душит. - Нет. Той, что держит. Они взялись за руки и пошли обратно в больницу. Листья продолжали падать. Небо — сереть. А внутри — теплеть. Вечером, когда Хён и Хару уехали за вещами, Руи и Умути остались вдвоём. - Мне страшно. — Сказал Умути. — Не за себя. За вас. - Нас не надо бояться. Нас надо беречь. - Я не умею. - Учишься. Каждый день. Умути посмотрел в окно. За стеклом — сумерки, уличные фонари зажигаются один за другим. - Ты знаешь, что я чувствую, когда смотрю на тебя? — спросил он. - Что? - Что я могу утонуть. И что это нормально. Потому что в тебе... в тебе есть что-то, за что можно держаться. - Держись. — Сказал Руи. — Я крепкий. - Ты — бабочка. Бабочки хрупкие. - Не эти. Не в этой истории. Он лёг рядом с Умути на узкую больничную койку. Голова на плече. Руки сплетены. - Помнишь, что ты сказал в зеркальной комнате? — Спросил Руи. — «Куда я полечу? У меня крылья только в связке». - Помню. - Это правда. Мои крылья — это вы. Без вас я даже не бабочка. Я просто гусеница, которая забыла, что может летать. - А я? — спросил Умути. — Кто я в этой метафоре? - Ты — воздух. Без тебя крылья бесполезны. Умути повернул голову. Поцеловал Руи в макушку. - Я люблю тебя. — Сказал он. — Не как лидер группу. Не как друг. Как... как человек, который нашёл дом внутри другого человека. - Это очень красиво. — Прошептал Руи. — И очень страшно. - Почему? - Потому что дома могут сгорать. Люди — уходить. А я не переживу, если ты уйдёшь. - Не уйду. — Сказал Умути. — Обещаю. - Твои обещания… - Знаю. Но это — другое. Это не про «я не умру». Это про «я буду рядом». Пока ты меня держишь. - Буду держать. - Тогда всё будет хорошо. Они уснули в обнимку. Узкая койка, тонкое одеяло, капельница, встроенная в руку Умути, и полная тишина. Не пустая. Спокойная. Дневник Хару. Запись 52. «Сегодня мы целовались. В первый раз. Под клёном. Он пах кофе и ещё чем-то... домашним. Я не знаю, как это описать. Но я хочу чувствовать этот запах всю жизнь. Хён сказал, что я — его риск. А он — моя безопасность. Странно, как одно может быть другим. Умути сегодня улыбался. Настоящей улыбкой. Когда он смеялся над моим супом, я чуть не заплакал. Давно мы не смеялись все вместе. Забыл, как это звучит. Руи сказал, что мы — семья. Я согласен. Я никогда не верил в семьи — моя собственная бросила меня, когда я уехал. Но эти трое... они не бросают. Даже когда хочется. Даже когда страшно. Даже когда кажется, что всё кончено. Завтра нас выписывают. Завтра мы возвращаемся в ад. Но сегодня — мы здесь. Мы живы. Мы любим. Может быть, этого достаточно. P.S. Хён украл мою тетрадь и прочитал всё. Включая те записи, где я писал про него. Сначала злился. Потом обнял. Сказал: «Ты мог сказать мне это вслух». Я ответил: «Я сказал. На бумаге». Он засмеялся. Я тоже. P.P.S. Люблю. Не умею говорить это вслух. Но пишу. Каждый раз. Когда он спит рядом. Я пишу».