Печать небесного бога.

Возвращение — это всегда встреча с прошлым. Даже если ты возвращаешься в будущее.

***

      Они вернулись в храм на закате. Солнце уже коснулось верхушек старых деревьев, последние лучи, мягкие и золотистые, пробивались сквозь ветви, рассыпаясь по каменным плитам длинными тенями, которые двигались и переливались, словно древние духи, что прятались и теперь выглядывали наружу, чтобы посмотреть на вернувшуюся богиню. Воздух был прохладным и влажным — за те дни, что Нанами провела в Идзумо, здесь, в мире смертных, снова прошёл дождь. Это чувствовалось по запаху, который окутывал её, как старое, бережно хранимое одеяло. Пахло листвой — деревья, что росли вдоль стены, источали этот аромат особенно сильно после дождя, и он смешивался с запахом сырого камня, создавая неповторимую атмосферу храма. И ещё пахло чем-то, что она всегда ассоциировала с домом.       Нанами посмотрела на храм, и её сердце забилось быстрее — гулко, тяжело, взволнованно, словно птица в клетке, которая почуяла свободу. Он выглядел... иначе. Нет, внешне ничего не изменилось — те же старые стены, та же крыша, те же каменные фонари. Но что-то в нём стало другим. Она чувствовала это кожей, всем телом, каждой клеточкой, каждой каплей крови, которая текла по венам. Священное дерево в центре двора, которое ещё недавно казалось поникшим и уставшим, словно старик, теперь тянулось к небу с какой-то новой, неожиданной силой. Его ветви слегка покачивались под лёгким вечерним ветерком. А камелии у входа, которые начали увядать вместе с ней, теперь оживали. Она видела новые бутоны: крошечные, зелёные, туго свёрнутые, но уже готовые раскрыться, уже наполненные жизнью, которая пульсировала в них, как сердце. Печать работала. Храм знал, что его богиня вернулась, и что теперь она не одна. И от этого знания ей становилось и радостно, и страшно одновременно. Радостно, потому что храм жил. Страшно, потому что всё изменилось.       Она стояла и смотрела на всё это, чувствуя, как к горлу подступает ком — тугой, горячий, мешающий дышать. Нанами не думала, что этот старый, полузаброшенный храм, который когда-то казался ей чужим и пугающим, стал для неё настолько родным.        Томоэ вышел из тумана следом за ней — бесшумно, как тень, как хищник, как само воплощение ночи, что опускалась на храм. Она не слышала его шагов, он двигался бесшумно, как и всегда, с особой грацией, которая позволяла ему появляться и исчезать незаметно. Но почувствовала его присутствие. Через их связь, всё ещё новую и непривычную, она ощущала его, как лёгкое покалывание где-то на границе сознания, как тихую мелодию, которую слышишь краем уха, но не можешь разобрать слов. Он был рядом. Стоял в нескольких шагах позади неё, и она чувствовала его взгляд на своей спине.       Нанами обернулась. Томоэ стоял, скрестив руки на груди, и оглядывал двор с тем выражением, которое она не могла до конца понять, сколько ни пыталась. Его лицо было непроницаемым — ни радости, ни грусти, ни ностальгии, словно маска. Только холодная, отстранённая оценка, за которой, как ей казалось, пряталось что-то ещё. Но в его фиолетовых глазах, когда он смотрел на старые стены, на покосившиеся фонари, она увидела что-то. Какую-то тень. Какую-то боль.       — Вот мы и дома, — сказала она, и её голос прозвучал тихо, почти робко, будто боясь нарушить эту тишину, этот покой, это странное, хрупкое равновесие, которое установилось между ними за время пути. Она не знала, зачем это сказала. Может быть, чтобы разрядить тишину. Может быть, чтобы напомнить ему и себе, что это место теперь их общий дом, что они связаны не только контрактом, но и чем-то большим. — Это храм Микагэ. Мой храм. Наш храм. Здесь я живу. Здесь живёт Мидзуки. И теперь здесь будешь жить ты.       Он долго молчал. Так долго, что она уже начала думать, что он вообще не ответит, просто развернётся и уйдёт в храм, как делал, когда разговор касался чего-то, что было ему неприятно. Его глаза медленно скользили по двору: по старому дереву, по каменным фонарям, по камелиям, которые пытались возродиться, и в этом взгляде было что-то, от чего ей стало не по себе.       — Когда-то это место было прекрасным, — произнёс он наконец, и его голос прозвучал низко, с лёгкой хрипотцой, но без обычной язвительности, без той колючей насмешки, которая всегда появлялась у него, когда он говорил с богами или с ней. Скорее задумчиво. Почти... грустно. — Я помню его. Я помню, каким он был. Пятьсот лет назад. Может, чуть больше. Время в Идзумо течёт иначе, и я уже не помню точно, когда это было. Но я помню храм. Помню, как он выглядел, как он пах, как звучал. Здесь всегда был шум.       