Без приказа

Первые дни в доме Кристиана превратились для Шона в странное существование на уровне гостя, пациента и нарушителя границы, которую никто пока не назвал вслух. Кристиан не возвращался к ночному происшествию, но дверь своей спальни начал запирать, а на столике в прихожей появился маленький сейф, куда Шон под мрачным наблюдением дяди сложил свой личный пистолет и магазины. Это унижало больше, чем медицинская комиссия. В армии ему доверяли оружие в самолётах, городах, на операциях, где одна ошибка стоила жизней, а теперь мужчина с блёстками на веках и с шёлковым шарфом требовал убрать ствол, словно Шон был нестабильным подростком. И Кристиану было плевать, что ствол куплен сто лет назад и на него имелось разрешение. Но особенно раздражало, что Кристиан был прав. Он просыпался раньше рассвета, проверял окна, делал упражнения для ноги и уходил искать работу. Охранные конторы в Лос-Анджелесе продолжали его бортовать. В одной из них молодая женщина с безупречной улыбкой объяснила, что их клиенты предпочитают охранников «без видимых ограничений», будто хромота была дурацким костюмом, который Шон выбрал из упрямства. После очередного отказа он вернулся домой днём и застал на кухне троих мужчин. Кристиан сидел на столешнице в ярко-жёлтых брюках и белой майке, красил ногти в новый цвет, разговаривая с высоким чернокожим мужчиной в очках, который нарезал хлеб, и коренастым латиноамериканцем в джинсовой рубашке. Все трое смеялись. Шон остановился в дверях, сразу ощутив себя лишним и одновременно объектом внимания, хотя мужчины лишь вежливо замолчали. — А вот и мой потерянный солдат, — объявил Кристиан. — Шон, это Луис, мой помощник и причина, по которой обувь мигрирует по дому без хозяина. А это Дэниел, друг, сосед, адвокат и человек, который однажды вытащил меня из участка после совершенно несправедливого обвинения в нарушении общественного порядка. — Ты танцевал на машине полицейского, — напомнил Дэниел. — Она была ужасно припаркована. Луис протянул руку. На запястье у него был тонкий серебряный браслет, голос звучал мягко, улыбка была открытая и располагающая. — Рад познакомиться. Шон пожал руку слишком крепко, сам это понял и тут же ослабил пальцы. — Взаимно. — Кристиан много о тебе говорил. — Надеюсь, не всю правду. — Комментарий с подвохом, — хмыкнул Кристиан. Дэниел кивнул на ногу Шона. — Пехота? — Да. — Я был в морской пехоте. Две командировки. Шон посмотрел внимательнее. Дэниел выглядел вполне обычно: короткая стрижка, крепкие плечи, небольшой шрам у подбородка, манера стоять так, чтобы видеть помещение. На безымянном пальце — обручальное кольцо. Никакого совпадения с карикатурой, которую Шон привык мысленно прикреплять к друзьям Кристиана. — Где служил? — спросил он. Они заговорили о базах, командирах, дерьмовой еде, госпиталях и бессмысленных распоряжениях. Разговор казался знакомым, почти успокаивающим. Дэниел понимал выражения, которые Кристиан и Луис пропускали, смеялся в нужных местах и не задавал вопросов, на которые ветераны не отвечают. Через десять минут Шон перестал видеть браслет на его руке и расслабился. Потом в кухню вошёл мужчина лет сорока с пакетами продуктов. Дэниел повернулся к нему, сказал что-то ласковое и поцеловал в губы. Не демонстративно. Не вызывающе. Так, как целуют родного человека, который принёс забытое молоко. Тело Шона мгновенно напряглось. Он отвернулся, но слишком поздно. Кристиан закрутил крышку лака. — Милый, тебя что беспокоит? Что Дэниел мужа поцеловал? Или что Дэниэл - морпех, который мужа поцеловал? Шон коротко мотнул головой. — Меня ничего не беспокоит. — Ну да, ну да.... Дэниел посмотрел на Кристиана предупреждающе. — Оставь парня. — Я оставил его на семнадцать