Случайно выживший

      Лёгкий стук, почти одновременно — шаг, за ним другой стук — тяжелее и глуше. Стук, шаг, стук. Трость, нога, протез.       Походку Флетто Альзаро не спутать ни с чьей.

***

      Альбус не был дома... сколько? Четыре месяца? пять? Нет, всё-таки четыре. Арсий ушёл из дома в начале декабря; когда Альбус ненадолго заглядывал навестить родных, его уже не было.       Ветрогон. Пошляется, повыбьют ему дурь из головы, и вернётся. Куда денется, раз живой...       Думать о том, что вернее было бы сказать «если», Альбусу не хотелось.       Четырнадцатого апреля, спустя десять дней после того, как король Реттона подписал акт о капитуляции, Альбус вернулся домой. И первым, кого он встретил, — причём сразу же, — был низенький и востроносый управляющий отца господин Ольвер.       — Рад видеть вас в добром здравии, ваша милость, — поклонился управляющий. Он ни капли не удивился тому, что Альбус, которого так давно здесь не было, вдруг появился перед ним из воздуха. Он вообще был непробиваемый, этот бодрый старик, и столь внезапное возвращение старшего баронета уж точно не было тем, что могло бы выбить его из колеи.       — И я рад вас видеть, Ольвер, — Альбус, несмотря на усталость, нашёл в себе силы улыбнуться ему. Грех не порадовать улыбкой старика — управляющий, хоть и нечасто это показывал, любил детей барона Альзаро как собственных внуков, и Альбус отлично это знал.       — Привести ваши комнаты в порядок?       — Да, Ольвер. Я вернулся. Отец у себя?       — Его милость неделю назад уехал в Аттрию поправить здоровье, — сообщил Ольвер.       — Что такое? — встревожился Альбус.       — Не могу знать, ваша милость, но, простите мне эти слова, выглядел он в последнее время неважно. Я могу лишь предполагать; возможно, точнее вам скажет ваш брат.       — Арсий всё-таки вернулся?       — Нет, господин Флетто, но я должен...       — Флетто здесь?       — Уже три недели, но...       — Здесь, здесь, — отозвался голос из-за приоткрытой двери в гостиную. Хрипловатый, родной, но какой-то... странный. Что-то в нём было не так. В интонации, в громкости, в тембре — во всём.       — Ваша милость, я должен вас предупредить...       — Простите, Ольвер, — Альбус оставил управляющего, который всё пытался ему что-то сказать, и прошёл в гостиную.       Флетто, сидевший на диване боком к двери, не встал, чтобы поприветствовать брата — только повернул к нему голову и улыбнулся. Радостно, но в то же время... болезненно. Горько. Светлый, безмерно счастливый Флетто, каким Альбус помнил его ещё с прошлого марта, никогда так не улыбался.       — Здесь, да не весь, — не дав ему и слова сказать, фыркнул Флетто. — Не удивляйся, Аль. Море жадно: я отдал ему своё сердце, но этого для него оказалось недостаточно.       Только тогда Альбус заметил прислонённые к подлокотнику дивана костыли. Потом — подвёрнутую и зашитую штанину.       — Querso.       Он упал в кресло напротив.       — Некомплект, а? — почти задорно подмигнул ему Флетто. — Мы готовились идти на абордаж, а они по нам, сволочи, дали залп из бомбард... Я даже сначала не понял, почему упал и не могу встать. Потом посмотрел — а там полноги как не было... Целитель подскочил, орёт, мол, лежи спокойно, придурок, дай себе помочь... А я смотрю и смеюсь — нога короткая, смешно... Потом наконец стало больно, я потерял сознание. Очнулся — лежу в трюме, духота, вокруг стоны... А у меня нога короткая...       