С днём рождения, Гарри!

Гарри проснулся от того, что солнечный луч упал ему прямо на лицо. Он поморщился, попытался отвернуться, но не смог — на его плече кто-то лежал. Кто-то тёплый, пахнущий лавандой и чем-то родным. Он открыл глаза. Гермиона спала, свернувшись калачиком под его боком. Её волосы разметались по подушке и щекотали ему шею, а ладонь покоилась на его груди — прямо над сердцем. Одеяло сползло, открывая её плечо и тонкую бретельку пижамы, которую она успела натянуть перед сном. Гарри замер. Вчерашняя ночь нахлынула на него целиком: полночь, свеча, скрипучая кровать, стол, её тихие стоны и его собственное прерывистое дыхание. Он сглотнул и почувствовал, как краснеет. Это действительно случилось. Она действительно здесь. — Доброе утро, именинник, — пробормотала Гермиона, не открывая глаз. Её губы тронула сонная улыбка. — Ты не спишь? — Уже минуты две. Просто не хотела тебя будить. Ты так мило дышал. — Я не дышу мило. — Ещё как, — она наконец открыла глаза — карие, с золотыми искрами в утреннем свете. — С днём рождения, Гарри. — Спасибо. Ты уже говорила. — И скажу ещё много раз. Привыкай. Она приподнялась на локте и поцеловала его — легко, невесомо, но Гарри почувствовал, как внутри разливается тепло. Он хотел было ответить на поцелуй более основательно, но в этот момент снизу раздался голос тёти Петуньи: — Мальчик! И его… гостья! Завтрак через десять минут! Не заставляйте нас ждать! Они переглянулись. Гермиона прыснула. — Кажется, романтика откладывается. — Вечером, — пообещал Гарри. — У нас ещё будет время. — Если Дурсли нас не убьют. Они быстро оделись — на этот раз без ширмы, просто отвернувшись друг от друга, но Гарри всё равно заметил краем глаза, как Гермиона поправляет бретельку, и снова покраснел. Через пять минут оба были готовы спускаться. — Подожди, — сказала она, когда он взялся за дверную ручку. — Дай я на тебя посмотрю. — Что? — Ничего. Просто хочу запомнить. Ты в свой день рождения, утром, со мной. Ты счастлив? — Да, — ответил он, не задумываясь. — Очень. — Тогда идём.

***

Завтрак в доме Дурслей обычно был царством чопорной тишины, нарушаемой лишь чавканьем Дадли да шелестом газеты Вернона. Но сегодня, когда Гарри и Гермиона спустились на кухню, тишины не было. — О, посмотрите-ка! — Дадли, сидевший за столом с полной тарелкой бекона, расплылся в ухмылке. — Сладкая парочка явилась! Как спалось? — Спасибо, прекрасно, — ровно ответила Гермиона, усаживаясь на своё место. Гарри сел рядом. — Да? А мне показалось, ночью было шумновато, — продолжал Дадли, не сводя с них глаз. — Вроде кровать скрипела. Или мне показалось? Гарри напрягся, но Гермиона под столом легко коснулась его колена — мол, не ведись. — Тебе показалось, — сказала она спокойно. — У страха глаза велики. Или уши. — А я и не боюсь, — осклабился Дадли. — Просто интересно, чем вы там занимались. Кровать скрипит, потом тишина, потом опять скрипит. Как будто вы… — Дадли! — резко оборвал его Вернон, опуская газету. — Ешь свой завтрак и не лезь не в своё дело! — А что? Я просто спросил! — Дадли швырнул вилку на стол. — Почему ему всё можно? Почему он сидит тут со своей девчонкой, и вы ничего не говорите? А если бы я привёл кого-то в свою комнату? — Ты бы никогда не привёл, — негромко заметил Гарри. — Потому что к тебе никто не хочет приходить. Повисла тишина. Дадли уставился на Гарри, открыв рот. Петунья застыла с чайником в руке. — Как ты смеешь, — прошипела она. — Как ты смеешь оскорблять моего сына в его собственном доме? Дадли — прекрасный мальчик, у него просто высокие стандарты! — Высокие? — переспросила Гермиона, поднимая бровь. — Или просто никто не хочет иметь дело с хамоватым, избалованным… — Довольно! — Вернон грохнул кулаком по столу так, что подпрыгнули тарелки. — Ты! — он ткнул пальцем в Гермиону. — Ты здесь гостья! И будешь вести себя как гостья! Поняла? Гермиона спокойно встретила его взгляд. — Разумеется, мистер Дурсль. Прошу прощения, если задела чьи-то чувства. Она произнесла это так ровно, так вежливо, что придраться было невозможно. Вернон побагровел, но смолчал. Петунья поджала губы и принялась разливать чай с таким видом, словно каждая капля наносила ей личное оскорбление. Дадли молчал, но его глаза говорили сами за себя. Он злился — не на шутку, по-настоящему. Гарри видел это по тому, как кузен сжимал вилку, как желваки ходили на его скулах. Он завидовал. Не просто завидовал — он кипел от зависти. — С днём рождения, кстати, — буркнул Дадли, не глядя на Гарри. — Можешь не ждать подарка. — Я и не жду, — ответил Гарри. — У тебя уже есть подарок, — пробормотал Дадли себе под нос, но достаточно громко, чтобы все услышали. — Вон он, сидит рядом. Петунья ахнула. Вернон побагровел. А Гермиона вдруг улыбнулась — широко, открыто, — и положила ладонь поверх руки Гарри на столе. — Ты совершенно прав, Дадли, — сказала она. — Я и есть его подарок. И он — мой. Так что можешь завидовать молча, это будет достойнее. Дадли вскочил со стула так резко, что тот опрокинулся. — Я сыт! — рявкнул он и вылетел из кухни. Петунья бросилась за ним следом, выкрикивая на ходу что-то о «бедном мальчике» и «бессовестных людях». Вернон остался сидеть, сжимая газету так, словно хотел разорвать её пополам. — Вы двое, — прорычал он, — сегодня держитесь подальше от моего сына. И от меня. И от миссис Дурсль. Понятно? — Понятно, — ответил Гарри. — Вот и отлично. Он встал и вышел, хлопнув дверью. Гарри и Гермиона остались в кухне вдвоём. На столе стыли нетронутые тосты. — Я, кажется, перегнула палку, — тихо сказала Гермиона. — Ни капли, — ответил Гарри. — Ты была великолепна. — Правда? — Правда. — Он взял её руку и поцеловал костяшки пальцев. — Ты — лучшее, что случалось со мной в день рождения. И не только.

