Эффект бабочки в петле

Чёрный логотип XLOV на экране телефона сменился живым изображением. Умути улыбался в камеру. Широко, ярко, с лёгким наклоном головы — та самая улыбка, которую фанаты называли «солнечной». Только сейчас, под ярким кольцевым светом, никто не видел синяков под глазами, скрытых толстым слоем тонального крема. - Привет, EVOL! — Сказал он голосом, полным энергии. — Мы соскучились! Давно не выходили в прямой эфир, простите. Готовим кое-что особенное. Рядом с ним сидел Хён, откинувшись на спинку стула с видом человека, который вот-вот заснёт. Но в камеру он тоже улыбался — более сдержанно, но тепло. - Камбэк на подходе. — Добавил он. — Концепт… остро-социальный. Мы сами его ещё до конца не поняли, честно. «Мы сами его не поняли». — Подумал Умути. — «Потому что он нас убивает». Внизу побежали комментарии. Тысячи, десятки тысяч. «Умути такой красивый!» «Хён, почему ты грустный? Улыбнись шире!» «Где Руи? Где Хару?» «XLOV forever!» «Руи выглядит уставшим на последних фото, с ним всё в порядке?» Умути пробежался глазами по строчкам. Знал, что нельзя. Знал, что менеджеры запрещают читать комментарии во время эфира. Но не мог иначе. «Она заметила». — Мелькнуло в голове. — «Кто-то заметил». - Руи? — Переспросил он вслух, делая вид, что только что увидел вопрос. — Руи сейчас подойдёт. Он… готовился к эфиру, не мог найти свою любимую кофту. Ложь. Руи сидел в соседней комнате, обхватив голову руками, и уговаривал себя выйти туда, где его увидят тысячи людей. Его шея всё ещё болела после вчерашних съёмок — красная полоса превратилась в тёмный синяк, который не могли замаскировать даже профессиональные средства. Дверь открылась. Руи вошёл, натянув улыбку, которая выглядела почти настоящей. - Всем привет! — Сказал он, плюхаясь на стул рядом с Умути. — Не ругайтесь на меня, я тут. Комментарии взорвались. «РУИ!» «Бабочка наша!!!» «Как твоя шея? В сториз было пятно какое-то?» Руи прочитал последний комментарий. Замер на долю секунды. Потом засмеялся — легко, непринуждённо. - А, вы про это? Укус комара. У нас в общежитии завелись какие-то монстры, всех кусают. Хён уже чешется третью ночь. Хён кивнул с идеально серьёзным лицом. - Я уже готов сжечь дом. Фанаты засмеялись. Кто-то написал: «Ким Джинхён, главный пожарный K-pop». Атмосфера разрядилась. Только Хару, сидевший в углу за кадром, видел, как дрожат пальцы Руи, когда он поправляет воротник водолазки — обязательно высокой, обязательно скрывающей следы. «Игра». - Подумал Хару. — «Мы все играем. Зрители аплодируют. Никто не знает, что это не спектакль. Это война». Через пятнадцать минут эфир закончился. Умути нажал кнопку «Завершить», и улыбка сползла с его лица, как маска, которую срывают после карнавала. - Я ненавижу это. — Прошептал он. - Что именно? — Спросил Хён, уже потянувшись к фляжке в кармане. - Притворяться. - Это наша работа. — Сказал Руи. — Неприятная часть. Но работа. - Работа не должна делать больно. — Возразил Умути. - Должна. — Вдруг подал голос Хару. Первый раз за день. Голос хриплый, непривычный — словно он отвык им пользоваться. — Работа должна делать больно. Потому что тогда ты знаешь, что ты не робот. Все трое уставились на него. Хару не добавил больше ни слова. Просто встал, надел наушники и вышел из комнаты. Хён посмотрел ему вслед, потом перевёл взгляд на фляжку в своих руках. Не отпил. Убрал обратно. - Он прав. — Сказал Хён. — Боль — это единственное, что у нас осталось настоящее. Умути попросил о встрече через день после прямого эфира. Кабинет Ким Джину находился на верхнем этаже здания WM Entertainment — стены в тёмном дереве, на столе идеальный порядок, на