С днём рождения, Гарри!

Утро после отъезда Гермионы выдалось серым и душным. Гарри проснулся поздно — сказалась бессонная ночь и вчерашняя беготня с коробками. Он машинально повернул голову на соседнюю подушку, ожидая увидеть разметавшиеся каштановые волосы, услышать сонное «доброе утро», почувствовать тепло чужого тела. Подушка была пуста. На ней ещё осталась едва заметная вмятина, и Гарри накрыл её ладонью, словно пытаясь удержать ускользающее тепло. В комнате пахло пылью и старой мебелью, и лишь где-то в изголовье ещё витал слабый, почти исчезнувший аромат лаванды. Он полежал так несколько минут, глядя в потолок и прислушиваясь к звукам просыпающегося дома. Где-то внизу хлопнула дверь ванной, зашумела вода, послышался тяжёлый топот Дадли. Потом всё стихло. Гарри заставил себя встать. За завтраком его встретили по-разному. Вернон уткнулся в газету и ни слова не сказал — что было лучшим из возможных вариантов. Петунья поджала губы и поставила перед ним тарелку с овсянкой так, словно делала величайшее одолжение. А Дадли… — О, смотрите-ка, жених проснулся! — провозгласил он, едва Гарри переступил порог кухни. — Где твоя невеста, Поттер? Сбежала? Не выдержала твоей рожи? Гарри промолчал и сел за стол. Он знал: если не отвечать, Дадли выдохнется быстрее. — Я так и думал, — продолжал кузен, жуя тост. — Такие девушки, как она, долго с такими, как ты, не задерживаются. Она, небось, уже забыла, как тебя зовут. Гарри Кто? А, тот самый, у которого кровать скрипит! Петунья чуть улыбнулась, переставляя чайник. Вернон хмыкнул из-за газеты. — Зато у меня вообще была девушка в комнате, — спокойно ответил Гарри, размешивая овсянку. — А у тебя, Дадли? Когда последний раз кто-то, кроме твоей мамы, заходил в твою спальню? Дадли поперхнулся. Петунья ахнула. — Как ты смеешь! — начала она, но Гарри уже поднялся из-за стола. — Спасибо за завтрак, тётя Петунья. Я наверх. Он вышел из кухни, чувствуя на спине три прожигающих взгляда. Дадли что-то кричал вслед, но слов уже было не разобрать. Гарри поднялся в свою комнату, закрыл дверь и сел на кровать. Та скрипнула привычно и жалобно, и он невольно улыбнулся, вспомнив, как Гермиона шептала: «Тише ты» — обращаясь не к нему, а к кровати, словно та была живым существом. Он открыл ящик стола, достал пергамент и перо и начал писать.

***

Дорогая Гермиона, ты уехала только вчера, а кажется, прошла неделя. Дадли сегодня с утра пытался острить, но у него плохо получается. Я ответил один раз, и он заткнулся. Думаю, теперь затаит обиду на пару дней. Как добралась? Как родители? Как конференция? Я в порядке. Дядя Вернон заставил меня разобрать оставшиеся коробки в гараже, так что теперь у меня болят руки. Но это ерунда. Спасибо ещё раз за альбом. Я вчера рассматривал его весь вечер. Та фотография, где мы у озера, теперь моя любимая. Колин был хорошим фотографом. Напиши, когда у тебя будет время. Или не жди времени, просто напиши. Гарри. P.S. Кровать скрипит без тебя так же громко. Только теперь никто не говорит ей «тише».

***

Он перечитал написанное, подумал, не слишком ли это, но потом решил, что ничего такого. Они были близки. Они делили постель. Они имели право на такие слова. Он отправил письмо с Буклей, когда стемнело, чтобы не привлекать внимания соседей. Сова ухнула и вылетела в окно, растворившись в летнем небе. Гарри долго смотрел ей вслед, а потом лёг в кровать и стал ждать ответа.

***

Ответ пришёл на следующий день. Букля влетела в окно ранним утром, бросила на подушку конверт и уселась на спинку стула, ожидая угощения. Гарри схватил письмо и развернул. Дорогой Гарри, я добралась отлично, спасибо. Родители встретили меня на вокзале, расспрашивали о поездке. Я рассказала, что Дурсли — очень милые люди. Кажется, мама поверила. Папа — не уверена. Дадли — это безнадёжно. Но ты молодец, что ответил. Иногда им нужно давать отпор, иначе они садятся на шею. Фотография и правда чудесная. Я помню тот день. Ты тогда только что выиграл матч с Когтевраном, и мы пошли к озеру праздновать. Ты был такой счастливый. Я смотрела на тебя и думала… ну, неважно, о чём я думала. Теперь это уже не секрет. Я тоже скучаю по кровати. По её скрипу. И по тому, кто на ней спит. У меня идея: давай встретимся в Косом переулке за неделю до школы? Купим учебники, мантии, всё, что нужно. И просто погуляем. Без Дурслей, без никого. Только мы. Что скажешь? Гермиона. P.S. Если ты ещё раз заставишь Буклю лететь в такую жару, я лично прослежу, чтобы она получила двойную порцию совиного печенья. Бедная птица.

***

Гарри перечитал письмо трижды. В груди разливалось тепло. «Я тоже скучаю по кровати. По её скрипу. И по тому, кто на ней спит». Он улыбнулся, как дурак, и тут же схватился за перо. Гермиона, встретиться в Косом переулке — лучшая идея, которую я слышал за последние три недели (не считая той, где ты предложила подарить мне себя на день рождения). Я согласен. Когда? Назначай дату и время. Я буду. Букля получит печенье. Обещаю. Гарри.

