Без приказа

Кристиан подошёл к машине не торопясь, хотя Шон видел по его лицу, что спокойствие давалось ему с трудом. Он шёл босиком, в свободных светлых брюках и длинной шёлковой рубашке цвета тёмного вина, расшитой по вороту золотыми нитями, словно даже среди ночи не мог позволить себе выглядеть случайно. На пальцах поблёскивали кольца, ногти были покрыты тёмно-синим лаком, а тонкая цепочка на шее ловила свет фонаря при каждом движении. Именно таким Шон когда-то боялся его увидеть: не педиком-извращенцем, о котором семья говорила вполголоса, а человеком, который ни черта не пытался скрывать, не сутулился, не делал голос грубее, не убирал руки в карманы, чтобы меньше жестикулировать, и не просил разрешения занимать место в мире. В голове мгновенно отозвался голос отца, сухой и презрительный, с привычной интонацией, будто тот комментировал испорченный инструмент: вот что бывает, если мужика вовремя не поставить на место. Шон стиснул руль так сильно, что костяшки побелели. Кристиан остановился у водительской двери, наклонился к стеклу и посмотрел внутрь. В детстве его глаза казались Шону красивыми, тёплыми, почти женскими, как говорил отец, но теперь, вблизи, в них было нечто совсем другое — цепкое, безошибочно внимательное, способное содрать с человека ложь раньше, чем тот откроет рот. Кристиан скользнул взглядом по коротко остриженным волосам племянника, по синяку у скулы, по напряжённым плечам, по ладоням на руле, и его лицо изменилось так быстро, что Шон не успел подготовиться: сначала неверие, затем боль - и почти детская радость, которую Кристиан, чёрт бы его побрал, даже не попытался спрятать. — Открой дверь, — сказал он. Шон опустил стекло лишь на несколько сантиметров. — Привет. — Шон. Имя прозвучало так, будто Кристиан повторял его много лет, не зная, услышит ли когда-нибудь ответ. — Я ненадолго. — Разумеется, — с неожиданной лёгкостью согласился Кристиан. — Все мужчины, которые сидят три часа напротив моего дома и смотрят на окна, приезжают ненадолго. Это очень распространённая лос-анджелесская традиция. — Ты видел? — Милый, я работаю в индустрии, где люди улыбаются, пока режиссёр уничтожает им карьеру. Я всегда замечаю мужчину, ждущего под моим фонарём. Он протянул руку сквозь приоткрытое окно, нажал на внутреннюю ручку и открыл дверь прежде, чем Шон успел возразить. Потом обнял его прямо сидящего, неудобно, через ремень безопасности и край дверцы, прижав лицо к виску. От Кристиана пахло пряным мылом, тканью, кофе и чем-то цветочным, слишком мягким, слишком заметным, слишком похожим на всё, от чего Шон учился отворачиваться. Тело мгновенно напряглось. Он почувствовал тонкие пальцы на затылке, шёлк у щеки и отчаянное желание ответить на объятие, вцепиться в рубашку дяди и хотя бы на минуту снова стать мальчишкой, которого никто ещё не заставлял доказывать право называться мужчиной. Вместо этого он произнёс: — Отпусти, мать твою, я застрял в ремне. Кристиан тихо рассмеялся, хотя глаза блестели. — Всё такой же очаровашка. Он отстранился, но руки ещё секунду лежали у Шона на плечах. Потом взгляд снова стал острым. — Кто тебя ударил? — Дверь. — Дверь была в ковбойских сапогах и пахла дешёвым пивом? — Ты всё также болтаешь без конца. — А ты всё ещё отвечаешь на вопрос так, будто за хороший ответ тебе выдадут медаль. Выходи. — Да я не… — Шон. Одно имя, сказанное без кокетства, заставило его замолчать. Голос Кристиана стал ниже, в нём появился знакомый техасский металл, которого Шон не слышал с детства, когда дядя однажды поставил себя между ним и отцом после разбитого окна. Тогда Кристиан был худым двадцатилетним парнем с подведёнными глазами, но Рэймонд почему-то остановился. Шон много лет убеждал себя, что отец просто не захотел связываться, однако сейчас понял: дело было во взгляде. Он вылез из пикапа, опираясь на здоровую ногу чуть заметнее, чем хотел. Кристиан это увидел. Разумеется, увидел, но не спросил, а лишь взял одну ручку армейской сумки. — Я сам. — Конечно, детка, домой зайдем - и будешь сам. — Отпусти. — Не хочу. — Чёрт, Кристиан. — Какая чудесная у нас встреча. Ещё минуту назад ты выглядел так, будто не уверен, помню ли я твоё имя, а теперь уже ругаешься на меня, как настоящий родственник. Шон дёрнул сумку на себя, Кристиан не удерживал, но улыбнулся так, будто выиграл спор. На крыльце горела жёлтая лампа, тёплый свет лежал на перилах и листьях лимонного дерева, возле двери стояли