полу — мягкий ковёр, заглушающий шаги. Директор сидел в кресле с высокой спинкой и читал что-то на планшете, даже не подняв головы, когда Умути вошёл. - Садись. — Бросил он, не глядя. Умути сел. Прямо. Спина прямая, руки на коленях — поза послушного ученика. Но внутри всё клокотало. - Вы хотели поговорить? — Спросил Ким Джину, откладывая планшет. - Я хотел говорить о съёмках. — Начал Умути. — Сцена с нитью — это небезопасно. У Руи до сих пор синяки. И танец с зеркалом… я не понимаю, где грань между искусством и… членовредительством. Ким Джину смотрел на него с лёгкой усмешкой. - Ты пришёл учить меня, как делать бизнес? - Я пришёл говорить о здоровье своей группы. - Своей группы? — Директор подался вперёд. — Послушай меня, Умути. Ваша группа принадлежит мне. Контракт. Долги. Социальный капитал. Всё — моё. Вы — моя инвестиция. И инвестиция должна приносить прибыль. Если для этого нужно несколько синяков на красивых шеях — пожалуйста. Умути сжал челюсть. - Мы не вещи. — Сказал он. Голос чуть дрогнул, но не сломался. - Нет. — Согласился директор. — Вещи не жалуются. Вещи просто делают свою работу. Он встал, подошёл к окну. Вид на Сеул открывался панорамный — стеклянные башни, серое небо, суета внизу. - Знаешь, почему я купил ваш контракт? — Спросил он, не оборачиваясь. - Потому что вы увидели потенциал. - Потому что ваша ценовая категория была низкой, а скандальная известность — высокой. Вы — грязный актив, который можно отмыть через боль. Публика любит наблюдать, как красивые люди страдают. Это эстетика. Умути молчал. - Твоя позиция — лидер. Я понимаю. Ты хочешь защищать. Это мило. Но запомни одну вещь, — директор обернулся. — В этом здании только один человек имеет право защищать. И это я. От проблем, от конкурентов, от скандалов. А вы — вы имеете право только работать и молчать. - А если кто-то из нас сломается? — Спросил Умути. — По-настоящему. Не для камеры. Ким Джину усмехнулся. - Сломается — заменим. У нас есть трейни. Молодые, голодные, готовые на всё. Вы — расходный материал. Красивый, ценный, но расходный. Он вернулся за стол, взял планшет. - У тебя есть ещё что сказать? Или мы закончили? Умути сидел неподвижно. Хотелось кричать. Хотелось разбить что-нибудь — как-то треснувшее зеркало. Хотелось взять Руи, Хёна, Хару и уйти в никуда, лишь бы подальше от этого кабинета, от этих слов, от этого человека, который смотрит на них как на мясо. Но он знал: контракт. Долги. Система, из которой нет выхода. - Закончили. — Сказал он. Встал. Повернулся к двери. - Умути. — Окликнул директор. Он замер, не оборачиваясь. - Ты хороший лидер. Я ценю это. Но хороший лидер — это не тот, кто защищает. А тот, кто знает, когда нужно заткнуться и делать. Запомни. Умути вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. В коридоре, прислонившись к стене, ждал Руи. - Слышал всё? — Спросил Умути. - Достаточно. Руи сжал его руку. Крепко. Так, что побелели костяшки. - Он не заменит нас. — Сказал Руи. — Мы — не расходный материал. - Откуда ты знаешь? - Потому что расходный материал не чувствует. А мы… мы чувствуем слишком сильно. Умути закрыл глаза. Прислонился лбом к плечу Руи. - Я устал. — Прошептал он. - Я знаю. - Я не знаю, как долго ещё смогу. - Я тоже не знаю. Но знаю, что не один. И ты не один. Они стояли в пустом коридоре, два айдола в идеальной одежде, с безупречным макияжем и разбитыми душами. Внизу, этажом выше, Ким Джину уже набирал номер следующего инвестора. У него был план. У него всегда был план. План не включал выживание четырёх мальчишек. Но мальчишки об этом пока не знали. Хён не мог спать. Это было не в новинку — бессонница