лет. Видишь, что выросло? Шон схватил бутылку воды. — Не устраивай шоу при посторонних. Луис нахмурился. Дэниел лишь устало выдохнул. Кристиан спрыгнул со столешницы, медленно, чтобы не смазать лак. — Это моя кухня. Люди здесь едят, говорят и иногда целуют тех, с кем живут. Если тебе кажется, что само их существование — шоу, проблема не в декорациях. — Да я же ничего не сказал! — Ты скривился так, будто увидел крысу в раковине. — Твою мать, а можно мне хоть пять минут на то, чтобы привыкнуть? Кристиан подошёл ближе, поднял руку с ещё влажными ногтями и легонько постучал указательным пальцем по груди Шона. — Не привык — не преступление. Но не смей делать из чужой жизни доказательство собственной порядочности. Шон почувствовал, как краснеет. Ярость пришла вслед за стыдом. — Ты понятия не имеешь, через что я прошёл. — Верно. А ты понятия не имеешь, через что прошел каждый мужчина в этой комнате. Но только один из нас решил, что его боль даёт право смотреть на остальных с презрением. Шон вышел, хлопнув дверью так, что в прихожей задребезжала рамка с фотографией. Он сел в пикап и несколько минут не заводил двигатель. Внутри звучали два голоса. Один принадлежал Кристиану и требовал честности. Второй был голосом отца: не позволяй им заставить тебя думать, что это нормально. Второй казался привычнее, потому что жил внутри дольше, но сейчас Шон слышал в нём не силу, а страх. Собственный страх. Телефон зазвонил. Номер был скрыт. Женщина представилась Эвелин Руссо и назвала место встречи. Шон выдохнул почти с облегчением. Неизвестная баба, назначает встречу непонятно зачем, ехать туда было сомнительным решением. Но в эту секунду такой расклад выглядел один хрен лучше, чем возвращаться в дом Кристиана. Кафе находилось неподалёку от аэропорта, на первом этаже безликого делового здания, где одинаково легко было представить пилотов между рейсами, страховых агентов, людей из транспортных компаний и тех, кто назначал встречи именно в таких местах, потому что через час никто не смог бы уверенно вспомнить ни их лица, ни содержание разговора. Внутри пахло пережаренным кофе, сладкой выпечкой и кондиционером, работавшим с таким усердием, словно за окнами стоял августовский зной, хотя утро было прохладным. За стеклом двигались машины, над крышами время от времени проходили самолёты, но гул почти не проникал внутрь, и от этого помещение казалось отделённым от настоящего города, существующим только для коротких разговоров, после которых люди расходятся в разные стороны и делают вид, что никогда не встречались. Эвелин сидела у окна, хотя выбрала место так, чтобы видеть вход не прямо, а в отражении стекла. Перед ней стояла чашка чёрного кофе, к которой она почти не притрагивалась, и тонкая папка без надписей. Никакой сумки, верхней одежды или телефона на столе. Она выглядела лет на сорок, может, немного старше, с темными волосами, аккуратно собранными на затылке, и лицом, которое можно было назвать приятным, но через пять минут уже с трудом описать. Серый костюм хорошего кроя, простые часы, короткие ногти без лака, почти незаметный макияж. Ни одного украшения, способного зацепиться в памяти. Шон остановился возле стола. — Мисс Руссо? Она подняла глаза. — Капрал Сантана. — Уже нет. — Звания редко открепляется о человека после того, как исчезают из документов. — Зависит от звания. Он не сел сразу. Осмотрел зал, дверь в подсобное помещение, запасной выход возле туалетов, мужчину в строительной куртке за дальним столиком и женщину с ноутбуком, которая слишком увлеченно печатала, чтобы быть наблюдателем. Но, скорее всего, именно наблюдателем она и была. Эвелин дождалась, пока он закончит. — Вы всегда проверяете помещение перед кофе? — Только когда