Без приказа

Лос-Анджелес встретил его сухим жаром, многоуровневыми развязками и светом, который казался слишком белым даже после Техаса и стран, где солнце выжигало цвет из земли. Шон ехал на подержанном пикапе, купленном у сослуживца за половину накоплений, и всё время ожидал увидеть город таким, каким его показывали в кино: пальмы, широкие улицы, женщины в открытых машинах, холмы с дорогими домами. Всё это действительно существовало, но как будто терялось между бетонными ограждениями, палатками бездомных, автомастерскими, запыленными рекламными щитами и мотелями, где человек мог исчезнуть на неделю, не назвав настоящего имени. Адрес Кристиана лежал в кармане джинсов, однако Шон проехал мимо нужного поворота и поселился в дешёвом номере у шоссе. Он убеждал себя, что сначала должен найти работу, привести себя в порядок и решить, что именно скажет человеку, который, возможно, давно и думать о нем забыл. А если и вспоминал, то как сопливого пацана в драных шортах. На самом деле Шон боялся, что Кристиан помнит слишком хорошо, что увидит в его лице мальчишку, который когда-то сидел на кухонном столе и слушал запрещенную отцом музыку, а потом спросит, кем он стал и почему ни разу не написал. Работу он искал три дня. В первой охранной фирме менеджер долго изучал его документы, уважительно спросил о наградах, а затем слишком пристально посмотрел на то, как Шон встал со стула. Во второй предложили место ночного сторожа на складе бытовой техники, где главным требованием было не засыпать и раз в час отмечаться в приложении. В третьей его попросили пройти тест на психологическую устойчивость, и Шон ушел, не закончив анкету, потому что один из вопросов начинался словами: «Возникают ли у вас мысли, что другим было бы легче без вас?» Вечером он оказался в баре, куда зашёл только ради кондиционера и дешёвого пива. За соседним столиком двое мужчин, молодые, ухоженные и слишком громкие, смеялись, касаясь друг друга коленями, и Шон заставлял себя не смотреть в их сторону, пока трое парней у стойки не начали отпускать замечания. Сначала это были обычные шутки, затем один из них подошёл ближе, задел плечом сидевшего мужчину и спросил, не перепутал ли тот заведение. Шон не собирался вмешиваться, ему было всё равно, он не имел к этим людям никакого отношения, однако, когда второй парень поднялся и нападавшие окружили его, внутри возникло знакомое холодное спокойствие. — Вас трое, — сказал Шон, не поворачивая головы. — А выглядите так, будто уже обосрались. Разговор закончился на парковке. Первый удар пришёлся ему в скулу, второй он перехватил. Третий решил, что проще напасть со спины, но его Шон уложил на капот чужой машины. А вот правая нога подвела в момент, когда всё уже почти закончилось. Шон качнулся, противник заметил слабость и ударил его под колено. Боль оказалась такой яркой, что на секунду исчезли машины, неоновые вывески и крики. Он всё же поднялся, прижал нападавшего к асфальту и держал, сжимая горло, пока тот не перестал сопротивляться. — Эй, солдат, — окликнул один из мужчин, из-за которых началась драка. — Полиция едет. Шон отпустил противника, и тот закашлялся, пытаясь соскрести себя с асфальта. Из бара начали выходить посетители, чтобы посмотреть на потасовку. Шон дохромал до пикапа и дал по газам до появления патруля. Только разборок с копами ему сейчас и не хватало. На первом перекрёстке он невзначай вытер рот ладонью и увидел кровь. Опухающее колено посылало волны боли в мозг и уже горело так, что терпеть было невыносимо. Шон сунул руку в бардачок, на ощупь нашел пластиковый флакон и, вытряхнув на ладонь две пилюли, проглотил их разом. Горечь разлилась по языку, потому что запить было нечем. Шон посмотрел на себя в зеркало заднего вида. Ну и видок… Копы точно засомневались бы, по чью душу их вызвали. Перед глазами вдруг снова вспыхнула сцена в баре и двое сидящих рядом с прижатыми друг к другу коленями. Шон убеждал себя, что вмешался не из-за них, а потому, что ненавидел трусов, нападающих толпой. Эта версия была достаточно простой, чтобы не задавать других вопросов. Деньги заканчивались быстрее, чем он рассчитывал. Медицинская страховка покрывала не всё, таблетки стоили дорого, а счёт за мотель рос с каждой ночью. На четвёртый вечер Шон ввёл адрес Кристиана в навигатор и поехал через город, не позволяя себе думать о конечной точке. Дом оказался небольшим, светлым, с узким крыльцом и лимонным деревом у забора. В окнах горел тёплый свет, на перилах висела яркая ткань, а возле двери стояли две пары мужской обуви, одна аккуратная, другая забрызганная краской. Шон припарковался через дорогу и не вышел. Вот и настал момент признать себе, что он просто трусит. Шон сидел, положив руки на руль, и чувствовал себя так, словно наблюдает за вражеским объектом перед штурмом, хотя в доме не было ничего опасного, кроме возможности, что дверь откроется. Время проходило, свет в соседних окнах гас, по улице проехала машина доставки, затем собака за забором залаяла на кошку. Шон мог уехать в любой момент, но оставался, отсчитывая минуты до момента, когда нужно будет что-то решать. Около полуночи дверь распахнулась, и на крыльцо вышел мужчина в длинной светлой рубашке и свободных брюках. Он остановился, посмотрел через улицу и, не проявляя ни удивления, ни страха, медленно пошёл к пикапу. Лицо мужчины попало в свет фонаря, и Шон задержал дыхание. Кристиан Сантана, может, и изменился за эти годы, но никакой побег из Техаса и никакие богемные приключения на западном побережье не смогли изменить его цепкий, пробирающий до нутра взгляд.