Не рычи

Пальцы дрожащие в кожу бёдер, мурашками покрытых, впиваются, ногти короткие вверх-вниз проводят, сначала полукольца, а затем маленькие царапинки на коже нежной оставляют. Бьянки хмурится сильно-сильно, ладонью по бедру своему хлопает легонько и за сигаретой тянется привычно. В «пятёрке» ближайшей за две минуты до закрытия самую яркую и красивенькую пачку ухватила, на марку не смотрит никогда — непривередливая. Кудри золотистые за ушки заправляет, сигарету тонкую губами сухими обхватывает плотно, колёсико зажигалки почти сдохшей прокручивает и вдыхает наконец спокойно. Вместо сигареты губы чужие обхватить хочет, рёбра проступающие, руки тонкие, ключицы торчащие. Вместо того, чтобы дым вдыхать — вдыхать ваниль кедровую, цветы белые и пачули пряные с шеи чужой. Вместо того, чтобы капсулу арбузную зубами острыми лопать — зубы острые на линии челюсти четкой смыкать. Фильтр сладкий-сладкий, химозный, ядрёный, на языке концентрированный, термоядерный, противный. Вспоминает, что Гома, когда её между затяжками целует, цокает показательно и морщится карикатурно. Вспоминает и улыбается довольно-довольно, хитро, предвкушающе. Телефон в лапки мягкие руки дрожащие берёт.

«Я без тебя всегда либо плачу, либо скучаю».

«Пиздец, да?»

«Ты и со мной всегда плачешь».

«Не всегда».

«С тобой ещё кончаю».

«Дурная». Бьянки хихикает нервно, смущённо, тупо, влюблённо. Носиком-кнопочкой вздёрнутым дым сигаретный вдыхает слишком сильно, глазки-пуговки голубенькие слезятся по инерции, ладони-лапки неумелые вновь на белоснежную кожу бёдер ложатся, а ноготочки-когти впиваются тут же. От колена до линии белья простого совсем, бесшовного, не вычурного, потому что Анжи полюбоваться и снять не сможет. Давит сильно, полосы розово-красные оставляет, нервничает, так со стрессом справляться привыкла. Думает об Анжеле и себя царапает. Хоть косвенно какие-то следы на себе оставить хочет, потому что от Гомы не дождёшься — аккуратная всегда, нежная, осторожная. Ни укуса, ни засоса, ни царапинки. Волчица кошку своей не считает, вот и не метит.

«Кстати, с белым конвертом тебя».

«Очередным».

«С драматично-слезливым трипом тебя». «Очередным». «Кстати, не завидуй. Добрых снов!»

«А тебе недобрых, Анжел».

«Пусть тебе моя зависть снится».