незнакомая женщина звонит со скрытого номера, знает мое звание и предлагает встретиться возле аэропорта. — Разумно. — Вы закажете мне или у вашей организации проблемы с бюджетом? Ни один мускул не дрогнул на лице Эвелин. — Я не знала, что вы пьёте. — Всё, что не растворяет чашку. Шон сел лицом к залу. Официантка подошла почти сразу, будто получила сигнал, хотя Эвелин даже не пошевелилась. Он заказал чёрный кофе и, когда девушка ушла, положил руки на стол, намеренно оставляя их на виду. — Итак, — произнёс он. — Вы продаёте военные кружки, вербуете в секту или собираетесь объяснить, почему знаете мой адрес? — Адрес принадлежит вашему дяде. Шон почувствовал, как внутри мгновенно поднимается холодная злость. — Не впутывайте его. — Я лишь ответила на вопрос. — Вы следили за домом? — Проверяли сведения, которые вы указали при увольнении. — Я не указывал его адрес. — Именно. Эвелин не угрожала и не давила. Она просто поставила факт между ними и наблюдала, что он сделает. Шон уже знал этот способ разговора. Так офицеры безопасности показывали человеку толщину папки, не открывая её, и позволяли самому вообразить, насколько много там написано. Официантка принесла кофе. Шон дождался, пока она отойдет. — Если с Кристианом что-нибудь случится… — Ему ничего не угрожает, пока вы сами не приведете угрозу к его двери. — Вот теперь прозвучало как угроза. — Как предупреждение. — А в вашем случае есть разница? Впервые в лице Эвелин появилось что-то похожее на интерес. — Мне говорили, что вы наблюдательны. — Кто? — Люди, читавшие ваши отчёты. — Мои командиры? — И они тоже.. — Тогда они должны были также сообщить, что я плохо реагирую на загадки. — Напротив. В отчёте сказано, что вы способны действовать при неполной информации. — Это военный способ написать: «Сантана полез туда, куда его не посылали, но случайно оказался прав». — Вы часто оказывались правы. — Поэтому меня и уволили. — Вас уволили по медицинским показаниям. Шон усмехнулся. — Значит, папка действительно толстая. Эвелин раскрыла лежавшую перед ней папку и вынула фотографию. Положила снимок на стол изображением вниз, затем повернула двумя пальцами и подтолкнула к Шону. Мужчина выходил из чёрной машины возле здания, похожего на дорогой отель. Высокий, стройный, в тёмном костюме и длинном пальто, со светлыми волосами, тронутыми сединой у висков. Лицо было повёрнуто к камере лишь наполовину, но взгляд направлен точно на фотографа, словно мужчина заметил его заранее и сознательно решил не мешать. Шон взял снимок. — Виктор Александру Дрэган, — сказала Эвелин. — Родился в Румынии. Официально владелец логистических компаний, инвестор, совладелец нескольких медицинских фондов и транспортных терминалов. Неофициально контролирует часть наркотрафика через западное побережье, поставки оружия, отмывание денег и сеть посредников в Восточной Европе. — Очень занятой человек. — Он ценит время. — И почему я должен им заинтересоваться? Эвелин вынула еще несколько фотографий. Дрэган возле грузового терминала в Констанце. На встрече в Вене. На улице Бухареста рядом с человеком, лицо которого было закрыто чёрным прямоугольником. На борту яхты у хорватского побережья. За столом в ресторане, который по архитектуре никак не мог находиться в Соединённых Штатах. Шон пролистал снимки ещё раз. — За ним давно наблюдают. — Да. — Не местные. — Почему вы так решили? Он поднял первый снимок. — Это Румыния. Следующий — Австрия. Здесь, вероятно, Хорватия. Даты разделены годами, качество разное, источники тоже. Половина фотографий сделана до того, как он развернул дела в Калифорнии. Полиция Лос-Анджелеса не собирает семейные альбомы румынских контрабандистов по всей Европе. — Возможно, материалы передали