***

После завтрака они поднялись наверх, в комнату Гарри. Дурсли разбрелись по своим углам: Петунья хлопотала на кухне, Вернон ушёл в гараж, Дадли заперся в своей комнате и врубил телевизор на полную громкость. — У нас есть несколько часов, — сказала Гермиона, закрывая дверь. — Мой поезд в семь вечера. — Так скоро? — Гарри почувствовал, как что-то сжимается в груди. — Я думал, ты пробудешь дольше. — Родители возвращаются завтра утром. Я должна быть дома. — Она подошла к нему и обняла. — Но у нас ещё целый день. — Чем хочешь заняться? — Для начала, — она чуть отстранилась и посмотрела на него с лукавой улыбкой, — хочу подарить тебе настоящий подарок. Не только себя. Вот. Она достала из чемодана небольшой свёрток, перевязанный ленточкой, и протянула Гарри. Он развернул и обнаружил внутри альбом — магические фотографии, собранные за все семь лет в Хогвартсе. Они с Роном, они с Хагридом, они с командой по квиддичу, они втроём у камина в гриффиндорской гостиной… И на последней странице — та самая фотография, которую он никогда не видел: они с Гермионой сидят на берегу озера, она положила голову ему на плечо, а он смотрит на неё и улыбается. — Откуда это? — прошептал он. — Колин сделал, — ответила она. — На пятом курсе. Я хотела подарить раньше, но всё ждала подходящего момента. — Это… это потрясающе, — он поднял на неё глаза. — Спасибо. — Тебе нравится? — Очень. — Он отложил альбом, обнял её и поцеловал. Поцелуй становился глубже, и руки сами собой скользнули на её талию, притягивая ближе. — Гарри, — прошептала она, отрываясь от его губ, — у нас ещё час. Может, повторим вчерашнее? Только теперь на кровати. И не так тихо — днём Дадли всё равно слушает свой телевизор. — Я только «за», — выдохнул он. Они снова целовались, двигаясь к кровати. На этот раз одежда исчезала быстрее, руки действовали увереннее, а смех становился громче — потому что днём дом жил своей жизнью, и шанс быть услышанными был гораздо меньше. Гермиона упала на спину, увлекая его за собой, и кровать снова заскрипела, но на этот раз они даже не замерли. — Я люблю этот скрип, — прошептала она. — Он как музыка. — Ты странная, — улыбнулся Гарри, нависая над ней. — Ты тоже. Поэтому мы вместе. Он вошёл в неё — на этот раз медленнее, увереннее, зная, чего ожидать. Она обхватила его ногами, и они задвигались в унисон, целуясь и шепча что-то неразборчивое. На этот раз он не останавливался — тело помнило вчерашний урок, и контроль давался легче. — Так лучше, — прошептала она. — Гораздо лучше. — Да… Они уже приближались к финалу, когда за дверью раздался грохот шагов, и голос Вернона проревел: — Поттер! Немедленно спускайся! Мне нужна помощь в гараже! Гарри замер. Гермиона замерла под ним. Они встретились взглядами — её глаза были расширены, щёки раскраснелись, а губы приоткрыты. — Сейчас? — прошептала она. — Чёрт, — выдохнул он. — Поттер! Ты меня слышишь? — снова прогремел Вернон. — Живо! Гарри закрыл глаза, сделал глубокий вдох и вышел из неё — в самый неподходящий, самый жестокий момент. Оба были на грани, и разрыв ощущался почти физически больно. — Я сейчас, — крикнул он в сторону двери, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Уже иду! — Жду две минуты! — рявкнул Вернон, и его шаги загремели вниз по лестнице. Гарри посмотрел на Гермиону. Она лежала на кровати, всё ещё тяжело дыша, и кусала губу — то ли от досады, то ли от смеха. — Прости, — сказал он. — Я… — Иди, — она улыбнулась, хотя глаза её выдавали разочарование. — Помоги ему. А то он дверь вынесет. — Мы закончим, — пообещал он, натягивая джинсы. — Вечером. — У меня поезд