«В сон не влезет». Кошка расстроенная и разъярённая за второй сигаретой тянется, веки тонкие с капиллярами и сосудиками просвечивающимися прикрывает. Волчица дикая рычит на неё опять. Дженни «Маленького принца» только в детстве читала, мельком, с сестрой напополам одним полусонным глазом, так что она даже не знает, что должна быть в ответе за ту, которую приручила. Дженни считает, что она не маленький принц, а большая принцесса, так что коррективы свои внести право имеет. Вновь коготками вверх-вниз по коже белой-белой до крови красной-красной. На этой же крови самоотверженно клянётся, что в ответе до конца дней своих будет лишь за ту, которая её саму приручила, выдрессировала, одомашнила, по шерсти непослушной кудрям светло-русым погладила. А рычать и кусаться она отучит обязательно. Её саму ведь Анжела отучить смогла. *** Пальцы уверенные кожзам, солнцем нагретый, держат, Гома руку левую от руля отрывает ненадолго, очки ближе к переносице подтягивает, а затем на место прежнее возвращает. Бьянки, конечно, поглядывает исподлобья заворожённо. Не понимает, зачем на переднем пассажирском стекло оконное с правой стороны, если голова дурная только в левую поворачивается. Другая Дженнифер, на приличный период пасть звериную закрывшая, выдаёт вдруг насмешливо: «Только налево смотреть и умеем». «Бля, ты вернулась?» «Да, наблядовалась уже, в отличие от тебя. Красиво водит, кстати. И курит красиво. И одевается». Бьянки кончик языка шершавого прикусывает больно-больно, надеясь, что альтер эго её физические ощущения разделяет тоже. Тоже сейчас от зубов на языке злом жмурится. Тоже от недосыпа хронического давление противное в обоих висках перманентно ощущает. Тоже от пальцев, губ и языка женщины, за рулём сидящей, со слезами и криками почти каждую ночь кончает. Дженнифер вдруг глаза в пол опускает растерянно-растерянно и моргать начинает быстро-быстро. Что-то странное, липкое, сахарное, мерзкое, на ревность отдалённо похожее трещину в ребре девичьем делает, жижей чернющей и вязкой наружу лезет. Отвлечься изо всех сил пытается, внимание переключить, на чём-то другом сконцентрироваться. Что-то, отдалённо напоминающее икону с каракулями на языке непонятном, в бардачке находит, в лапках ладошках вертит, всматривается. — Что написано? — с интересом искренним, потому что кошки уличные всегда любопытными должны быть. Анжела, даже головы красивой, умной и кудрявой в её сторону не поворачивая, понимает, о чём Бьянки спрашивает. — Да так, что-то вроде оберега, — бросает быстро, дорога сейчас интереснее. — Ничего такого. — Жаль, — штуку, для неё нулевую ценность имеющую, на место прежнее возвращает. — А я думала «села-дала». Гома смеётся искренне. Вокруг глаз больших морщинки мимические и тонкие углубляются. Очки опять съезжают чуть. Дженнифер тянется тут же и поправляет сама. — Ты поэтому так быстро заскочила? — волчица ловкая на ребре ладони чужой, стремительно от лица отдаляющейся, поцелуй короткий оставляет. Бьянки брови вверх, глаза вниз, хвост трубой — смешная, карикатурная. Рёбра на бледной клетке грудной целовала постоянно, облизывала, кончиком носа проходилась, затем целовала вновь. Ладонь — впервые. — Конечно, — хмыкает, но думать продолжает. Дженни раньше понять не могла, зачем целовать части тела, которые у большинства людей зонами эрогенными не являются. Дженни почему-то мурашками мелкими-мелкими покрывается. Организм свой совсем понимать перестаёт, ведь чем больше Гома ласки ей даёт, тем сильнее Дженнифер этой же ласки требует, голодает по ней, тоскует, воет. — Притихла чего? — у Гомы губы наглые в ухмылке хитрой ломаются, уголки вверх ползут слегка. — Думаю, — честно. — Обычно ты думаешь вслух, — обеспокоено чуть, Анжи ведь действительно переживает за тех, кого приручила. — Всё в порядке? — Да. Испытание как прошла? Ну по ощущениям, — Бьянки трусиха всё ещё — никогда в лоб, всегда в безопасное русло