партнёры. — Возможно. Только вы называете их «партнёрами», а не коллегами. Эвелин сделала небольшой глоток кофе. — Продолжайте. Шон откинулся на спинку стула. — Вы из ФБР? — Нет. Ответ прозвучал слишком легко. Она не пыталась уклониться, потому что знала: ложь здесь ничего не даст. — Управление по борьбе с наркотиками? Министерство внутренней безопасности? — Нет. — Военная разведка не стала бы вербовать меня для работы в Лос-Анджелесе и встречаться в кафе. По крайней мере, раньше мы делали подобное менее бездарно. — Вы высокого мнения о военной разведке. — Я невысокого мнения о вашем выборе места. Эвелин слегка улыбнулась. Шон снова посмотрел на фотографии. В папке не было привычной полицейской структуры: ни протоколов арестов, ни номеров уголовных дел, ни сведений о прослушивании, которые можно было бы представить суду. Вместо этого — маршруты, контакты, политические связи, зарубежные источники, фотографии людей, чьи имена были скрыты даже от него. Не доказательства преступления, а карта влияния. Такое досье собирали не для прокурора. Его собирали, чтобы знать, на кого можно надавить, кого завербовать и какой узел перерезать, если вся сеть станет неудобной. — Вы не собираетесь его арестовывать, — сказал Шон. — С чего вы взяли? — Вы ни разу не произнесли слово «арест». Не говорите об ордере, доказательствах или суде. Говорите «контролирует», «связан», «представляет интерес». Для полицейского он подозреваемый. Для вас — объект. Эвелин поставила чашку. — Вас беспокоит выбор терминов? — Терминология обычно выдаёт того, кто её использует. — И кого же она выдает во мне? Шон снова посмотрел на женщину с ноутбуком, затем на отражение двери в окне за плечом Эвелин. Она заметила направление взгляда, но не повернула голову. Значит, либо знала, кто находится в зале, либо была уверена, что знать не обязательно. — ЦРУ, — сказал он. Эвелин не изменилась в лице. — Смелое предположение. — Вы работаете с зарубежными источниками, но ищете человека здесь. У вас есть сведения из Восточной Европы, которых нет в открытых делах. Федеральные службы для вас — партнёры. И вы не показываете удостоверение, потому что либо его нельзя показывать, либо имя на нём не поможет мне понять, кто вы. — Возможно, я работаю на частную разведывательную компанию. — Тогда вы бы уже назвали цену и попытались убедить, что всё законно. А вы ждёте, пока я сам догадаюсь, насколько это незаконно, и решу, что именно поэтому предложение настоящее. Эвелин смотрела на него несколько секунд. — Странно, что вы дослужились только до капрала… Шон не ответил на эту откровенную попытку снизить градус недоверия, и Эвелин пожала плечами. — Официально я представляю Межведомственную группу по транснациональным угрозам. — Звучит как название, придуманное для бюджетного отчёта. — Мы координируем зарубежные разведывательные данные с действиями американских правоохранительных органов. — «Мы» — это кто? — Несколько ведомств. — А ваше? — Не имеет значения для выполнения задачи. — Значит, ЦРУ. — Я этого не сказала. — Вам и не понадобилось. Эвелин слегка наклонила голову, и Шон понял, что только что прошел первую проверку, о существовании которой никто не предупреждал. — ЦРУ не должно проводить операции внутри страны, — продолжил он. — Особенно против американских граждан. — Виктор Дрэган не является американским гражданином. — А я являюсь. — Вы пока не являетесь участником операции. — Именно поэтому встреча проходит без свидетелей, официального предложения и удостоверения. Если откажусь, разговора не было. Если соглашусь и всё пойдёт плохо, окажется, что травмированный ветеран сам связался с людьми Дрэгана. — Вы всегда сразу представляете худший вариант? — Лучшие не требуют секретного