Эффект бабочки в петле

Два месяца назад. Офис WM Entertainment встретил их запахом новой мебели и старой лжи. Конференц-зал на двадцать четвёртом этаже сверкал панорамными окнами, белым мрамором и хромированными стульями, которые стоили больше, чем месячный доход XLOV в «257». Из окон открывался вид на Сеул — серый, промозглый, с тучами, налипшими на шпили Like a Miracle. Умути сидел с краю. Руи слева от него — так близко, что их бёдра почти касались под столом. Хён закинул ногу на ногу, делая вид, что ему всё равно. Хару спрятался за чёлкой и делал вид, что слушает. На деле никто из них не слушал. Потому что уже знали, что скажет Ким Джину. Директор вошёл ровно в десять — ни секундой раньше, ни секундой позже. Костюм идеально сидел. Улыбка идеально блестела. Только глаза — скучающие, оценивающие, как у человека, который смотрит не на артистов, а на цифры. - Рад вас видеть. — Начал он, не садясь. — Присаживайтесь, не стесняйтесь. Мы здесь все свои. Хён тихо фыркнул. Хару дёрнул плечом, словно прогоняя муху. Умути включил режим «лидер». - Спасибо, что приняли нас, директор Ким. Мы сделаем всё, чтобы… - Знаю-знаю. — Перебил Ким Джину, наконец опускаясь в кресло во главе стола. — «Оправдать доверие». «Показать лучшее». «Продолжить концепцию». Дежурные слова. Я не их хочу услышать. Он положил на стол планшет, провёл пальцем по экрану. На потолочном проекторе загорелась презентация. Слайд первый: XLOV. Актуальные показатели. Цифры. Диаграммы. Подписчики, просмотры, вовлечённость. Всё, как в учебнике по маркетингу. - Хорошие показатели. — Сказал Ким Джину без эмоций. — Не выдающиеся, но хорошие. Ваш гендер-фри даёт вам уникальное УТП на рынке. Консервативная публика ненавидит. Прогрессивная — обожает. Ненависть продаётся даже лучше любви, вы знаете? Руи сжал челюсть. Умути положил руку ему на колено — незаметно, под столом. Спокойно. - Мы не хотим менять вашу концепцию. — Продолжил директор. — Более того. Мы хотим её утяжелить. Добавить элементы боди-хоррора. Эстетику страдания. Публика должна чувствовать вашу боль. - Нашу боль? — Переспросил Хён. Голос спокойный, но сталь под ним чувствовалась. — Концерты и так изматывающие. Мы не роботы. Ким Джину посмотрел на него. Долго. Так, что стало не по себе даже Хару, который обычно не поднимал глаз. - Вы правы. — Наконец сказал директор. — Вы не роботы. Вы — люди. Пауза. - Люди, которые подписали контракт. Люди, которые должны мне три миллиарда вон чистого долга после покупки вашего контракта. Люди, у которых нет права на усталость, потому что каждый день простоя стоит мне денег. - Он улыбнулся. Та же безупречная улыбка. - Так что давайте без театра. Вы работаете. Я получаю прибыль. Вы отдыхаете, когда долги закрыты. Вопросы? Вопросов не было. Было только чувство, как пол уходит из-под ног, а потолок — наоборот — опускается. Сжимает. Клетка стала меньше. Но золотая ограда блестела так красиво, что хотелось верить — это не тюрьма, а дворец. Первую неделю они пытались держаться. Вторую — начали трескаться. Третью — Хён сломал первый стакан. Это случилось в гримёрке после двенадцатичасовой репетиции. Кто-то из младших менеджеров забыл заказать ужин. Хён открыл холодильник, увидел пустые полки и просто сжал пальцы. Стекло хрустнуло. Осколки впились в ладонь. - Чёрт. — Выдохнул он, глядя на кровь. Не вставая. Не пытаясь остановить. Просто — наблюдая. Хару появился из-за спины. Бесшумно, как всегда. Взял аптечку. Начал вытаскивать осколки, не спрашивая разрешения. - Ты мог позвать. — Тихо сказал Хён. Хару не ответил. Вообще не открывал рта. Он перестал говорить вне сцены ровно через три дня после переезда в WM. Сначала это