Он замолчал, и его хвост за спиной совершил медленное, задумчивое движение — не резкое, не нервное, а плавное, словно он погружался в воспоминания, которые были ему дороги, но причиняли боль.       — Здесь всё цвело, — продолжил он, и его голос стал тише, интимнее, словно он говорил не с ней, а с самим собой. — Повсюду были цветы. Всех оттенков, какие только можно представить. Камелии росли вдоль стен, свисали с крыши, оплетали каменные фонари. Пионы колыхались под ветром и наполняли воздух сладким, дурманящим ароматом. Хризантемы покрывали весь двор, и когда дул ветер, казалось, что земля дышит, что она живая. И запах... запах стоял такой, что кружилась голова. Он пропитывал всё вокруг. Я помню его до сих пор. Иногда он мне даже снится.        Он сделал паузу, и его взгляд скользнул по заросшему двору, по поникшим кустам, по потрескавшимся каменным плитам, на которых уже начал прорастать мох, зелёный и влажный. Его губы скривились в какой-то горькой, невесёлой ухмылке, которая больше напоминала гримасу боли.       — А теперь... — он обвёл рукой двор, и в этом жесте было что-то презрительное, но в то же время почти скорбное, словно он прощался с чем-то, что когда-то было ему дорого. — А теперь здесь тишина. Запустение. Как будто жизнь ушла отсюда и забыла вернуться. Как будто этот храм умер, а то, что осталось лишь его призрак, бледная тень былого величия. От того великолепия, что я помню, не осталось почти ничего. Только стены. Только воспоминания. Ну что ж, богиня, твой храм выглядит так же убого, как и пятьсот лет назад, когда я видел его в последний раз. Тогда он, по крайней мере, цвёл. Теперь даже этого нет. Поздравляю. Ты стала хозяйкой руин.       Нанами почувствовала, как внутри неё что-то сжалось — туго, болезненно, словно кто-то сдавил сердце ледяной рукой. Он говорил правду. Горькую, жестокую, беспощадную правду, от которой ей хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в этом самом воздухе, который пах домом. Храм действительно выглядел старым — она знала это, видела это каждый день. Но она любила его таким. И его слова задели её, не потому, что он был груб, не потому, что он снова позволил себе эту язвительность, а потому, что он был прав. Прав так, как ей не хотелось признавать. Прав так, как может быть прав только тот, кто видел этот храм в его славе и потерял его.       — Он выглядит не очень, — согласилась она, и её голос прозвучал глухо, но в нём была сталь, та самая сталь, которая помогала ей выживать все эти годы, которая заставляла её вставать по утрам и идти в школу, даже когда весь мир рушился. Она посмотрела на Томоэ, не отводя взгляда, и продолжила: — Да, ты прав. Но он мой. И я люблю его таким, какой он есть. Потому что это мой дом. И я сделаю всё, чтобы он снова стал... красивым. Я не знаю, сколько времени это займёт. Может быть, год. Может быть, десять лет. Может быть, сто. Но я это сделаю. Я обещаю. И ты... ты можешь смеяться надо мной сколько угодно. Можешь называть меня глупой, наивной, смешной. Мне всё равно. Я сделаю всё для него.       Томоэ повернулся к ней и посмотрел долгим, изучающим взглядом, который, казалось, проникал в самую душу, в самые потаённые уголки её существа. В его фиолетовых глазах, которые только что были холодными и отстранёнными, что-то изменилось едва заметно, почти неуловимо. Он явно не ожидал, что она ответит так, с такой страстью, с такой уверенностью, с такой непоколебимой верой в себя и в этот старый, полуразрушенный храм. Он привык к тому, что богини смотрят на него свысока или, наоборот, боятся. Но эта смотрела прямо и говорила то, что думает. И это... впечатляло. Раздражало, но впечатляло.       — Я помню те камелии, — сказал он вдруг, и его голос снова стал задумчивым, тихим, словно он говорил не с ней, а со своими воспоминаниями, которые он так долго прятал. — Они были повсюду. Я никогда не видел таких цветов больше нигде. Они были... совершенны. Как и всё здесь когда-то. Их очень любили. Ухаживали, разговаривали, словно они были живыми. Я помню, как стоял здесь, вон там, у того фонаря, который сейчас покосился, и смотрел на них, и думал, что ничего красивее в жизни не видел. И, наверное, так и было.       