околорабочее, повседневное, скучное. Анжела понимает всё. Анжела цокает громко. Анжела вспоминает, что они обе актрисы, так что роль подружки-коллеги каждый раз разучивает смиренно, а роль суки-любовницы временно подальше прячет. — Думаю, хорошо, — шепотом почти, потом громче и апатичнее: — По ощущениям. — Ну да, — сквозь зубки оскаленные, по-девчачьи совсем, голоском инфантильно-высоким. — Ты у нас вообще во всём везучая. Гому вдруг до ужаса раздражать начинают и голосок высокий, и парфюм лактонно-медовый, и кудряшки мягкие, и ямочки глубокие, и коготки звериные, под нюдовым покрытием ногтей спрятанные, и зубки острые, блестящими губками бантиком прикрытые. — В любви невезучая, — признаётся без уколов всяких честно совершенно. — Ты же знаешь. Дженнифер знает. — У меня «колесо фортуны» в центре матрицы, кстати, — с улыбкой усталой, с интонацией взрослой уже, со взглядом глубоким и осознанным. — Ого, — язвительно, тихо-тихо, почти с шипением змеиным. — Вот это Косте повезло. — Тебе, вообще-то, — шёпотом обиженным, губами одними почти. Анжела ведь одним здоровым ушком не услышит. У Бьянки поперёк горла осипшего чувство странное встаёт, дышать не даёт, подобно опухоли раковой разрастается, с каждым равнодушным взглядом грустных карих глаз во стократ множится. Любовь настоящая ни лжи, ни лести, ни похоти не знает. Любовь Дженнифер только на этом языке и говорит. Другая Дженни улыбается грустно-грустно: «Ну извини, блять. Как научили. Могу то же самое на итальянском, хочешь?» «Анжи не поймёт». «Анжи и без этого тебя нихуя не понимает». Пальцы дрожащие в кожу бёдер, мурашками покрытых, впиваются, ногти короткие вверх-вниз проводят, сначала полукольца, а затем маленькие царапинки на коже нежной оставляют. Коготками остренькими на коже лапок нежных по капрону тоненькому. Кончики пальцев тонких трясутся мелко, вновь на кожу белоснежную опускаются, прикладываются плотно-плотно, следы красновато-фиолетовые оставить намереваются. Гома ладонью своей по руке её вдруг ударяет звонко, не больно совсем, но эффектно. Волчица дикая рычит привычно. — Затяжки оставишь, Дженни, — раздражённо, сквозь виниры сомкнутые. — Будешь потом как чуханка какая-то ходить. Забота непривычная — не нежная, не ласковая, не сюсюкающаяся, не наигранная — в общем, совсем не та, к которой Бьянки привыкла. Но женщина ошарашенная лапки мягкие подушечками розовыми вверх переворачивает. Она ведь кошечка послушная, дрессированная, образцово-выставочная. Останавливаются. Гома морду злую голову кудрявую в её сторону поворачивает наконец. Язык по краешку пасти клыкастой губы своей верхней. У губ чужих, отвратительно накрашенных, хоть каплю ласки попросить хочет. Не просит — гордая. Ей подачки чужие не нужны. И истерики постоянные не нужны, и заёбы детские, и голосовые с постоянными «ну типа» в пять тридцать семь утра, и блески для губ, в её бардачке спрятанные, и маски-патчи-кремы-сыворотки в холодильнике на нижней полке, и сигареты тонкие с фильтром сладким на балконе, и слёзы горькие со всхлипом хриплым на коже шеи неровной, и стоны громкие под мочкой ухо больного. Бьянки в её жизни существует для антуража вычурного. Бьянки в её голове существует для боли безысходной. — Не рычи на меня, — Дженни дразниться, заигрывать и играться устаёт, из образа выходит недолго, мордочка кошачья маленькая и плоская слишком, чтобы на ней маска волшебницы доброй и нежной держалась. — Заебалась уже. Хочет, чтобы в её вечно потных ладошках Гома броню снимать научилась. Понимает, что в её вечно потных ладошках Анжела, наоборот, вторую наращивает. Гома не верит — ни в неё, ни ей. — Ну чего молчишь? — тянет обиженно, резинку шёлковую с волос, мёдом пахнущих, стягивает — мол, посмотри, красивая ведь. — Обычно же не заткнёшь тебя. У Бьянки в очередной раз внимание обращает на то, что при первой встрече заметила первым делом — несмотря на смех громкий, эмоции живые, речь быструю