казалось капризом. Потом — тревожным звоночком. Теперь — просто фактом. Хару не говорит. Хару пишет рифмы. Хару заполняет молчанием все паузы, которые другие заполняют словами. - Спасибо. — Добавил Хён. Хару кивнул. На бинт — поверх пластыря — прилепил маленький стикер с бабочкой. Откуда он взял стикер, было загадкой. Умути заметил, что сам перестал есть через десять дней. Не то чтобы специально. Просто еда перестала помещаться. Желудок сжимался от одной мысли о рисе или супе. Кофе — да. Сигареты — нет. Алкоголь — по вечерам, чтобы заснуть. Но еда... Еда была лишней. Он сидел перед зеркалом в своей комнате в общежитии и смотрел на скулы, которые стали острее. На глаза — глубже. На лицо — которое всё больше походило на маску. Руи постучал в дверь в два часа ночи. - Не сплю. — Сказал Умути вместо «можно». Руи вошёл. Сел на пол рядом. Протянул банан. - Съешь. - Не хочу. - Ты нужен мне живым. — Сказал Руи. Просто. Без драмы. Умути взял банан. Очистил. Откусил маленький кусочек — и чуть не вырвало от того, как непривычно было жевать. - Спасибо. — Прошептал он. - За банан? - За то, что помнишь, что я человек. Руи посмотрел на него. В полумраке комнаты его глаза блестели — то ли от бликов уличных фонарей, то ли от чего-то другого. - Мы все забываем. — Сказал он. — Поэтому я напоминаю. Тебе. Себе. Им. - Даже когда сам не веришь? - Особенно когда не верю. Они сидели в тишине. Ели банан — по очереди, маленькими кусочками. И впервые за долгое время Умути почувствовал что-то кроме пустоты. Тепло. Опасное. Обжигающее. Спасительное. Он не знал, как это назвать. И боялся. Подготовка к камбэку началась через месяц после поглощения. Концепт-видео называлось «Rite of the Shadow» — «Танец Тени». Хореограф, которого нанял Ким Джину, был известен своими провокациями: движения, имитирующие удушение, самоповреждение, падения с высоты. В бридже песни Руи должен был танцевать соло с прозрачной нитью на шее — имитация петли. - Это гениально. — Сказал хореограф, когда показывал наброски. — Метафора заточения идеальной бабочки. Публика сойдёт с ума. - А что насчёт безопасности? — Спросил Хён. — Нить на шее во время сложного танца — это риск. - В искусстве нет риска. Есть жертва. Руи промолчал. Но Умути видел — его пальцы дрожали, когда он листал распечатку хореографии. В ту ночь Умути нашёл его на лестничной клетке между этажами. Руи сидел на бетонном полу, обхватив колени руками. Рядом лежал телефон с открытым видео — тот самый клип-тизер, где он, Руи, падал на колени с нитью на шее. - Успешный дубль. — Сказал Руи, не поднимая головы. — С первого раза сделал. Гордиться бы, наверное. - Я не хочу, чтобы ты это танцевал. — Сказал Умути. - А кто спросит нас? - Я спрошу. Завтра. У директора. Руи поднял голову. Его глаза были красными — не от слёз, а от бессонницы. - Не надо. Он скажет, что это контракт. Что долги. Что «вы сами выбрали эту дорогу». И будет прав. - Нет. — Жёстко сказал Умути. — Не будет. Он сел рядом. Так близко, что чувствовал запах шампуня и страха. - Слушай меня, Чэн Куанджуй. Мы не выбирали эту дорогу. Нас на неё поставили. И мы имеем право с неё свернуть, если она ведёт в пропасть. Руи усмехнулся. Горько, но чуть теплее, чем минуту назад. - Ты первый раз назвал меня полным именем. - Буду называть чаще, если ты перестанешь себя убивать. - Тогда договорились. Он положил голову на плечо Умути. Совсем легонько, словно боялся, что оттолкнут. Умути не оттолкнул. Он обнял. И прошептал в волосы. - Я вытащу нас отсюда. Обещаю. Руи не ответил. Потому что оба знали: обещания в этом мире не стоят ничего. Кроме тех, за которые готов умереть. А они оба — пока нет. Но уже были близки.