Он замолчал, и тишина, наступившая после его слов, была наполнена чем-то, чего Нанами не могла понять, но что ощущала кожей. Его хвост дёрнулся — резко, нервно, словно его ударило током, уши прижались к голове, как у зверя, который почуял опасность. Что-то в его словах было личным. Что-то, о чём он не хотел говорить, но прорвалось наружу. Нанами смотрела на него и чувствовала, как внутри неё растёт любопытство — жгучее, почти болезненное, такое сильное, что ей хотелось схватить его за плечи и заставить рассказать всё. Кто это был? Кто ухаживал за камелиями? Кто создал это великолепие, о котором он говорил с такой... нежностью? Да, именно с нежностью, которую он так тщательно скрывал за своей обычной маской холодности и презрения, но которая сейчас пробилась сквозь неё, как луч солнца пробивается сквозь тучи.       — Кто? — спросила она тихо, почти шёпотом, боясь спугнуть этот момент, боясь, что он снова закроется, снова спрячется за своей бронёй. — Кто это был? Кто ухаживал за камелиями? Кто создал всё то, что ты помнишь?       Он повернулся к ней, и его глаза на мгновение встретились с её глазами. В них она увидела что-то, от чего её сердце пропустило удар, что-то глубокое и тёмное, что-то, что он прятал так долго, что, возможно, уже и сам забыл об этом. А потом его лицо снова стало непроницаемым, как будто захлопнулась дверь, как будто он вспомнил, кто он и с кем говорит.       — Не имеет значения, — сказал он, и его голос снова стал привычным. Он отвёл взгляд и посмотрел на храм, на его старые стены, на веранду, где в тени колонн кто-то стоял. — Твой Мидзуки уже заждался. Я чувствую его взгляд даже отсюда. Он сверлит меня, как будто хочет прожечь дыру. Приятно знать, что мне здесь рады. Прямо как на похоронах. Или на казни. Знаешь, у меня богатый опыт и того, и другого, так что я узнаю эту атмосферу.       Он прошёл мимо неё, даже не взглянув, и его плечо едва не задело её: он не обернулся, не извинился, просто прошёл, как будто её не существовало. Нанами проводила его взглядом, чувствуя, как внутри неё борются два чувства: раздражение на его грубость и любопытство, которое всё ещё горело где-то глубоко. Кто-то очень любил эти камелии. Кто-то ухаживал за ними, разговаривал с ними, как с живыми. Кто-то, кого Томоэ помнил даже спустя пятьсот лет. Кто-то, о ком он говорил с болью в голосе, которую не спрячешь ни за какой маской.       Она не знала, кто это был. Но она знала, что однажды. Не сейчас, не сегодня, не завтра. Но однажды она узнает. А пока... пока ей нужно было вернуться домой. Увидеть Мидзуки. Убедиться, что с ним всё в порядке. Потому что, судя по тому, как Томоэ говорил о нём, их встреча не будет тёплой. Нанами поднялась по каменным ступеням, которые вели от ворот к главному зданию храма. Эти ступени были старыми, но она знала каждую из них. Знала, что третья ступенька снизу слегка шатается, если наступить на неё с правой стороны — она всегда обходила её слева, даже не задумываясь об этом. Знала, что на пятой есть трещина, похожая на паутину, которая появилась там много лет назад. Знала, что на седьмой, прямо под её ногой, выбита полустёртая надпись — чьё-то имя, которое она так и не смогла разобрать, сколько ни всматривалась в выцветшие иероглифы, но которое всегда вызывало у неё странное чувство: словно кто-то из прошлого протягивал ей руку через века. Эти ступени были частью её жизни. И сейчас, поднимаясь по ним, она чувствовала, как с каждым шагом напряжение последних дней очень медленно отпускает её.       Мидзуки стоял у входа в главный зал, в своём неизменном светлом кимоно с поясом цвета индиго, и смотрел на неё. Он выглядел точно так же, как и два дня назад, когда она уходила отсюда ещё не зная, что её ждёт, и в то же время иначе. Его светлые волосы, коротко подстриженные и аккуратные, серебрились в закатном свете, и в этом серебре ей чудилась какая-то новая, незнакомая прежде хрупкость, словно за эти два дня он постарел на сотню лет. Его лицо было бледнее обычного, и спокойным, но в этом спокойствии было что-то неестественное, что-то, что говорило ей: он потратил слишком много сил, чтобы сохранить его, он держал себя в руках из последних сил, и этот самоконтроль стоил ему почти всего, что у него было. А глаза были прикованы к ней с такой интенсивностью, словно он боялся, что она исчезнет, если он отведёт взгляд хоть на мгновение. Словно он не верил, что она действительно вернулась. Словно он ждал, что это окажется сном, иллюзией, жестокой шуткой богов.       