горшки с розмарином, старая скамья и мужские ботинки, забрызганные серебристой краской. Внутри дома виднелись картины, ткани, манекен в незаконченной куртке с вышитыми птицами и диван, заваленный подушками. Всё это выглядело слишком живым, слишком личным и похожим на дом, а Шон не доверял местам, которые обещали принадлежность без необходимости заслуживать её. — Ты один живёшь? — спросил он, заметив обувь. Кристиан бросил взгляд на ботинки и улыбнулся шире. — О, наконец-то настоящий вопрос. Это обувь моего помощника. Он имеет отвратительную привычку разуваться там, где закончил рабочий день, и исчезать в носках. Но мне нравится направление твоих мыслей. — Никакого направления нет. — Конечно, милый. В доме Кристиан сразу включил больше света, словно понимал, что Шону необходимо видеть углы, двери и коридоры. Не комментируя, показал кухню, ванную, задний выход, лестницу и комнату наверху, где стояли кровать, письменный стол и несколько коробок с тканями. Шон запомнил всё автоматически: два окна, одно выходит на улицу, второе во двор, замок простой, под кроватью свободно, в шкафу нет ничего, кроме вешалок и старого чемодана. Потом его взгляд остановился на фотографии, стоявшей на книжной полке. Маленький Шон сидел на плечах Кристиана, вцепившись в его волосы, оба смеялись, а за ними белела ограда техасского дома. Шон отвёл глаза. — Ты голодный. — Нет. — А я не спрашивал. Кристиан двигался по кухне с лёгкостью человека, который знал расположение каждой вещи и любил сам процесс. Он поставил сковороду, достал яйца, помидоры, зелёный перец, сыр, включил музыку и тут же подхватил первую строчку старой латиноамериканской песни. Голос у него был неплохой, слишком выразительный, и Шон почувствовал раздражение просто потому, что Кристиан не выглядел неловко даже на собственной кухне среди ночи. — Ты всегда так одет? — спросил он. Кристиан посмотрел на рубашку. — Нет, иногда я стараюсь. — Я серьёзно. — А я нет. Это сохраняет кожу молодой. — Папа говорил… Шон замолчал. Кристиан не сделал вид, что не услышал. — Рэймонд много чего говорил. В основном потому, что если бы он замолчал хотя бы на пять минут, мог бы случайно начать думать. Шон фыркнул, но внутри всё сжалось. Он не хотел обсуждать отца, не хотел смеяться над ним вместе с Кристианом, словно тем самым переходил на сторону человека, которого семья изгнала. Какая-то часть его по-прежнему воспринимала семейную историю как войну, где нейтралитет был невозможен, а признание правоты дяди означало предательство матери. Кристиан поставил перед ним тарелку и чашку кофе. Шон сделал глоток, поморщился. — Господи, это можно использовать для удаления краски. — Можно вывезти Сантану из Техаса, — торжественно произнёс Кристиан, подняв чашку, — но Техас из Сантаны — никогда. — Ты вообще не Сантана. Кристиан замер лишь на мгновение, потом опустил чашку. — Прости? — Это мамина фамилия после свадьбы. Рэймонд Сантана — её муж. Ты родился с другой. Так какого хрена на доме и на письмах стоит Кристиан Сантана? Кристиан отвёл взгляд к окну. Впервые с момента встречи в его движениях появилась неуверенность, почти незаметная, но Шон её уловил и сразу пожалел о резкости, хотя отступать уже было поздно. — Мне не хотелось носить фамилию отца после того, как он объявил, что у него больше нет сына, — сказал Кристиан. — Я выбрал новую. — И взял фамилию человека, который тебя ненавидел? — Нет. Я взял фамилию мальчика, который меня любил. Шон перестал жевать. Кристиан провёл большим пальцем по краю чашки; лак на ногте блеснул в свете лампы. — Ты знал меня как Кристиана, но был маленьким, когда я уехал. Я не был уверен, запомнишь ли старую фамилию, адреса менялись, телефоны тоже. «Сантану» ты точно знал. Я думал, что однажды ты, возможно, начнешь меня искать, и хотел оставить след, который тебе будет проще найти. — Это глупо. — Чрезвычайно. Я был молодым романтичным идиотом. — Ты мог мне написать. — Я писал. Шон почувствовал, как кровь приливает к лицу. — Одно письмо пришло в часть. — Я отправил больше двадцати. — Я не видел. — Верю. — То я выбросил. Кристиан поднял глаза. В них не было ни упрека, ни жалости, только боль, от которой Шон немедленно захотел защищаться. — Парни могли увидеть обратный адрес, — сказал он. — Ты работал в театре, жил в Западном Голливуде. Они бы начали… — Что? — Ты знаешь. — Нет, Шон. Скажи. — Начали бы нести дерьмо. — Обо мне? — Обо мне тоже. Кристиан медленно