Что стар, что мал

Утреннее солнце залило комнату мягким золотистым светом. Лихорадка отступила так же внезапно, как и началась. Молодой организм Чуи, закалённый суровыми законами Сурибачи, справился с болезнью за одну ночь. Проснувшись, рыжий малыш первым делом заново открыл для себя мир, в котором больше не было боли. Но самым удивительным для него оказалось то, что темноволосый мальчик всё это время сидел рядом. Мини-Дазай, устав за ночь менять прохладные компрессы, спал прямо на краю подушки Чуи, свернувшись калачиком. Когда ребенок открыл глаза, между ними не осталось и следа от вчерашней вражды. Детская обида сгорела в огне лихорадки. Малыш Осаму, смущённо улыбаясь, вытащил из кармана припрятанную конфету в яркой обёртке и протянул её Чуе. Рыжик удивлённо моргнул, но сладость принял. Уже через час в спальне стоял негромкий, но весёлый шум: мелкие окончательно подружились. Они сидели прямо на полу, деля на двоих остатки блинчиков, которые успел прикупить Осаму, и Мини-Дазай увлечённо строил для Мини-Чуи карточные домики, а тот с восторгом наблюдал за его ловкими пальцами. Взрослый Чуя стоял у приоткрытой двери спальни, наблюдая за этой идиллией через узкую щель. Но в его душе не было радости. Накахара наконец-то начал полностью, до конца въезжать в ситуацию, и от этого осознания его накрывала глухая, удушающая тревога. Это было то самое липкое, паническое состояние, которое он вынес из своего сиротского детства. Чуе было невыносимо, до судорог в горле стыдно от того, что его маленькую версию его самого прямо сейчас видят таким беззащитным, слабым и больным. Ему было плохо настолько, что физически хотелось сбежать из этой квартиры, провалиться сквозь землю или разнести здесь всё гравитацией. И самое страшное, самое добивающее заключалось в том, что Мини-Чуя ни капли не переигрывал. Ребёнок не притворялся. Это была правда. Голая, позорная, как казалось взрослому мафиози, правда о его собственном прошлом. О том, что непобедимый исполнитель Портовой Мафии когда-то был просто грязным, брошенным, испуганным мальчишкой, который выл от одиночества в ржавой трубе и судорожно цеплялся за чужой плащ в поисках капли тепла. Чуя зажмурился, тяжело дыша и сжимая кулаки так, что кожа на перчатках жалобно трещала. Его штормило от собственного бессилия перед этим прошлым. — Если ты сожмёшь зубы ещё сильнее, они просто сломаются, Чуя, — раздался тихий, лишённый привычной насмешки голос за его спиной. Дазай стоял в коридоре, прислонившись спиной к стене. Он внимательно, слишком понимающе смотрел на напарника своими карими глазами. Осаму видел Чую насквозь. Всю его гордость, весь его удушающий стыд и эту дикую, детскую потребность спрятать свои слабости ото всех. — Заткнись, Дазай, — хрипло, едва слышно выдохнул Чуя, не оборачиваясь. — Я ухожу. Мне здесь нечего делать. Забирай их двоих и делай что хочешь. Накахара резко развернулся, намереваясь дойти до прихожей и навсегда покинуть эту чертову квартиру, где его вывернули наизнанку перед единственным человеком, перед которым он всегда хотел казаться сильным.