в семь. — Значит, до семи. Он наклонился, поцеловал её в лоб и выбежал из комнаты. Гермиона осталась лежать, глядя в потолок. Она слышала, как внизу Вернон что-то рявкает, а Гарри отвечает сдержанно, как они выходят в гараж, как хлопает дверь. Потом всё стихло. Она закрыла глаза и тихо застонала. — Ну почему именно сейчас? --- Следующие несколько часов прошли в каком-то лихорадочном темпе. Вернон заставил Гарри разбирать старые коробки в гараже, перетаскивать какие-то ящики, чистить инструменты. Петунья затеяла генеральную уборку и попросила Гермиону — ледяным тоном, не терпящим возражений — помочь с сервировкой стола к обеду. Дадли шатался по дому с мрачным видом, бросая на Гермиону завистливые взгляды, но молча. За обедом все четверо Дурслей сидели с каменными лицами. Гарри и Гермиона переглядывались через стол, и каждый такой взгляд говорил больше любых слов. «Я скучаю». «Я жду». «Я люблю тебя». Они так и не смогли остаться наедине. После обеда Петунья объявила, что Гермионе пора собирать вещи — «чтобы не опоздать на поезд». Гарри попытался улизнуть вместе с ней наверх, но Вернон преградил ему путь: — А ты куда? У нас ещё коробки не разобраны. — Я помогу ей собраться. — Она сама справится. А ты будешь работать. Я тебя не для того кормил, чтобы ты бездельничал! Пришлось подчиниться. Гарри таскал коробки, слушая, как наверху Гермиона ходит по комнате, как скрипит кровать, как закрывается молния чемодана. Каждый звук отдавался в нём тоской. Неужели это всё? Она уедет — и что тогда? В шесть часов вечера такси остановилось у дома. Гермиона спустилась по лестнице с чемоданом в руке, одетая в то самое голубое платье, в котором приехала. Гарри стоял в прихожей, и сердце его колотилось где-то в горле. — Ну, мне пора, — сказала она, обращаясь к Дурслям, столпившимся в гостиной. — Спасибо за гостеприимство. — Не за что, — процедила Петунья. — Надеюсь, больше не увидимся, — буркнул Вернон. Дадли ничего не сказал. Он просто стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на них с такой злобной завистью, что Гарри почти испугался. — Я провожу, — сказал он и взял чемодан. Они вышли на крыльцо. Вечернее солнце золотило газоны Тисовой улицы, и где-то вдалеке лаяла собака. Водитель такси загружал чемодан в багажник. — Ну вот, — сказала Гермиона, поворачиваясь к Гарри. — Пора. — Да, — он не знал, что ещё сказать. Слова застревали в горле. — Ты… это был хороший день рождения? — Лучший, — ответил он. — Правда. Она улыбнулась — мягко, чуть грустно. — Я рада. — Спасибо. За всё. — Не за что. — Она помолчала, потом добавила: — Спишемся. Встретимся в Косом переулке перед школой. Осталось-то всего ничего. — Да, три недели. — Вот видишь. Они быстро пролетят. Водитель посигналил. — Мне пора, — сказала Гермиона и быстро, пока никто из Дурслей не смотрел, поцеловала его в щёку — коротко, но тепло. — С днём рождения, Гарри. — Спасибо. Она села в машину, и такси тронулось. Гарри стоял на крыльце, глядя вслед, пока жёлтое пятно не скрылось за поворотом. Потом он вернулся в дом, где пахло остывшим ужином, поднялся в свою комнату и сел на скрипучую кровать. В комнате пахло ею. Он взял с тумбочки альбом — тот самый, с фотографией на последней странице, — и долго смотрел, как они вдвоём сидят у озера, как она кладёт голову ему на плечо, как он смотрит на неё и улыбается. Снизу донёсся голос Вернона: — Поттер! Иди сюда, у нас ещё три коробки! Гарри вздохнул, спрятал альбом под подушку и пошёл вниз. Этот день рождения был лучшим в его жизни. И самым странным. Три недели до Косого переулка вдруг показались ему вечностью.