кафе. Эвелин сложила фотографии обратно, но снимок Виктора оставила перед Шоном. — Дрэган не доверяет американским сотрудникам правоохранительных органов, бывшим агентам или профессиональным информаторам. Он окружает себя людьми, чья преданность основана на личных обстоятельствах, а не на контракте. — Каким образом я под это подхожу? — Вы бывший военный. У вас серьёзный опыт охраны и операций в городской среде. Вы ранены, уволены против воли и разочарованы системой, которой отдали почти девять лет. — Очень лестно. — Правдоподобно. — А моя легенда? — Она вам почти не понадобится. Лучшие легенды строятся из правды. Долги за лечение настоящие. Конфликт с командованием настоящий. Проблемы с обезболивающими, драки, отсутствие постоянного жилья — тоже. Шон почувствовал, как пальцы сами сжимаются на чашке. — Вы копались глубже, чем имели право. — Вы предлагаете обсудить права? — Пока что мы обсуждаем вашу привычку лезть не в свое дело. — Я предлагаю вам вернуть контроль над своей жизнью. Фраза была подготовлена заранее. Шон услышал это и всё равно почувствовал удар. — Каким образом? — Войти в охрану Дрэгана. Получить доступ к дому, маршрутам, внутренней системе. Найти архив, связывающий его зарубежные операции с американскими компаниями и чиновниками. Установить устройство копирования. — И после этого ФБР его арестует? — После этого уполномоченные структуры получат возможность действовать. — Опять не «арестует». — Я не могу обещать решение, которое принимаю не я. — Но операцию устраиваете вы. — Координирую. — Красивое слово для человека, который хочет командовать и не нести при этом ответственности. Она не обиделась. — Оплата будет разделена на несколько этапов. Первый аванс вы получите после согласия и подготовки. Полная сумма позволит закрыть медицинские долги и пройти реабилитацию в частной клинике. После операции возможно место инструктора при одной из партнёрских программ. — Возможно? — Я не даю обещаний, которые не контролирую. — Только приказы, за последствия которых не отвечаете. Эвелин сложила руки. — Вы можете уйти. Шон посмотрел на дверь. Она действительно не удерживала. Не повышала цену, не упоминала Кристиана, не напоминала о долгах. Это было частью давления: оставить выбор, предварительно показав, насколько мало у него других вариантов. — Почему я? — спросил он. — Потому что вы умеете замечать угрозу раньше остальных. — Этого мало, таких как я тысячи по стране ходит. — Вы внушаете людям определенный вид доверия. — Я никому не внушаю доверия. — Внушаете ощущение, что готовы умереть вместо другого. Многие принимают это за верность. Шон почувствовал неприятный холод между лопатками. — А вы? — Я не принимаю. — Значит, считаете это чем-то другим? — Думаю, вы настолько привыкли считать себя расходным материалом, что не замечаете, когда люди пользуются этой готовностью. — И решили воспользоваться первой. — Решила предложить работу, для которой она будет преимуществом. Честность была почти оскорбительной. Шон взял фотографию Виктора. Светлые глаза мужчины смотрели прямо в объектив, спокойно и внимательно, словно понимали, что когда-нибудь этот снимок положат перед человеком, которого отправят в его дом. — Он знает о старых операциях? — спросил Шон. Взгляд Эвелин впервые стал совсем неподвижным. — О каких? — Не знаю. Но вы следите за ним слишком долго, чтобы речь шла только о наркотиках в Лос-Анджелесе. Либо Дрэган когда-то работал на ваших партнёров, либо знает о них достаточно, чтобы вы предпочли получить архив раньше полиции. — Вы делаете много выводов из нескольких фотографий. — А вы не опровергаете. — Некоторые вопросы не относятся к вашей задаче. — Пока из-за них в меня не начнут стрелять. — Если