American idiot

***

Неизведанным решением Иисуса было — сбежать из города. Убраться подальше от всех воспоминаний, связанных с ним. Не метафорически, не в фантазиях — а по-настоящему. Физически. До него наконец дошло, что можно убежать от своих проблем ногами, а не прятаться от них в искусственных мирах, созданных будто бы по чужому лекалу. Ночью кто-то — а может, он сам, просто другим голосом, — подсказал ему: — Действуй! Убегай и решай свои проблемы так! «Убежать — это будет глоток воздуха, — думал он, запихивая вещи в сумку. — Толчок на продвижение. И самое главное — я сам избавлюсь от людей-лжецов, которые меня окружают». Люди и правда лгали ему. Может, все были такими в этом городке — кто знает? Но Иисус устал. Устал слушать сплетни за спиной, оскорбления в лицо, бесконечное «ты полнейшее ничтожество» и «ты никогда ничего не добьёшься». Он даже не мог мечтать «американскими мечтами», получая «ужаснейшее образование» в своём штате. Мечты здесь были не в ходу. Здесь в ходу было выживание — медленное, вязкое, без проблесков.

***

Иисус был настолько взбудоражен, что привёл свою комнату в полнейший беспорядок, лишь бы найти сумку. В итоге она выпала сама — с верхней полки шкафа, когда он рванул дверцу слишком сильно. Не было сил даже передохнуть. В голове стучало только одно: «Уходи! Быстрее, быстрее!» Он полностью опустошил шкаф, обнаружив там старые футболки и джинсы, и недолго думая бросил их на кровать. Вещей оказалось не так много: несколько футболок, две пары джинсов, ремни, поблёскивающие пряжками в тусклом утреннем свете, старые баллончики и скетчбуки, которые он почему-то решил забрать, хотя все они были давно закончены. Вещи заняли только дно сумки. Немного покопавшись в столе, он вытащил маленькую коробку — но не донёс её до кровати. Пальцы расцепились сами собой, и коробка с грохотом упала, рассыпав содержимое по полу. Кольца. Цепи с ключами. Замочки и всякая мелочь, которую он собирал годами непонятно зачем. Иисус принялся подбирать их, бегая глазами по выпавшему, стараясь ничего не потерять из виду. — Куда собрался в такую рань? Он обернулся. На пороге комнаты стояла мать. Руки скрещены на груди, взгляд — тяжёлый, недовольный, — скользил по разгромленной комнате. Иисус не ответил. Он продолжал ползать на коленях, собирая кольца, закатившиеся под тумбочку рядом с кроватью. — Мне повторить? Не испытывай мое терпение! Она впилась в него глазами, пока он застёгивал сумку — та с трудом закрывалась, потому что сверху лежали джинсовка и кожаная куртка. Наконец молния поддалась, и он опёрся на кровать, вскидывая сумку на плечо. — Я ухожу, — спокойно сказал он, глядя прямо в её глаза. — Джонни, для чего ты собрал все вещи?! — Я ухожу навсегда. Он сказал это твёрдо и достаточно громко, чтобы видеть, как меняется её лицо. — Ты совсем спятил? Ты не двух слов связать нормально — и собираешься жить отдельно?! Она пыталась чуть ли не испепелить его взглядом, а увидев ухмылку на его лице, и вовсе перешла на ор: — Ах, да, наверное, ты пойдёшь к своему папаше! А зачем тогда собираешь свои монатки? Думаешь, не купит новых? Тогда устроишься на работу — или о чём ты там мечтал? Как станешь известным и будешь ни в чём себе не отказывать?! Иисус закатил глаза и улыбнулся. Только вот причин веселиться не было. Его родная мать даже не знала, чем он хочет заниматься. Не знала, что ему нужна помощь. Она вообще ничего о нём не знала. «А я устал от твоего вранья про него и бесконечного ора о нём, — подумал он. — Может, он не такой уж и плохой, как ты говоришь? Может, это всё из-за многочисленных «отцов», которые воспитывают меня, избивая и унижая? Так, может, это ты, мама, перестала любить меня и обращать на меня внимание, гоняясь в поисках «любящего мужа», а не глупого «художника-мудака»? Или опять скажешь, что у такого, как я, не может быть проблем?» Он задумался ненадолго — и понял, что незачем тратить слова. За всё это время ничего не изменилось без них. Не изменится и с ними. — Сын неудачника... нет, ты просто его копия. Такой же — мечтал быть художником, будто подросток наивный, а стал мудаком. И ты — с вечными мечтами. Так вот знай: твои мечты никому не нужны. Будешь максимум под забором деньги клянчить, если не сопьёшься. А потом — всё я. Я это выродила и воспитала... Иисус двинулся к двери. Все эти реплики уже были записаны в его памяти — он мог бы воспроизвести их с любой интонацией, с любой паузой. И хотелось поскорее от них избавиться. От чувств, которые связывали его с этим домом и его обитателями. Подальше от всего этого. Он поправил сумку на плече и шагнул к выходу. — Стой нормально, пока я с тобой разговариваю! Проход был заблокирован — она стояла на пути. Иисус попытался протиснуться мимо и получил звучную пощёчину, которая пришлась прямо рядом с глазом. Он успел перехватить её руку — но только одну. Второй она снова ударила, и глаз заслезился, будто от мыла. — Отпусти! Он пытался вырваться, но она крепко вцепилась ему в волосы и продолжала бить — по лицу, по плечам, куда попадала. Наконец ему удалось проскользнуть под её рукой и быстро сбежать вниз по лестнице.