и жестикуляцию активную, у Анжелы очень грустные глаза. — Не знаю, Дженнифер, — тоскливо как-то, пресно, безэмоционально, выжато. — Устала, наверное. Дженни не унимается. Дженни в послушную домашнюю кошечку играет только тогда, когда в результате заинтересована, когда выгода есть, когда знает, что то, что хочет, получит обязательно. — Я тебе в любви уже признавалась, вообще-то, — слезинки маленькие в уголках глазок светленьких чувствует, не смаргивает специально, демонстрирует. — Не после того, как с тобой потрахаться, а до. — Для, — исправляет спокойно, на слёзы наигранные каждые раз не вестись себя уговаривает, хребет проломить готова, на горло волчье собственным каблуком наступить, лишь бы этой красивой, истеричной и абсолютно бестолковой девочке сочувствовать перестать. Анжела — не Дженнифер. Её любовь сильнее, честнее, благороднее. Любовь Анжелы действительно ни лжи, ни лести, ни похоти не терпит. Любовь Анжелы, в отличие от Дженнифер, чувство настоящее, твёрдое, плотное, устойчивое, мимикрией не страдающее, стабильное. Поэтому Анжела не врёт, не пустословит, попросту не философствует, напрасных обещаний не даёт. Поэтому Анжела к губам чужим, от блеска липким и от чувств дрожащим, тянется, ладонью сухой и мягкой за подбородок аккуратный тянет, целует нежно-нежно. Губы липкие языком своим шершавым и горячим раздвигает, по ряду зубов белых и острых, по внутренней стороне щёк красных и горячих. Бьянки вперёд тут же, ладошкой, браслетами увешенной, в кудри густые, сухие и тёмные. Тянет на себя и язык уверенный своим дрожащим итальянским обплетает тут же. Врасти в Гому хочет, одним человеком стать, своё лицо в чужое впечатать, все свои чувства вытеснить и только анжелиными жить, скелет свой чужим заменить, чтобы Гома за неё дышала, говорила, смеялась, двигалась, функционировала. За губу нижнюю прикусывает привычно, оттягивает чуть, ладонь в кудри тёмные глубже, по-хозяйски, на затылок уже. Анжела шипит. Хозяйка здесь точно не Бьянки. — Блять, Дженни, волосы больно, — хрипло, всё ещё с веками полуприкрытими и ртом полуоткрытым. Дженнифер вздрагивает, отстраняется тут же, в чужое лицо скуластое глазами испуганными смотрит. Резинку браслета с кварцем розовым из кудрей тёмных выпутывает аккуратно. Гома шипит снова. — Прости, котик, — роняет Бьянки расстроенно. Гома ни на котиков, ни на заек, ни на милых, ни на хороших, ни на Анжелочек не реагирует никогда, держится стойко, достойно, показательно-равнодушно. Но на глаза виноватые не реагировать не может, каждый раз ведётся, плавится, губы зацелованные в улыбке мягкой растягивает. — Всё нормально, — языком по губам своим проводит, блеск чужой липкий и химозный по ощущениям где-то глубоко в трахее чувствует. — Я привыкла, что ты хуйнёй всякой вечно обвешана. Дженнифер улыбается, запястье чужое и тонкое гладит, лыбится шире довольно — замурчит сейчас, в ноги упадёт, тереться начнёт, шерсть светлую на ткани брюк чужих оставляя. Вместо шерсти в бардачок браслет с яшмой кидает незаметно, а к нему резинку свою шёлковую. Браслетик с кварцем розовым, на котором волос чужой остался, конечно же, себе оставит, не снимая носить будет, не отдаст никому. — Напишешь? — бросает Бьянки показательно-робко, актрисульку включает, потому что знает — напишет, всегда напишет. — Дженнифер, — с придыханием чуть сиплым, зимой ангиной гнойной болела, весной влюблённостью итальянской; в глаза ей заглядывает, морщится чуть, Бьянки думает, что издевается. — Используй меня с умом, пока время есть. Дженнифер дверью чужой машины хлопает и в сторону подъезда плетётся. Анжела усмехается, браслет чужой из бардачка доставая. Усмехается, но за запястье цепляет всё-таки, под лучами солнца лапу верную руку тонкую вертит, рассматривает. Другая Дженнифер улыбается растерянно и плечами только жмёт, хозяйку любимую не сдаёт, конечно. Хозяйке запасной шепчет только: «Рычит опять как обычно». *** Кошка