С каждым словом в его голосе становилось всё больше жуткого веселья. Под конец он и вовсе начал хихикать, и Альбус осознал, что у него начинается истерика. Он видел подобное много раз, но страшно ему никогда не было. Теперь — было. Потому что перед ним сидел его младший брат.       — Neire, — тихо сказал Альбус. Наклонился, протянул руку, сжал его пальцы в своих. Рука брата дрожала. — Neire, Флетто... Тише...       Вместе со словом послать волну, лёгкую, как рябь на воде. Должно помочь.       Неровное дыхание Флетто стало спокойнее и глубже, с лица ушла кривая улыбка. Вот так, правильно. «Тише, брат, тише. Я здесь».       Флетто поблагодарил его взглядом. Альбус убрал руку.       — Как мог отец уехать? Неужели он не видел, что с тобой творится?       — А я не показывал, — пожал плечами Флетто. — Более того: это я убедил его уехать. Он стал сам на себя непохож, и, боюсь, в этом виноват я.       Час от часу не легче... Ладно, с отцом можно будет поговорить, когда он приедет. Он, должно быть, отправился на целебные источники Торрегара; во вред ему это не пойдёт. Сейчас — Флетто.       — В чём ты виноват, позволь спросить? Ты сам зарядил эту бомбарду, сам поджёг фитиль, сам направил её себе на ногу — просто так, из эксперимента, от скуки, потому что захотелось?       — Нет, но...       — Тогда какого демона, Флетто?       Тот опустил голову, плотно сжав губы.       — Я калека, Аль, — скривился он. — Меня списали на берег. А мне не нравится жить бесполезным куском мяса на костылях. Я заказал протез, третьего дня приходил мастер, снимал мерки с меня и с моей, — он запнулся, но всё-таки выдавил из себя слово, — культи. У меня сохранилось колено, с деревянной ногой я смогу более-менее нормально ходить. Я смогу даже вернуться на службу, Аль — сколько моряков я видел без рук, без ног, и они продолжали выходить в море. А меня списали на берег.       Голос у Флетто был неестественно ровный. Отстранённый. Но столько досады было в последних его словах, что Альбус ясно расслышал ее даже сквозь эту пугающую отрешённость.       — Серена не плакала. Она говорит мне, что я живой — и это главное. Что она не перестанет любить меня. Что для неё и малыша я никогда не буду калекой — только героем. Слуги жалеют меня, пусть не говорят ничего напрямую, но их взгляды, действия, забота... Я для всех калека, Аль.       Альбус почти слышал отвратительный звук, с которым раздирало в клочья его едва собранное заново сердце.       — Думаю, даже для тебя.       — Ты идиот, — Альбус сказал это резче, чем собирался, но смягчать тон не стал. — Самый настоящий идиот.       В следующее мгновение он оказался на диване рядом с Флетто и, прежде чем тот успел хоть что-то сказать, прижал его к себе. Тот не стал ни возражать, ни вырываться — только неровно выдохнул, упёрся лбом в плечо Альбуса и затих. Его, оказывается, сильно знобило, а он умудрялся это скрывать.       — Бог мой, Флетто, — голос Альбуса сорвался на шёпот, — какой же ты дурак.       Когда умерла мама, Альбусу было девять, а Флетто через два месяца должно было исполниться четыре. Ночью оба не могли заснуть; Флетто пришёл к Альбусу, забрался к нему на кровать, и они просидели в обнимку до самого рассвета.       Как же давно это было...