***

Иисус сел в машину. Сердце колотилось метрономом — то ли от страха, что он слабо умеет водить, то ли от возгласов, доносящихся из дома. Мать звала Брэда — наверное, чтобы тот «разобрался» с ним. Она выбежала из дома с криками, как только он об этом подумал. Забарабанила по капоту, по стёклам, выкрикивая оскорбления. Брэд вышел следом, покачиваясь, и неспешно побрёл к машине. — Блять! — Иисус судорожно шарил по карманам джинсовки в поисках ключей, отгоняя мысль, что мог выронить их в траве, пока бежал. Ключи нашлись. Двигатель завёлся. Он дал задний ход. Мать продолжала кричать — что-то вроде «конченый и больной идиот, который перестал принимать таблетки». Брэд выкрикивал оскорбления: «Сын Черта» и «Идиотский выродок». Иисусу вдруг стало всё равно. Последнее, что он услышал, было брошенное матерью «грёбаный придурок...» — слово, которое должно было задеть, но он отмёл неуверенное чувство обиды и наконец поехал, провожая взглядом деревья, освещённые утренним восходом. Ему не было стыдно. Не было грустно. Он покинул место, которое называлось «домом» только формально, — и он уже знал, к чему приводит попытка остаться. Постоянно одно и то же: он загоняет себя в рамки, лишая возможности что-то поменять. Но не сейчас. Сейчас он в пути к новому дому — гораздо дальше от «света мазохистов», который прожёг его, казалось, насквозь. Следовало бы от этого избавиться. Когда-то он услышал, что «дом там, где сердце». Но Джинглтаун определённо не роднился с ним — от него он ничего не чувствовал. Только пустоту. С этим местом его связывали рождение и учёба, но, кажется, ничего из этого никогда не происходило по-настоящему. Да и сам он вряд ли существовал, раз мог смешаться с толпой таких же подростков и исчезнуть, не оставив следа. Если он уедет — сможет ли его сердце поселиться в другом месте? От этих мыслей у Иисуса заболела голова. Захотелось забыть всё, что происходило, — и одновременно зафиксировать каждую деталь. — Нет, — сказал он вслух. — Пожалуй, я слишком много думал об этом. Но почему тогда продолжаю? Нет. Обратного пути не будет. Я еду в «новую жизнь». Он сам фыркнул от этих слов — настолько банально они прозвучали. Но в то же время именно эта банальность останавливала его от решения развернуться. Он прибавил громкости на плеере и лишь сильнее обхватил руль.

What's your departure?

Is it departure?

Are you leaving

Home?

Дорога уходила вперёд — серая лента, убегающая к горизонту. В зеркале заднего вида Джинглтаун становился всё меньше, съёживался до размеров точки, а потом и вовсе исчез. Иисус не оглядывался. Он смотрел только вперёд — туда, где не было ещё ни одного воспоминания.