Их вечность

Весна наконец-то вспоминает, что она весна, и разражается сильным ливнем. Наступает апрель, самый жестокий из месяцев. Земля все ещё мрачно чернеет, а на деревьях где-то видны поблекшие прошлогодние листья. Город накрывается серым ситцем, — не таким бездушным, как осенью, но все ещё недышащим, запирающим внутри и навевающим грусть. Даже дождь не помогает окрасить город в яркие тона — потому что ярких тонов ещё нет, да и красить пока нечего, лето только впереди. Или, может быть, случайный прохожий ошибается? И где-то среди старых жухлых листьев есть яркое пятно, которое светит теплее чем солнце? Оно прячется где-то во дворах одного большого города, его рыжие волосы, джинсы клеш и сиреневый свитер отражаются в лужах, и оно... почему-то плачет? Жестокие бледно-зелёные стены не обращают внимания на чужую боль. На улице пусто, будто люди внезапно растворяются в своем одиночестве. Или, может быть, в своих нуждах? Снова громко хлопает массивная чёрная дверь. На плечи солнца падает теплая куртка, и оно кутается в нее, пытаясь то ли согреться, то ли спрятаться. Волосы отрастают достаточно, чтобы прятать за ними лицо, и Серёжа смотрит куда угодно, но не на Олега. Руки дрожат, а он совсем не знает, как их успокоить. — Что они сделали? — строго спрашивает Олег. Серёжа мотает головой. — Серёж, пожалуйста. Виновные должны быть наказаны. Ты же знаешь, ты не заслуживаешь всего этого. — Его голос смягчается. Серёжа поднимает глаза. — Они... Они ненавидят меня. Я не понимаю, за что... Я просто рисовал... Я... Я ничего не сделал. — Я верю тебе, — отчётливо произносит Олег. Он делит слова чуть ли не на слоги: знает, что Серёже необходимо это услышать. И повторяет: — Я знаю, что ты ничего не сделал. — Они... Разорвали все в клочья. Я не могу, не понимаю... И Алена Сергеевна их поддерживала. Она сказала, что поделом и что... — он всхлипывает, — буду знать как рисовать на её уроках. Олега не трясёт. Нет, ни в коем случае. И он определённо не хочет разбить кому-то лицо. Он просто- — Уроды, — озвучивает вслух. Руки непроизвольно сжимаются в кулаки. Но Серёжа сейчас важнее. Голубые заплаканные глаза куда важнее кучки каких-то придурков которые только и умеют, что рушить чужие мечты и цели. — Серёж. Серёжа, послушай. Ты ни в чем не виноват, это уж точно. Эти ублюдки ответят за все, обещаю тебе. Но сейчас... Пожалуйста, послушай меня. Твои рисунки — это нечто невероятное. Никто не рисует лучше тебя, никто не передаёт эмоции так, как ты. Пожалуйста, твори, даже если это пытаются разрушить. Ты умеешь воздвигать чудеса из пепла, из крошки и разбитых осколков. И ты делаешь это как никто другой. И ты знаешь... Я верю не только тебе. Я верю в тебя. А ты рисуешь слишком охуенно, чтобы прекращать это делать. Так что пожалуйста, игнорируй их. А с остальным я разберусь. Хорошо? Серёжа кивает. Утыкается лицом в грудь, позволяя себя обнять. Олег кладёт руку ему на спину и аккуратно гладит. Солнце — комочек счастья — маленький рыжий кот — Серёжа — дрожит, но, кажется, все же расслабляется. И это важно. И, будто в ответ на появление маленького солнца, на землю проливается второй за эту весну дождь. Падает мелкими холодными каплями, покрывая дома, машины и осыпаясь на людей. Рассыпаясь на осколки. Люди спешат спрятаться от него — проходящая мимо девушка открывает разноцветный зонт, мужчина поднимает колпак куртки, а какой-то старшеклассник встаёт под козырёк школы рядом с ними. — Пошли отсюда? — Куда? — Куда угодно. Всё равно никто не хочет здесь оставаться. Ни я, ни ты. — К черту. — Согласен, к черту ее. — Олег хватает его рюкзак и спускается по ступенькам вниз. — Их всех, — поправляет Серёжа и спускается вслед за ним. Дождь ловит в свои объятия, бежит по волосам, капли стекают по лицу. Он отстукивает прощание по стенам и козырьку школы. Сегодня они туда не вернутся. *** — Искусство не должно продаваться, — заявляет Серёжа на всю притихшую улицу. Олег усмехается: — Ван Гог бы так не сказал. — О да, там было бы что-то вроде "если люди покупают мои картины, значит, они близки к их постижению, и я за них очень рад", — Серёжа улыбается, и Олег думает, что готов выслушать сколько угодно лекций о Ван Гоге, античности или о-чем-бы-он-ни-рассказывал. Просто потому что эта улыбка дорого стоит. Потому что дождь отступает, видя этот свет. Потому что Серёжа горит ярче Феникса, ярче фонарей, ярче любой звезды. Потому что Олег сделает все, чтобы не дать этому свету погаснуть. Они идут по одной из залитых водой улиц. Джинсы, кажется, совсем прилипают к ногам, и Олег лишь надеется, что Серёжа не заболеет после такой прогулки. В лицо дует злой холодный ветер, но они не обращают на него внимания. Забегают в первый попавшийся магазин, чтобы спрятаться. Олег выскребает мелочь из карманов. Всего семнадцать рублей, но на эти деньги можно купить целое королевство. Или одну пачку жвачки. Или несколько лависок и других мелочей. Или даже купить один билет на метро. И так поступить и хочется, — один билет на двоих и бегать по станциям метро, пересаживаясь с линии на линию и путаясь в номерах, цветах и местах, — но их вечность это пачка орбита без сахара, моросящий дождь и огненные всполохи улыбок. И может, им попадет, когда они вернутся, может, они крепко влипли, но это солнце не потухнет, ведь Олег ему не позволит, а их вечность — этот день, эта юность и это короткое счастье.