Нанами замерла на верхней ступеньке. Сердце колотилось где-то в горле. Ей хотелось подбежать к нему, обнять, рассказать обо всём, что случилось, о том, как ей было страшно и как она скучала по дому. Но что-то в его взгляде её остановило. Что-то, чего она раньше не видела. Или, может быть, видела, но не хотела замечать — отмахивалась, отгоняла, убеждала себя, что ей показалось. Что-то тёмное, спрятанное глубоко внутри, за всей его теплотой и заботой, за всей его привычной мягкостью. Тень. Тайна. Вина.       — Госпожа Нанами, — произнёс он, и его голос прозвучал так же, как всегда. Он склонил голову ровно на тот угол, который предписывал этикет, тот самый этикет, которому он следовал неукоснительно, даже когда они были одни, даже когда она просила его быть проще. — Ты вернулась. Я... я рад. Очень рад. Я ждал тебя. Я верил, что ты вернёшься, но... — он запнулся, словно подбирая правильные слова, и его пальцы, которые он держал сложенными перед собой, чуть дрогнули. — ...но я также боялся, что ты не вернёшься. Что боги... что они не отпустят тебя. Что всё окажется слишком тяжёлым.        Нанами смотрела на него и чувствовала, как внутри неё что-то дрожит — мелкой, противной дрожью, которая никак не хотела униматься, которая пробирала до самых костей. Он знал? Он знал, что контракт будет тяжёлым? Знал, что боги не оставят ей выбора? Знал…и молчал? Молчал, когда она уходила. Молчал, когда она спрашивала его, что её ждёт. Молчал, глядя на неё глазами, в которых она теперь, оглядываясь назад, видела то, чего не замечала раньше. Вину. Страх. Боль.       «Нет, — сказала она себе, и эта мысль прозвучала в её голове громко, отчаянно, словно она пыталась заглушить то, что уже знала, то, что уже поняла где-то глубоко внутри, но боялась признать. — Не сейчас. Не думай об этом сейчас. Он твой друг. Твоя семья. Он не мог обмануть тебя. Не мог скрывать от тебя такое. Должна быть другая причина. Должна быть...»       — Я вернулась, — сказала она, и её голос прозвучал громче, чем она ожидала. Она попыталась улыбнуться, хотя и вышло криво, но это была бы попытка, и она надеялась, что Мидзуки её оценит. — Я обещала. Я не могла подвести тебя. Я не могла подвести храм. Я прошла через всё... — она запнулась, чувствуя, как краска заливает щёки при воспоминании о брачной ночи, о том, что было между ней и Томоэ в гостевых покоях Идзумо, о его прикосновениях, о его голосе, о том, как он был нежен, несмотря на всю свою грубость, — ...через всё, что было нужно. И теперь я здесь. Живая. Здоровая. И храм... храм тоже жив. Всё было не зря.       — Да, — ответил он, и его голос прозвучал глухо, словно он с трудом выдавливал из себя слова. — Твоя сила стабилизировалась… — он замолчал, и его взгляд, медленно, почти неохотно скользнул за её плечо, туда, где внизу, у ворот, всё ещё стоял Томоэ. — И ты... ты не одна.       Нанами почувствовала, как внутри неё что-то сжалось. Она не знала, что ответить. Не знала, как объяснить Мидзуки то, что произошло. То, что она теперь замужем: не по любви, не по своему выбору, а потому что так решили боги, потому что это был единственный способ выжить.       — Да, — сказала она тихо, и её голос прозвучал почти шёпотом, словно она признавалась в чём-то постыдном. — Это Томоэ. Мой... мой муж. Так решили боги. Так нужно для храма. Без него я бы... я бы не выжила. Я знаю, что ты... что ты не рад этому. Я вижу это по твоим глазам. Но, пожалуйста, Мидзуки... давай не будем об этом сейчас. Я только вернулась. Я очень устала. Я не хочу ссор, споров. Я просто хочу... домой. Понимаешь? Просто домой. Просто побыть в тишине. Просто поесть твоей еды и лечь спать в своей постели. Пожалуйста.       Он смотрел на неё долгим, долгим взглядом, и в его светлых глазах она видела борьбу — он хотел что-то сказать, что-то важное, что-то, что, возможно, изменило бы всё, что-то, что он носил в себе, но не решался. Его губы дрогнули, словно он уже готов был произнести эти слова, но в последний момент передумал.       — Как пожелаешь, госпожа Нанами, — произнёс он. — Я приготовлю ужин. И чай. С жасмином, как ты любишь. Ты, должно быть, голодна. Путь был долгим, а в Идзумо, я слышал, кормят не так хорошо.        Он развернулся и ушёл в храм — быстро, почти бегом, словно не мог больше находиться рядом с ней, словно каждый момент, проведённый в её присутствии, причинял ему невыносимую боль. Его спина была прямой — он всегда держал спину прямо, это была привычка, выработанная веками, но плечи чуть опущены. Нанами хотела окликнуть его. Хотела остановить. Хотела сказать, что всё будет хорошо, что они справятся. Но слова застряли в горле, как рыбья кость. Потому что не была уверена, что это правда. Потому что сама ещё не разобралась в том, что чувствует.        