***

      В колыбели, лепеча что-то своё, возился Дайго. Малыша назвали только недавно — давать детям имена до того, как им исполнится шесть месяцев, было не принято. За эти полгода Дайго, по словам Серены, ни разу даже не простыл, молоко сосал с аппетитом, спал крепко и орал во всю мощь здоровых младенческих легких — теперь уже, к счастью, гораздо реже, чем раньше. Крепкий ребёнок.       Сейчас он даже попытался самостоятельно сесть: приподнялся на руках, но не сумел удержаться и только бухнулся обратно. Попробовал ещё раз, опять бухнулся, но не заплакал, а сжал крошечные кулачки и издал сердитый звук.       — Весь в отца, — едва заметно улыбнулся Альбус. — Тот тоже хорош...       — Я так испугалась, когда он начал падать, — призналась Серена, сидящая рядом с колыбелью. — Дайго, нельзя, — она вынула у сына палец изо рта, и мальчик тут же цепко схватился за ее руку. — Если бы вы его не поймали...       — Его торопливая милость Флетто ходил бы с носом, похожим на спелую сливу, — завершил Альбус. — И доктор, и мастер предупредили его, что привыкать к протезу следует понемногу, а он от радости бросил костыли. Думал, сразу галопом скакать будет, конь ретивый...       — Нельзя его в этом винить, — покачала головой Серена. Альбус молча кивнул. Нельзя.       Он хорошо помнил, какой дикой, даже сумасшедшей радостью осветилось лицо Флетто, когда он встал, опираясь на костыли, и понял, что действительно стоит: у его левой ноги снова была опора. Деревянная, с удобным «гнездом» для культи и переплетением ремешков, плотно охватывающих ногу — она была. Под перекрестием внимательных взглядов Флетто сделал осторожный шаг. Вдруг он бросил костыли, неловко шагнул ещё дважды и, вскрикнув — не от испуга, а от удивления и обиды, — начал падать.       Но встретиться с полом у него не вышло бы при всём желании, потому что Альбус, ожидавший подобного, подхватил его (при этом мимолётно подумав, что братец, конечно, стройный, но вот кость у него тяжёлая), вернул в вертикальное положение и ненавязчиво, но крепко взял под руку.       «Я понимаю, что тебе до смерти опротивели костыли, но, может, хоть меня примешь в качестве опоры?»       Флетто поднял голову и воззрился на него сияющими, дурными от счастья глазами.       В голове у Альбуса до сих пор звенел его ответ: «Аль, я шёл! Я. Шёл. Понимаешь?!»       — Он быстро научится ходить с протезом и недели через две сменит костыли на трость, или я его совершенно не знаю, — на последних словах он снова улыбнулся. Серена улыбнулась тоже, и на какое-то странное мгновение Альбусу показалось, что это не она сидит у колыбели и разговаривает с ним, а та, которая обещала ждать его у себя в Тарде — и наверняка соскучилась в первый же день.       Ничего. Альбус нащупал в кармане простенькое медное кольцо; в следующий раз надо будет вернуть — так, чтобы она не заметила. Скоро настанет время, когда им не придётся жить от встречи до встречи.       Он, наверное, слишком странно смотрел и слишком долго молчал, потому что Серена — совершенно точно Серена — окликнула его:       — Альбус?       Тот, спохватившись, тут же вернул себе обычное выражение лица и улыбнулся ей, заверив, что он просто задумался.       Улыбка, впрочем, долго не продержалась.       — Серена, есть одна вещь, о которой я хотел бы вас попросить.       Она взглядом попросила его подождать и склонилась над колыбелью, в которой Дайго, уставший привлекать к себе внимание жестами и невнятными требовательными звуками, уже готовился зареветь, если его сию же минуту не возьмут на ручки. Но даже оказавшись на руках у мамы, Дайго всё-таки издал один крик; скорее для проформы — зря, что ли, воздуха в грудь набирал?       «Говорите», — молча кивнула Серена, убедившись, что сын мирно играет с её ожерельем и в ближайшее время нарушать спокойствие не собирается.       — Флетто списан на берег, но от службы не отстранён. Как только он станет уверенно ходить, он тут же вернётся в море, или я его совершенно не знаю, — Альбус нахмурился. — Хоть на какой-нибудь корабль, а назначения он добьётся. Я бы не возражал, но, Серена, я чувствую, я знаю, — он выделил слово голосом, — в следующий раз, когда он ступит на палубу корабля, он погибнет.       