***

Дни потянулись медленно, как патока. Гарри помогал Дурслям по дому, выслушивал насмешки Дадли (которые со временем стали повторяться и утратили остроту), отвечал на редкие письма Рона и считал дни до встречи. С Роном было сложнее. Он прислал уже два письма, в которых бодро расспрашивал о каникулах, жаловался на близнецов и звал в Нору «на недельку, пока не началась школа». Гарри отвечал уклончиво: «Пока не могу, Дурсли нагрузили работой», «Может, в конце августа», «Да, день рождения прошёл нормально, ничего особенного». Он не врал прямо, но и не говорил всей правды. Что он мог написать? «Знаешь, Рон, пока ты кормил садовых гномов, мы с Гермионой спали в одной кровати, и это было лучшее, что случалось со мной в жизни»? Нет, такое не доверишь пергаменту. Такое надо говорить лично. И то — непонятно, как Рон отреагирует. Гарри решил, что эта тема подождёт до встречи в Косом переулке. А пока — туманные формулировки и неопределённые обещания. Гермиона писала ему через день. Их письма были короткими — на длинные послания не хватало ни времени, ни терпения. Они обменивались новостями, планами на учебный год, списками книг. Но между строк всегда сквозило что-то большее: намёки, воспоминания, обещания. «Помнишь стол?» — писала она в одном письме. «Я помню всё», — отвечал он. «Тогда до встречи. И, Гарри… не забудь, что мы договорились о тишине. В Косом переулке тоже бывают Дурсли». Он смеялся, читая это, и прятал письма под половицу — туда, где раньше хранил старые носки. Ночами было хуже всего. Днём он держался: работа, письма, короткие стычки с Дадли — всё это отвлекало. Но когда дом затихал, и только храп Вернона нарушал тишину, Гарри оставался наедине с воспоминаниями. Он лежал в темноте, глядя в потолок, и прокручивал в голове каждую секунду той ночи. Вот она стоит перед ним в лунном свете, с распущенными волосами. Вот её пальцы расстёгивают пуговицы его рубашки. Вот она направляет его руку, показывая, как ей нужно. Её дыхание становится чаще, бёдра приподнимаются навстречу, а потом — та самая секунда, когда она выгибается и застывает, кусая губу, чтобы не застонать. Он закрывал глаза и давал волю воображению. Вспоминал её запах — лаванда и что-то ещё, цветочное. Её вкус — мята и чай. Её кожу — гладкую, горячую, с мурашками под его ладонями. Её голос — шёпотом, срывающимся на всхлипы: «Вот так… да… Гарри…» Его рука сама скользила под одеяло. Он представлял, что это она касается его, что они снова на столе, или на кровати, или где угодно — только бы вместе. Он старался не шуметь, но один раз кровать всё же скрипнула, и он замер, прислушиваясь: не проснулся ли кто. Но в доме было тихо. Только его собственное прерывистое дыхание и стук сердца. После, когда напряжение отпускало, он лежал и чувствовал, как на смену жгучей нежности приходит грусть. Он скучал по ней. Не только по её телу — по ней самой. По тому, как она смеялась над Дадли. Как сидела на подоконнике, читая книгу. Как поправляла волосы, когда думала, что он не смотрит. Он засыпал с её именем на губах и просыпался с мыслью, что до встречи осталось на один день меньше. Прошла неделя. Потом вторая. Дадли нашёл себе новое развлечение — дразнить Гарри тем, что Гермиона «нашла себе нормального парня» и «уже забыла, как выглядит его шрам». Гарри не отвечал, и это бесило кузена ещё больше. Однажды за ужином Дадли довёл себя до того, что Петунья велела ему замолчать, а Вернон пригрозил оставить без карманных денег. Это была маленькая победа. Письма Рона становились всё настойчивее. «Слушай, ты какой-то странный в последнее время. У тебя всё нормально? Может, всё-таки приедешь? Мама спрашивает, будет ли Гермиона? Она ей тоже написала, но Гермиона ответила как-то туманно. Вы что, поссорились?» Гарри ответил: «Не ссорились. Просто планы. Увидимся в Косом переулке 25-го, хорошо? Гермиона тоже будет». Это было рискованно — Рон мог насторожиться, — но другого выхода не было. Рано или поздно придётся рассказать. Наконец, 20 августа пришло письмо от Гермионы, которого он ждал больше всего. Дорогой Гарри, 25-го, в 11 утра, у входа в «Флориш и Блоттс». Я уже договорилась с родителями: они отвезут меня в Лондон утром и заберут вечером. У нас будет целый день. Я составила список покупок. Он длинный. Очень длинный. Но, думаю, мы справимся. И, может быть, найдём время на что-то ещё. Что-то, чего в списке нет, но что мне очень хочется. Я скучаю, Гарри. По кровати. По столу. По тебе. Гермиона. P.S. Пожалуйста, надень ту рубашку, которую я заштопала. Она тебе идёт. Гарри отложил письмо, чувствуя, как внутри всё сжимается от нетерпения. Пять денй. Ещёпять дней, и он увидит её. Он дотронется до неё. Он скажет ей — может быть, даже скажет — то, что вертелось на языке с той самой ночи, но так и не было произнесено. А пока пять ночей, воспоминаний, воображения и тихих стонов в подушку.