Нанами осталась на веранде, и тишина, которая наступила после ухода Мидзуки, была не той уютной, успокаивающей тишиной, к которой она привыкла за время жизни в храме. Это была другая тишина — тяжёлая, густая, полная недосказанных слов и подавленных эмоций, тишина, которая давила на плечи и мешала дышать. Она стояла, прислонившись к колонне веранды, и смотрела, как последние лучи заката угасают за верхушками деревьев, как небо из золотисто-розового становится лиловым, потом тёмно-синим, почти чёрным, и как на нём одна за другой зажигаются звёзды.       Она думала о том, что только что произошло. О том, как Мидзуки посмотрел на неё, когда она сказала «муж». О том, как дрогнули его пальцы. Он знал. И теперь, глядя на звёзды, на эти далёкие, равнодушные огни, которые видели всё и ничего не говорили, Нанами чувствовала, как внутри неё растёт что-то тёмное и горькое. Не гнев, нет, до него ей было далеко. Скорее, глухое, щемящее разочарование. Ей казалось, что она знает Мидзуки. Ей казалось, что он единственный, кто никогда её не обманет, кто всегда будет на её стороне, кто скажет правду, даже если она будет горькой. А теперь... теперь она не была уверена. И эта неуверенность была хуже всего остального.        Она услышала шаги за спиной. Сразу почувствовался запах: хвоя, сандал и что-то ещё, что-то древнее, что-то, что она уже начинала узнавать, что-то, что теперь ассоциировалось у неё с ним, с их близостью. Томоэ подошёл и остановился в нескольких шагах от неё. Нанами слышала, как он прислонился плечом к деревянной колонне веранды, и старая древесина тихо скрипнула под его весом, издав знакомый звук.       — Твой дух меня ненавидит, — произнёс он, и его голос прозвучал ровно, почти безразлично. — Я это чувствую. Я это вижу. Он сверлил меня взглядом всё время, пока вы тут мило беседовали, и если бы взгляды могли убивать, я бы уже был мёртв. Причём несколько раз. Очень неприятное ощущение, надо сказать, когда на тебя смотрят так. Как будто у тебя на спине сидит комар и никак не улетает. Раздражает, блять, неимоверно.       Она не ответила. Продолжала смотреть на звёзды, чувствуя его присутствие за спиной — молчаливое, тяжёлое, но в то же время странно... успокаивающее? Нет, не успокаивающее. Скорее, просто знакомое. Он был рядом. Её муж. И, несмотря на всё, что было между ними, несмотря на его грубость, его насмешки, его колючий, неуживчивый характер, она знала: он здесь. Он не ушёл. И это уже было что-то.       — Почему? — спросила она тихо, не оборачиваясь. Её голос прозвучал глухо, но в нём не было ни страха, ни обвинения. Только усталость и искреннее, почти детское непонимание. — Почему он тебя ненавидит? Что ты ему сделал? Или... что он знает о тебе такого, чего не знаю я?       За её спиной повисла пауза — долгая, тяжёлая, наполненная. Она слышала, как его хвост совершил медленное, задумчивое движение, задев край веранды с тихим шуршанием, похожим на шёпот.       — Понятия не имею, — ответил он наконец. — И, честно говоря, мне плевать. У твоего духа свои тараканы в голове, пусть сам с ними разбирается. Может, он просто не любит, когда кто-то выше его ростом. Я не собираюсь выяснять и уж тем более оправдываться. Я здесь не для того, чтобы ему нравиться, и не для того, чтобы заводить друзей.        Он оттолкнулся от колонны. Нанами услышала этот звук, лёгкий скрип дерева, и его шаги, почти бесшумные, направились ко входу в храм.       — Иди поешь, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Я чую, что твой дух уже колдует над плитой. Ты выглядишь так, словно тебя ветром сдует, а мне ещё не хватало, чтобы моя жена упала в голодный обморок прямо на пороге. Что скажут боги? «Томоэ, ты не можешь даже накормить свою жену»? Нет уж. Иди, поешь, прими ванну, выспись. И перестань смотреть на меня так, словно я тебя обидел. Я ничего тебе не сделал. По крайней мере, сегодня.       Он исчез в темноте храма, оставив её одну на веранде, и его последние слова повисли в воздухе, как эхо. «Я ничего тебе не сделал. По крайней мере, сегодня». Нанами ещё несколько мгновений постояла, глядя на звёзды и думая о том, что он только что сказал, и о том, чего не сказал. «Понятия не имею». Она не знала, верить ему или нет. С одной стороны, он говорил это так... легко. Так безразлично. Словно ему действительно было всё равно, словно ненависть Мидзуки была для него чем-то незначительным, мелким, не заслуживающим внимания. С другой, она чувствовала через их связь что-то ещё.       Она вздохнула и направилась в храм. 