кивнул. — И ты решил, что проще выбросить письмо. — Да. — Хорошо. — Не говори так, будто… — Как именно мне говорить? Я семнадцать лет представлял тебя мёртвым, а сейчас узнал, что однажды ты держал моё письмо в руках и выбросил его, потому что боялся, что другие мужчины подумают о тебе что-то неприятное. Мне нужно несколько минут, чтобы выбрать идеально деликатную реакцию. В голосе ещё оставалась лёгкость, но взгляд уже прожигал. Шон опустил глаза к тарелке. — Я был в армии. — Я в курсе. Форма, оружие и трагическая невозможность читать письма. — Ты не понимаешь, как там всё устроено. — Возможно. Но я очень хорошо понимаю, как человек стирает другого, чтобы самому не попасть под удар. Шон резко поднялся, бедро отозвалось болью, и он едва не опрокинул стул. — Тогда зачем пустил меня? — Потому что люблю тебя, идиот. Эти вещи иногда существуют одновременно. Кристиан тоже встал. На секунду они оказались напротив друг друга, похожие больше, чем хотел признавать Шон: оба напряжённые, оба злые, оба неспособные отступить после нанесённой раны. Первым сел Кристиан. — Ты можешь остаться, сколько понадобится. Но правила будут. — Конечно. — Оружие разряжено и заперто. Я не хочу случайно получить пулю, потому что тебе приснился Ирак, Афганистан или какая-нибудь засекреченная дыра, о которой ты никогда не расскажешь. Ты не оскорбляешь моих друзей. Ты не используешь в моём доме слова, которыми наша семья называла меня и таких, как я. Даже о себе. Особенно о себе. И ты не делаешь вид, что мы незнакомы, если встретишь меня на улице. — Я не собираюсь… — Шон. Снова этот голос. Низкий, сухой, техасский. Без единой мягкой ноты. — Скажи, что понял. — Понял. — Прекрасно. А теперь доешь, пока я не начал думать, что армия испортила тебе не только психику, но и аппетит. Ночью Шон долго лежал, глядя на полоску света под дверью. Он слышал, как Кристиан ходит по дому, выключает музыку, закрывает окна и разговаривает по телефону с кем-то по имени Луис, легко и кокетливо, словно недавний разговор не оставил следа. Шон представлял дядю среди мужчин, в барах, театрах, в чьей-то постели, и всякий раз внутри всплывало знакомое отвращение, которое он привык считать собственным. Но теперь рядом с ним была другая мысль, более опасная: Кристиан не выглядел уничтоженным. Семья выгнала его, город не сделал жизнь лёгкой, мужчины наверняка причиняли боль, но он сохранил голос, руки, смех, дом, фамилию, выбранную ради мальчика, который его стыдился. Шон перевернулся на бок и закрыл глаза. Кошмар пришел почти сразу. Он снова был в машине, только металл сжимался вокруг медленно, словно живой. В рации кричали, кто-то бил по двери снаружи, воздух пах бензином и кровью, а на заднем сиденье лежал солдат с лицом Аарона Белла, школьного мальчишки, которого Шон когда-то хотел поцеловать. Аарон смеялся, хотя рот был полон крови, и повторял: «Сантана, ты грёбаный педик, ты всё равно такой же», а голос постепенно становился голосом отца. Шон пытался достать оружие, но пальцы не слушались. Он проснулся, когда лампа уже падала. Кристиан пришёл на шум, и Шон схватил его за горло прежде, чем увидел лицо. Прижал к стене, навалился всем весом, слыша только собственное дыхание. Кристиан не закричал. Не попытался ударить. Он поднял руки и тихо сказал: — Шон. Это я. Ты дома. Слово «дома» вернуло комнату. Шон отпустил так резко, что Кристиан ударился плечом о косяк. — Какого хрена ты вошёл? — Ты кричал. — Никогда не подходи ко мне со спины… — Я подошел спереди. — Тогда вообще не входи, мать твою! Кристиан присел и начал собирать крупные осколки лампы. Шон стоял, тяжело дыша, и смотрел на тёмно-синие ногти, осторожно подбирающие стекло. Ему хотелось извиниться, но слово застряло. Извинение означало признание, что он потерял контроль, что Кристиан имел право бояться, что армейская форма не спасла его от превращения в человека, способного задушить единственного родственника, открывшего дверь. Закончив, Кристиан поставил веник у стены. — Я оставлю свет в коридоре. — Не надо. — Нет, надо — Я не ребёнок. Кристиан посмотрел тем самым прожигающим взглядом. — Я знаю. Ребёнок, которого я помню, не пытался сломать мне шею. Он вышел, не хлопнув дверью. Шон лёг, отвернувшись к стене. Свет из коридора заливал полосой пол и край кровати, мешал спать, бесил своей настойчивостью и был слишком похож на заботу, которую нельзя было отработать или заслужить. До утра Шон не сомкнул глаз.