стала его постоянной спутницей ещё в трейни. Но сегодня было особенно. В голове крутились слова Ким Джину «расходный материал», лицо Умути после разговора «хороший лидер — тот, кто знает, когда заткнуться» и голос Хару «боль — это единственное, что у нас осталось настоящее». Он сидел на кухне, в темноте. Фляжка стояла перед ним на столе — почти пустая. Сегодня он выпил больше обычного. Пальцы слегка дрожали. - Ты пьёшь слишком много. Хён вздрогнул. Хару стоял в дверном проёме — босиком, в пижамных штанах и огромном свитере, который выглядел так, будто он украл его у Хёна. - Ты не спишь. — Сказал Хён. - Ты тоже. Хару подошёл. Сел, напротив. Посмотрел на фляжку, потом на Хёна. - Я не буду тебя отчитывать. — Сказал он. — Просто… я хочу знать, почему. - Почему я пью? - Почему ты прячешь это? Хён усмехнулся — горько, без веселья. - Потому что, если я не спрячу, они найдут и уволят. Или отправят в реабилитационный центр. Или сделают так, что это увидят фанаты. А потом… потом не будет группы. - Группа не важнее тебя. — Тихо сказал Хару. - Ты правда в это веришь? — Хён поднял глаза. — Ты, который молчит днями, лишь бы не показать слабость? Ты, который пишет рифмы на салфетках и прячет их под матрас? Ты, который… - Перестань. — Перебил Хару. Голос твёрже, чем ожидал Хён. Они смотрели друг на друга в темноте. Фонари за окном отбрасывали полосы света на пол — жёлтые, дрожащие. - Я молчу, потому что боюсь. — Сказал Хару. — Боюсь, что, если открою рот, оттуда выйдет не голос, а крик. И я уже не смогу его остановить. - А я пью, потому что боюсь, что если не выпью, то услышу этот крик. — Ответил Хён. — И он окажется моим. Хару протянул руку. Не поцеловать, как Руи и Умути. Не обнять. Просто — положил ладонь поверх хёнской, поверх дрожащих пальцев. - Ты не один. — Сказал он. — Я знаю, это звучит как клише. Но правда. - Откуда ты знаешь? — Спросил Хён. - Потому что я тоже здесь. Я молчу, но я здесь. Хён сжал его руку в ответ. Слишком сильно. С отчаянием. - Если я перестану пить… ты начнёшь говорить? — Спросил он. Хару задумался. Надолго. Так, что тишина стала почти осязаемой. - Не всё сразу. — Наконец сказал он. — Но… может быть. - Это сделка? — Хён чуть улыбнулся. Впервые за много дней. - Это предпосылка к сделке. — Ответил Хару. — Сначала я должен кое-что тебе показать. Он встал, взял Хёна за руку и повёл в свою комнату. В комнате Хару было темно и чисто. Ни плакатов, ни украшений — только кровать, стол, ноутбук и стопка тетрадей в углу. Хару взял одну из них — потрёпанную, с ободранными углами. Протянул Хёну. - Открой. Хён открыл. И замер. Тетрадь была заполнена текстами. Не просто текстами — криками, выплеснутыми на бумагу. Рэп о голоде, о страхе, о желании исчезнуть и о невозможности этого сделать. Строчки были зачёркнуты, переписаны, снова зачёркнуты. На некоторых страницах — пятна, похожие на слёзы. На других — красные чернила, имитирующие кровь. - Это… — Начал Хён. - Это то, что я не говорю. — Перебил Хару. — Потому что, если сказать вслух, это станет реальным. А на бумаге — это просто чернила. Хён листал страницы. С каждой новой его сердце сжималось сильнее. «Я хочу разбить зеркало, но в каждом осколке — мой хейтер, мой друг, моя маска.» «Они говорят: улыбнись шире, малыш. Я улыбаюсь. Мои дёсны кровоточат.» «Хён пьёт, чтобы забыть. Я молчу, чтобы не помнить. Мы оба проигрываем.» - Ты пишешь о нас. — Сказал Хён. - Обо всех. — Кивнул Хару. — О тебе, о Руи, об Умути. И о себе. - Зачем ты мне это показываешь? - Чтобы ты знал: когда ты пьёшь один, ты не один. Я тоже здесь. Я тоже ломаюсь. Просто по-другому. Хён закрыл тетрадь. Положил на