***

      Ужин прошёл в тишине, которую Нанами так не любила. Не уютной, не спокойной, не той, что бывает тёплыми вечерами, когда Мидзуки сидел напротив с чашечкой сакэ, а она рассказывала ему о прошедшем дне, о школе, о просителях. Эта тишина была другой. Напряжённой, звенящей, как натянутая до предела струна сямисэна, готовая вот-вот лопнуть от малейшего прикосновения. Каждый звук: стук палочек о керамическую миску, тихий звон чайника, который Мидзуки поставил на стол, шорох одежды, когда кто-то из них менял позу, — казался оглушительно громким в этой тишине, и Нанами ловила себя на том, что вздрагивает от каждого из них, словно от удара или от выстрела.       Мидзуки приготовил всё, как она любила, и даже больше, с тем особым, почти незаметным усердием, которое выдавало его желание порадовать её, утешить, сделать этот вечер хотя бы немного похожим на прежние. На низком столике, за которым они сидели, теснилось столько блюд, что казалось, будто он ждал не одну её, а целую армию, будто готовился к празднику, которого не было. В большой керамической миске с неровными краями возвышался холмик белого риса, рассыпчатого и парящего, посыпанного жареным кунжутом. Рядом, в лакированной плошке тёмно-красного цвета, поблёскивал мисо-суп с кубиками тофу, которые плавали в прозрачном бульоне, с тонкими полосками водорослей вакамэ и зелёными пёрышками лука. На глиняной тарелке, покрытой глазурью цвета морской волны, лежали кусочки жареной тыквы — золотистые, с хрустящей корочкой и нежной, сладковатой мякотью внутри, приправленные каплей соевого соуса и кунжутным маслом, источавшие такой аппетитный аромат, что у Нанами, несмотря на всё напряжение, заурчало в животе. В маленькой мисочке — маринованные сливы умебоси, ярко-красные, сморщенные, источающие кисловатый аромат, от которого во рту собиралась слюна. И ещё овощи, приготовленные на пару: морковь, нарезанная тонкими кружочками, и зелёные бобы.       И чай. Чай с жасмином — её любимый. Он заварил его в старом чайнике и налил в чашку прежде, чем она успела попросить. Аромат жасмина смешивался с запахом еды, создавая ту самую, неповторимую атмосферу дома, по которой так скучала в Идзумо, среди холодного серебристого света и равнодушных божественных лиц.       Она смотрела на этот стол, на эту еду, на эту заботу, разлитую в каждой детали, и чувствовала, как к горлу подступает ком. Потому что всё это — рис, суп, тыква, овощи, чай — было приготовлено с такой любовью, с таким тщанием, с такой... преданностью, что у неё сжималось сердце. Мидзуки ждал её. Ждал и готовился. И сейчас, глядя на его бледное лицо, на его плотно сжатые губы, на его пальцы, которые он держал сложенными на коленях, она понимала: это не просто ужин. Это его способ сказать то, что он не мог выразить словами. «Я забочусь о тебе. Я всегда буду о тебе заботиться. Что бы ни случилось. Кто бы ни стоял рядом с тобой».       Мидзуки сидел напротив неё, как всегда, не притрагиваясь к еде, но сегодня его поза была другой. Обычно он сидел расслабленно, иногда с чашечкой сакэ в руках. Сегодня же он сидел прямо, почти неестественно прямо, словно проглотил аршин, и его руки, сложенные на коленях, были напряжены.        Томоэ сидел с другой стороны стола, на том месте, которое раньше всегда пустовало и которое теперь, казалось, было создано специально для него, словно сам храм знал, что однажды здесь будет сидеть кицунэ. Он тоже не притрагивался к еде, но его присутствие заполняло комнату. Томоэ откинулся назад, скрестив руки на груди, и смотрел в потолок с выражением абсолютной, вселенской скуки, которое, казалось, было его обычным состоянием. Его хвост лениво покачивался из стороны в сторону, иногда задевая татами с тихим шуршанием, а уши были чуть прижаты к голове — признак того, что он не так расслаблен, как хочет казаться. Он молчал. Он вообще был необычайно молчалив с того момента, как они покинули Идзумо, и это было... странным. Непривычным. Она уже начала привыкать к его грубости, к насмешкам, к язвительным комментариям. Но это молчание было другим. Словно он что-то обдумывал и ждал подходящего момента.       Тишина затягивалась, становясь всё более невыносимой. Нанами ковыряла палочками тыкву, не чувствуя голода, хотя знала, что нужно поесть — она действительно была голодна, просто аппетит пропал от напряжения, которое висело в воздухе, как грозовая туча. Девушка переводила взгляд с одного на другого, пытаясь найти хоть какой-то признак того, что всё наладится, что они смогут ужиться вместе, что этот вечер не закончится катастрофой.       Она не выдержала. Тишина давила на неё, сжимала грудь, мешала дышать. Нанами должна была что-то сказать. Что угодно. Что угодно, лишь бы разбить эту тишину, лишь бы напомнить им обоим, что находится здесь, что живая, что не просто предмет их вражды.       — Мидзуки, — позвала она, и её голос прозвучал слишком громко, слишком резко в этой тишине, заставив её саму вздрогнуть. Она попыталась смягчить его, добавив теплоты, добавив той самой интонации, с которой она обращалась к нему всегда. Когда они были вдвоём, когда всё было просто. — Всё очень вкусно. Правда. Тыква просто... просто невероятная. Я никогда не ела такой тыквы нигде, никогда. Она сладкая и нежная, и корочка такая хрустящая, что хочется есть её бесконечно. Как тебе удаётся так её готовить? Ты должен мне рассказать свой секрет, может быть, я тоже когда-нибудь научусь. Я скучала по твоей готовке, знаешь? Там, в Идзумо, еда была... другой. Не такой. Не такой живой. Она была красивой, как всё в Идзумо, но... бездушной. Как будто её готовили не для того, чтобы накормить, а для того, чтобы выставить напоказ.       Мидзуки медленно, словно нехотя, перевёл взгляд от окна к ней. Это движение было таким медленным, таким осторожным, будто он боялся, что если повернётся слишком резко, что-то сломается: в нём самом, в ней, в воздухе между ними. Его глаза на мгновение потеплели, и она увидела в них отблеск прежнего Мидзуки, того, кто всегда улыбался ей и говорил тёплые слова. Того, кто был её другом, её семьёй, её опорой.       — Спасибо, госпожа Нанами, — ответил он, и его голос прозвучал мягче, чем за весь вечер. Почти как раньше. Почти. — Я рад, что тебе нравится. Тыква... я добавил в неё немного мёда. Совсем чуть-чуть, ровно столько, чтобы подчеркнуть её природную сладость, но не перебить её. И кунжутное масло, оно даёт этот аромат. Это старый рецепт. Очень старый. Ещё с тех времён, когда в храме был настоящий повар. Я тогда только учился, смотрел, как он работает, запоминал каждое движение. Он говорил, что еда должна быть не просто вкусной она должна быть... утешением. — Он замолчал на мгновение, и его взгляд снова стал отстранённым, уходящим куда-то в прошлое, в те времена, которые он помнил. — Я... я не знал, что ты любишь, когда ты только появилась здесь. Но я учился. Я запоминал. Я смотрел, как ты ешь, что ты хвалишь, что оставляешь на тарелке. И теперь... теперь я знаю. Что тебе нравится, что тебе не нравится.       — Я знаю, — сказала она тихо, и её голос дрогнул от нахлынувших чувств. — Я знаю, что ты всегда заботишься обо мне. Я это очень ценю. Правда. Ты даже не представляешь, как я это ценю. Ты... ты стал мне как семья. Как старший брат, которого у меня никогда не было. И я... я очень рада, что вернулась. Что я снова здесь. С тобой. В нашем храме.       Она хотела добавить что-то ещё. Что-то, что разрядило бы обстановку, что-то, что заставило бы Мидзуки улыбнуться по-настоящему, а Томоэ хотя бы посмотреть в её сторону, на мгновение оторваться от своих потолочных балок. Но прежде чем она успела придумать, что сказать, он вдруг хмыкнул. Негромко, но достаточно отчётливо.       — Какая трогательная сцена, — произнёс Томоэ, и в его голосе прозвучала ядовитая насмешка. Он даже не потрудился опустить взгляд с потолка, так и продолжал изучать балки, словно они были интереснее всего происходящего за столом. — Прямо семейная идиллия. Ещё немного и вы начнёте обниматься. Или, может, уже начали? Я не заметил? Отвернулся на минутку и пропустил самое интересное. Блять, какая трогательная забота. Прямо до слёз.       Нанами почувствовала, как краска заливает её щёки — не от смущения, а от раздражения, которое начало закипать где-то глубоко внутри, поднимаясь, как лава в жерле вулкана. Он не имел права. Не имел права говорить так о Мидзуки. Не имел права превращать её искренние слова в повод для насмешки. Не имел права вести себя так, словно всё, что здесь происходит, было каким-то фарсом, устроенным для его развлечения.       — Томоэ, — начала Нанами, и её голос зазвенел от едва сдерживаемого гнева, но Мидзуки её опередил. Он поднял руку, всего на мгновение, один короткий, почти незаметный жест, и она замолчала, потому что в этом жесте было что-то, что редко видела у него. Достоинство. Спокойная, уверенная сила. Он не собирался позволять Томоэ себя провоцировать. Он был выше этого.       — Я забочусь о госпоже Нанами, — произнёс Мидзуки спокойно, не поднимая глаз. Его голос прозвучал ровно. — Я делаю это с тех пор, как она появилась в этом храме. С первого дня. И я буду делать это и дальше. Независимо от того, кто ещё здесь живёт. Это мой долг. Моя обязанность. И моя честь.       Томоэ наконец опустил взгляд с потолка. Медленно, очень медленно, словно делал огромное одолжение, словно каждое движение давалось ему с огромным трудом, он повернул голову и посмотрел на Мидзуки. Его фиолетовые глаза были холодными, в них не было ни гнева, ни раздражения, ни чего-либо, что можно было бы назвать эмоцией. Только лёгкое, почти неуловимое презрение, которое он даже не пытался скрыть.       — Ну-ну, — протянул он, растягивая слова так, словно пробовал их на вкус, будто каждое из них было кусочком чего-то горького и противного. — Заботься. Кто ж тебе мешает. У тебя, я смотрю, талант. Прямо не дух, а нянька. Идеальная нянька для маленькой богини, которая, видимо, сама о себе позаботиться не может. Интересно, что бы ты делал, если бы она не появилась? Так и сидел бы здесь, сто лет, двести, триста, готовил еду для пустого места?       