согласитесь, получите необходимую информацию. — Не всю, видимо. — Никто не получает всю. Шон усмехнулся. — Вот это уже звучит как ЦРУ. Эвелин впервые улыбнулась почти открыто. — Мне говорили, что с вами трудно. — Кто? — Люди, которые хотели сделать из вас хорошего солдата. — У них получилось. — Тогда почему вы здесь? Он посмотрел на собственную руку. На костяшках ещё оставались следы последней драки. В кармане лежал отказ от очередной охранной компании. Дома Кристиан наверняка сидел среди тканей, гостей и собственной уверенности, что племянник вообще не понимает, что делать дальше. Без формы, оружия и приказа каждый день приходилось выбирать самому, а он обнаружил, что свобода иногда похожа не на открытую дорогу, а на пустое помещение, в котором никто не говорит, где твоё место. Эвелин это знала. Именно поэтому выбрала его. — Мне нужно подумать, — сказал Шон. — Разумеется. — Сколько у меня времени? — До завтра. — Вы только что сказали «разумеется», будто собирались дать неделю. — Обычно люди принимают важнейшие решения быстрее, чем выбирают обед. Шон положил фотографию на стол, но не убрал руку. — А если откажусь? — Вернётесь к поискам работы. — И больше ничего? — А чего вы ожидаете? — Не знаю. Машины без номеров. Несчастного случая. Вежливого предупреждения не обсуждать встречу. — У вас слишком яркое воображение. — У вас слишком скучный костюм. Эвелин посмотрела на серый рукав. — Он предназначен именно для этого. Шон поднялся. — Вы уже решили, — сказала она. Он посмотрел сверху вниз. В груди клокотала отчаянная ярость, его загнали в ловушку и смотрели, что он будет делать. — Вам говорили, что вы самоуверенная стерва? — Мне часто это говорят мужчины, которых я беру за яйца раньше, чем они сами об этом попросят. — По-вашему, меня вы уже прижали? — Докажите, что нет. Шон взял фотографию Виктора. Не папку, не бумаги с суммой и не визитную карточку — её Эвелин всё равно не предложила. Только снимок человека, в дом которого его собирались отправить. У двери он обернулся. — Межведомственная группа действительно существует? — На этот вопрос есть официальный ответ. — А настоящий? Эвелин подняла чашку. — Вы пока не получили достаточный допуск. Шон вышел из кафе, чувствуя фотографию в кармане как чужой взгляд. Над зданием пролетел самолёт, от низкого гула дрожали стекла, машины двигались по дороге, люди спешили по своим делам, и ни один из них не знал, что несколько минут назад в безликом кафе бывшему капралу предложили снова стать полезным. Он сказал себе, что ещё не согласился. Но Эвелин Руссо не просто так получала зарплату. Решение уже жило внутри, потому что приказ, каким бы грязным он ни был, всё равно казался безопаснее пустоты. Когда Шон вернулся к Кристиану, его друзья уже ушли. Дядя сидел в мастерской перед зеркалом и большими швейными ножницами вспарывал шов на ткани. На столе лежала тарелка с едой, накрытая другой тарелкой, чтобы не остыла. — Нашёл работу, — сказал Шон. Кристиан посмотрел через отражение. — Какую? — Частная охрана. — Это что-то законное? — Смотря что считать законом. — Отличное начало. Шон рассказал минимум: хороший контракт, несколько месяцев, возможность лечения. Кристиан слушал, не перебивая, но взгляд становился всё острее. — Ты хочешь эту работу? — спросил он. — Мне нужны деньги. — Я не об этом. — А о чём тогда? — Ты правда хочешь работать или просто ждешь, что кто-то снова скажет, куда идти и кого считать врагом? Шон почувствовал, как внутри поднимается злость, но не нашёл быстрого ответа. Кристиан отвернулся к зеркалу. — Шон, не делай глупостей. Это все, чего я прошу. — Ты просто не знаешь, сколько глупостей я уже наделал. Кристиан покачал головой. — Те глупости по крайне мере не стоили тебе жизни.