Наверное, он сказал это слишком жёстко: побледневшая Серена вздрогнула и прижала к себе ребёнка. Но всего через мгновение она вскинула подбородок:       — Откуда?       И плотно сжала губы.       Некстати подумалось, что Таллия не подняла бы голову, а опустила, как будто готовясь боднуть.       — Просто знаю, — эти слова прозвучали непреложной истиной. Каковой, собственно, и являлись.       Альбус не обладал даром ясновидения, но мог предчувствовать. Но только изредка и только тогда, когда это касалось его родных. Тревога — казалось бы, беспричинная — возникла у него ещё тогда, когда Флетто, опираясь на его руку, бодро ковылял по гостиной. Чёткий абрис у этой тревоги появился немного позже, после того, как Флетто увели отдыхать; понимание пришло не вспышкой молнии — шелестом волны.       Серена смотрела с неспокойным вниманием, вглядываясь своими умными голубыми глазами в его лицо. Она ему верила. И уже догадалась, о чём он будет просить, но ждала, пока он скажет это вслух.       Дайго целеустремленно пытался выковырять один из топазов, заключённых в оправе маминого ожерелья.       — Я ненавижу терять дорогих мне людей, — плавность тона Альбуса шла вразрез с его словами. — Я эгоист, Серена, и я намерен эгоистично поспорить с судьбой, отобрав у неё своего брата, что бы он сам об этом ни думал.       — Умоляю, Альбус, не тяните.       Он прошёлся по комнате, чувствуя на себе внимательный и нетерпеливый взгляд Серены. Подвинул стул и сел перед ней, опёршись локтями на бёдра чуть выше коленей и сцепив пальцы в замок.       Как это позорно грубо, Альбус — собираешься сыграть на чувстве ответственности брата, поставить его перед выбором. Или — или. Сердце Флетто уже больше двух лет разрывает страсть к морю и более спокойная, но крепкая любовь к женщине. Ты это знаешь. И знаешь, что на самом деле никакого «или» не существует, потому что тебе известно, что он выберет в итоге. Даже не так. Ты просто не позволишь ему выбрать не то.       «Но так будет лучше. Для всех. Флетто умница, он обязательно поймёт. И, надеюсь, простит».       — Флетто пошёл служить на флот не из желания сражаться с людьми или заслужить награды — если бы было так, он пошёл бы в гвардейцы. Если он и желал с кем-то сражаться — то лишь со стихией. Море с детства было его страстью; море и корабли. Впервые он отправился в плавание, когда ему и четырнадцати не исполнилось; он вам рассказывал?       Серена кивнула.       — Он говорил об этом так, что я словно бы сама стояла рядом с ним, — улыбнулась она. — Флетто замечательный рассказчик.       «Бьюсь об заклад, дорогая Серена, он не рассказывал вам, каким скотом был помощник капитана, от которого матросы тихо избавились в одном из портов, обставив всё как ограбление… Вы ведь видели шрамы от «кошки» на спине Флетто? Это осталось на память».       — Но теперь слово «корабль» для него равно слову «смерть», — Альбус помрачнел, улыбка Серены угасла. — Я не знаю, имеет ли значение то, будет он членом команды или просто пассажиром...       — Вы ведь расскажете ему?       — Обязательно. Но немного позже. Он будет злиться, напоминать, что он взрослый человек, указывать, куда я могу пойти со своей интуицией, может быть, мы даже поссоримся... Но в конце концов он поймёт, — и Альбус проникновенно произнес: — И именно поэтому, Серена, я был бы очень благодарен вам, если бы вы помогли мне убедить его в том, что он нужен здесь. Что он не бесполезный калека. Со временем, я думаю, найдётся какое-то занятие, которому он сможет себя посвятить, а пока...       — Я сделаю всё, что от меня зависит, — твёрдо пообещала Серена.       Альбус улыбнулся ей.       — Знаете, Флетто после имянаречения мне только и говорил о том, какие у него замечательные жена и сын, — его брату действительно очень повезло с женой. Очень, очень повезло. — Словами не передать, как я счастлив, что вы часть нашей семьи, Серена.       А про себя Альбус решил, что, если Флетто когда-нибудь заставит её плакать, — конечно, это вряд ли случится, но вдруг, — он будет первым, от кого братец за это получит.