стол. Посмотрел на Хару — в глаза, в которых отражался уличный фонарь, делая их золотистыми. - Обещаю. — Сказал Хён. — Завтра я не открою фляжку. - Это слишком сложное обещание. - Тогда обещаю, что попробую. Хару кивнул. - А я обещаю, что завтра скажу хотя бы одно слово. Не в песне. Просто так. - Какое? - Не знаю. Придумаю. Они улыбнулись друг другу. Устало. Надломленно. Но по-настоящему. В комнате Хару было темно и холодно, как и везде в этом общежитии. Но сейчас, в этот момент, в ней стало чуть теплее. Крошечный огонёк. Может быть, этого достаточно. Может быть, из маленьких огней складываются большие костры. Умути лежал на спине, глядя в потолок. Руи — рядом, на боку, положив голову ему на плечо. - Директор сказал, что заменит нас, если кто-то сломается. — Сказал Умути. В темноте слова звучали тише, почти безопаснее. - Он блефует. — Ответил Руи. - Откуда ты знаешь? - Трейни — не мы. У них нет нашей аудитории, нашего скандального шлейфа, нашей… химии. Химия не продаётся в магазине. Её не вырастишь за год тренировок. Умути повернул голову, посмотрел на Руи. В полумраке его черты казались мягче — исчезла сценическая жёсткость, остался просто человек, которого Умути… любил? Он не был уверен, что это слово подходит. Слишком громкое. Слишком окончательное. Но других слов не было. - Руи. — Позвал он. - М? - Ты боишься? - Чего? - Что мы не выберемся. Руи помолчал. Потом сел, обхватив колени руками. Умути сел тоже. Теперь они сидели лицом друг к другу, как два солдата в окопе перед последним боем. - Знаешь, что я видел сегодня утром? — Спросил Руи. — Когда репетировал в зале один. Включил запись нашего будущего клипа, ту сцену, где я танцую с нитью. И я поймал себя на мысли… что мне не страшно. Понимаешь? Нет страха. Есть только усталость и… злость. - На кого? - На всех. На директора, на компанию, на фанатов, которые кричат «красота», когда я едва дышу. На себя. - На себя — за что? - За то, что согласился. Что не убежал. Что позволил себя использовать. Умути взял его за подбородок, мягко поднял лицо. - Ты не соглашался. — Сказал он. — Тебя загнали в угол. Контракты, долги, система. Это не побег — это выживание. - А если я больше не хочу выживать? — Прошептал Руи. — Если я просто хочу перестать чувствовать? Умути посмотрел в его глаза. В них была та же пустота, которую он видел в своём отражении. Та же пропасть. - Тогда я буду чувствовать за нас обоих. — Сказал он. — Пока ты не сможешь снова. - Это слишком тяжело. - А я сильный. Руи усмехнулся сквозь слёзы, которых не показывал. - Ты врёшь. - Немного. Но я пытаюсь. Он притянул Руи к себе, обнял. Крепко. Так, как обнимают, когда боятся потерять. Руи уткнулся носом ему в шею. Запах кофе, шампуня и чего-то ещё — родного. - Мути. — Сказал он в ткань футболки. - М? - Если мы выберемся… что ты будешь делать? - Куплю дом на берегу океана. Возьму тебя, Хёна и Хару. Будем писать музыку без дедлайнов, без долгов, без «ещё один дубль до крови». Ты будешь танцевать для себя. Я буду петь для тебя. - А Хён с Хару? - Хён перестанет пить. Хару заговорит. Полными предложениями. Без страха. - Красивая мечта. — Прошептал Руи. - Мечты для того и нужны, чтобы сбывались. Они сидели в темноте, обнявшись, и слушали, как за окном шумит ночной Сеул. Город, который никогда не спит. Город, который строит империи на костях мальчишек. Но сегодня ночью эти двое были живы. Дышали. Держались друг за друга, как за единственный якорь в шторме. И где-то в другой комнате Хён вылил остатки виски в раковину. А Хару написал в своей тетради новую строчку: «Мы не разбиваемся. Мы учимся падать так, чтобы больно было не только нам.»