Мидзуки наконец поднял голову и посмотрел прямо на Томоэ. В его светлых глазах сейчас не было ничего, кроме ледяного спокойствия, которое бывает только у тех, кто давно перестал чего-либо бояться. Кто прошёл через слишком многое, чтобы его могли задеть слова какого-то кицунэ, пусть даже этот кицунэ когда-то был правой рукой Короля Демонов.       — Кто-то же должен о ней заботиться, — сказал он. — Кто-то должен думать о ней. О её комфорте. О её здоровье. О её душевном покое. Кто-то должен быть рядом, когда она устала, когда ей страшно, когда она не знает, что делать дальше. И если не ты, тогда это буду делать я. Собственно, я это и делаю. Прямо сейчас. И не жалуюсь.       Томоэ замер. Его хвост, который до этого лениво покачивался из стороны в сторону, остановился — замер в воздухе, как у хищника, который почуял опасность. Уши чуть прижались к голове, а в фиолетовых глазах мелькнуло раздражение, которое он пытался скрыть.       — Ты на что намекаешь, змея? — спросил Томоэ, и его голос прозвучал низко, с опасной хрипотцой.       — Я не намекаю, — ответил Мидзуки всё так же спокойно. Его голос не дрогнул, его лицо осталось непроницаемым, и только пальцы, сложенные на коленях, сжались чуть сильнее. — Я констатирую факт. Пока ты сидишь здесь, уставившись в потолок, и отпускаешь свои шуточки, я делаю то, что должен делать. Я не жалуюсь. Я не прошу благодарности. Я просто делаю. Потому что ей это нужно.       Томоэ усмехнулся — холодно, опасно. Его губы изогнулись в усмешке, которая не предвещала ничего хорошего.       — Это я её муж, если ты забыл, — сказал он, и его голос прозвучал жёстко. — Я. Не ты. Ты дух. Слуга. Ты привязан к этому храму. Ты должен за ней убирать, готовить ей еду, подавать чай. Это твоя работа. Твоя обязанность. Но не забывай, кто я. Не тебе учить меня, как с ней обращаться.       — Я помню, кто ты, — произнёс Мидзуки, и теперь в его голосе, в самом его тоне, появилось что-то новое, что-то, от чего у Нанами по спине пробежал холодок. Это была не ненависть. Не презрение. Это была... память. — Я помню, что ты её муж. Я помню всё. Вопрос в другом: а ты помнишь?       Тишина, которая наступила после этих слов, была оглушительной. Такой тишины Нанами никогда не слышала в этом храме — она была густой, плотной, почти осязаемой, как вода, в которую погружаешься с головой и не можешь всплыть. Она сидела, сжимая палочки так сильно, что побелели костяшки пальцев, и переводила взгляд с одного на другого. Мидзуки смотрел на Томоэ с спокойствием, которое было страшнее любой ярости. Томоэ смотрел на Мидзуки с холодной, презрительной усмешкой, которая могла означать что угодно. А она сидела между ними — между двух огней, между двух миров, между двух... существ, которые ненавидели друг друга и не могли этого скрыть.       Она чувствовала, как внутри неё что-то закипает. Что-то похожее на отчаяние. На бессилие. На боль. Они не слышали её. Они были так заняты своей враждой, так поглощены своим противостоянием, что она стала просто зрителем. Невидимкой. Словно её здесь не было. Словно её чувства, её желания, её боль ничего не значили.       — Хватит! — её голос прозвенел в тишине, как разбитое стекло, и этот звук эхом разнёсся по комнате. Она резко поднялась из-за стола, и её палочки со стуком упали на татами. — Хватит! Вы оба! Я не хочу этого! Я не хочу, чтобы вы ссорились! Я не хочу быть между вами, как пешка, которую вы перебрасываете друг другу! Я просто... я просто хочу, чтобы всё было нормально! Чтобы мы могли... — она запнулась, чувствуя, как к горлу подступают слёзы, и замолчала, потому что боялась, что если скажет ещё хоть слово, то просто расплачется прямо здесь, перед ними.       Мидзуки смотрел на неё с выражением, в котором смешались вина и боль, и его пальцы, наконец, разжались. Томоэ смотрел на неё с выражением, которое она не могла понять — не насмешка, не холод, а что-то другое, что-то, похожее на... удивление? Он явно не ожидал, что она закричит.       — Я пойду спать, — сказала она наконец, и её голос прозвучал глухо, устало, словно из неё выкачали все силы. — Ужин был очень вкусным, Мидзуки. Спасибо. Я... я правда ценю это. Спокойной ночи.       Нанами развернулась и вышла из комнаты, не оглядываясь. Ей хотелось плакать, но она сдержалась, по крайней мере, до тех пор, пока не добралась до своей комнаты. Там, в темноте, на своём старом футоне, который пах сушёными травами и временем, девушка наконец позволила себе заплакать — тихо, беззвучно, уткнувшись лицом в подушку. Она плакала не от боли и не от страха. А от бессилия. От того, что ничего не могла изменить. От того, что два самых близких по сути ей существа ненавидели друг друга, а она была всего лишь пешкой в их войне.