***

      Тени сплетали ажурный узор на полу беседки, на лицах и траурно-чёрной одежде сидевших в ней братьев. Один сидел, закинув ногу на ногу и сцепив в замок пальцы лежащих на колене рук. Второй откинулся на увитую плющом узорную решётку, полуприкрыв глаза. Красивая крепкая трость, ставшая его верной спутницей на всю жизнь, была прислонена к скамье; ручку её обвивала гибким телом саламандра.       — Грустно, Аль, — так и не открывая глаз полностью, тихо сказал он. — И больно. Он ведь был нам дедушкой больше, чем родной. Кто бы мог подумать...       — Ему всё-таки было семьдесят два, — так же тихо отозвался Альбус. — Знаешь, я помню, как он ругал тебя, когда поймал с полными карманами незрелых яблок.       — А я помню, как он выговаривал тебе, когда ты выпил лишнего с гостями, — Флетто улыбнулся уголками губ. — А ведь тебе уже было семнадцать.       — Знал бы он тогда, сколько лишнего я выпил, начиная с пятнадцати, удар случился бы с ним гораздо раньше.       — Альбус.       Тот верно понял укор, прозвучавший в голосе брата, и умолк.       Тишина не была гнетущей — листьями плюща уютно шелестел ветерок, звонко чирикали птицы, — но через несколько минут Альбус снова негромко заговорил, нарушая её:       — Ольвер вёл дела нашего дома сорок четыре года. Красивая цифра, согласись? Его назначил на эту должность ещё Эрнесто. Отец доверял ему больше, чем самому себе, а мне до вчерашнего дня он казался вечным, как скала... Я даже думал иногда, что он меня переживёт, — плечи его слегка ссутулились. — Не представляю, кем можно его заменить.       Флетто кивнул:       — И вряд ли отец будет доволен, если мы назначим кого-то управляющим в его отсутствие. По идее, мы даже не имеем на это права. Но нельзя же пускать дела на самотёк.       Альбус кивнул, соглашаясь. Отец пока что не собирался возвращаться домой — недавно от него пришла весточка, что он намеревается пробыть в Аттрии ещё какое-то время. Рука, написавшая послание, была твёрдой, разве что едва заметно дрогнула в конце. И хотя причиной этому могло быть что угодно, почему-то они вызывали смутную тревогу у Альбуса — эти три последние буквы.       Флетто, озарённый какой-то мыслью, тряхнул головой, отчего волосы легли ему на плечо; даже лента, стягивающая их, была чёрной.       — Пока отец не вернётся и не назначит нового управляющего, эти обязанности буду выполнять я, — решительно сказал он.       Альбус вопросительно поднял брови, тихо радуясь тому, что ему удалось подтолкнуть Флетто к этой идее и что вслух её предложил именно он. Иначе это выглядело бы как навязывание, а ссор с братом ему хватило на долгое, долгое время вперёд.       Флетто наклонился, опёршись локтями на столик, и начал разъяснять:       — Мы в курсе наших дел примерно одинаково, мы подкованы в теории, знаем, что откуда берётся и куда девается, мы оба много разговаривали об этом с Ольвером в течение последних полутора месяцев... Но у меня, в отличие от тебя, есть практический корабельный опыт, так что, если я и буду «плавать» в этих вопросах, то немного и лишь поначалу. Надеюсь, он мне поможет... К тому же, Аль, у тебя и так много всего, и ты иногда куда-то пропадаешь...       Под «много всего» подразумевался в первую очередь Кельф, чьи следы окончательно затерялись в Аттрии. Результаты пространственного поиска были так же раздражающе стабильны, как раньше. Точнее говоря, их отсутствие.       А что до пропаданий — Флетто до сих пор ничего не знал о том, куда исчезает его брат, и Альбус не знал, смешно это или грустно — то, что Флетто предполагал что угодно, кроме того, что он встречается с девушкой.       — А если я не займусь чем-нибудь стоящим, у меня, прости мне мой корабельный жаргон, все мачты сорвёт, — Флетто снова откинулся назад, так что верхняя часть его лица оказалась в пятне света; он лишь чуть прищурился. — Я отказался от морских просторов, и мне надо занять себя делом, иначе я просто сойду с ума от скуки. Знать бы только, когда приедет отец...       — Я помогу тебе, — улыбнулся Альбус, и Флетто улыбнулся ему в ответ. В его тёмно-карих глазах, которые солнце пронизало золотом, была печаль, — старик Ольвер был дорог братьям, — но и довольство собой, и радость тоже.       Флетто, как и сам Альбус, поразительно и абсолютно естественно сочетал в себе качества романтика и практика одновременно. Он возненавидел бы жизнь, считай он себя калечным грузом. Но теперь он взял на свои плечи ответственное дело, и Альбус мог быть за него спокоен. С его братом всё будет в порядке.       И с ним самим, наверное, тоже.