нашкодившая прямо на пол коридора узкого садится, лапы длинные вытягивает, затылком в стену упирается. Кошка опять драму устроила, истерить начала, в привычную позицию жертвы с удовольствием встала, лишь бы пожалели, погладили, приласкали, внимание обратили, камеры направили. И ведь все обращают, ведутся, восхищаются, хоть какой-то из талантов признают. Кроме неё, конечно. Анжела — волчица дикая, среди других волчиц диких, медведиц сильных, рысей злых и лисиц хитрых выросшая. Анжела кошек домашних не признаёт в принципе, в существование их не верит, только большими глазами карими похлопает, когда члены стаи кошечке хорошенькой глотку перегрызут, чавкая. Сама грызть не будет, не подойдет даже. На череп обглоданный пару слезинок скупых уронит, пока не видит никто. — Пошла нахуй, — из пасти, вечно мяукающей мягко и бархатно, вдруг клыки острые появляются. — Заебала, блять. Другая Дженнифер рядом усаживается, складки на подоле юбки длинной расправляет аккуратно, чтобы руки хоть чем-нибудь занять, в глаза заплаканные заглянуть так и не решается. «Все свои чувства ты на хую не перевертишь, не заглушишь, не растопчешь, зайка». «Я знаю, но стремлюсь». «Отключить голову советовать не буду, ты сама прекрасно справляешься, но просто расслабься и открой ей сердце». «Не могу». «И дверь». — Что? — вслух случайно, после чего три стука по двери железной слышит, Гома не звонит никогда, всегда достучаться до сердца итальянского пытается отчаянно. Бьянки вскакивает тут же, к двери несётся, грацию плавную даже изображать не пытается, не для кого. Открывает быстро, замком щёлкает, в глазок не смотрит даже, только в глаза смотреть хочет. Анжела ради приличия на пороге мнётся, ради приличия улыбается неловко и ради приличия взгляда грустного не поднимает сначала. У волчицы шерсть, ближе к кончикам выжженная, намокла, лапы устали и ушки простыли. На улице дождь. Из машины вышла и курила стояла, думала в очередной раз, нужно ли ей это всё. И из раза в раз понимала — не нужно. И из раза в раз на этаж знакомый всё равно, стуча каблучками звонкими, неслась. — Привет, — Бьянки как котёнок слепой на запах древесно-ванильно-мускусный идёт, обо всех обидах забывает, носиком вздёрнутым в шею чужую утыкается, ладонями бледными по рёбрам выступающим, по спине ровной, по бёдрам красивым. — Дженни, я холодная с улицы, — полушёпотом мягким-мягким ей в ушко самое, потому что кошка-ведьма-актриса подбородок мягкий на плечо острое по-хозяйски устроила уже. — Ты и без улицы холодная, — обнимает сильнее, жмётся плотно-плотно, в шею от дождя мокрую губами красными целует осторожно, отпечатки оставляет, кошка за четыре месяца подросла уже, освоилась нагло, территорию метить начала. — Ты чего с готзала не разделась даже? — Гома сдаётся наконец, ладонями тёплыми по спине чужой проводит, ткань блузки к коже бледной лепит, ближе к себе тянет. Бьянки, несмотря на тёплую температуру тела чужого, вдруг холодно становится, будто Анжела за секунду вдоль артерий и вен её аккуратно вспорола, выпотрошила, кровь заражённую слила, а на место позвоночника ровного штырь металлический вставила. — Жду, когда разденешь ты, — наивно-кокетливо, инфантильно-непосредственно, сахарно-мягко. Гома цокает. Молочно-медовый шлейф с шеи чужой вдыхает, глаза тёмные прикрывает, ухмылку острую на лицо фактурное тянет. — Мне иногда кажется, — по пряди золотисто-русой и на этот раз прямой пальцами тонкими проводит. — Что тебе волосы вместе с извилинами выпрямляют. Бьянки глаза голубые закатывает обиженно и брови мягкие хмурит показательно. — Сука ты, — специально в ухо неслышащее. — Поцеловать хочешь? — голос низкий, глубокий, завораживающий вдруг неуверенным совсем становится, ведь, в отличие от Бьянки, Анжела только те вопросы задаёт, на которые ответов сама не знает. — Тебя? — Ну а кого? — Да, — соображает наконец, к губам приоткрытым своими ярко накрашенными тянется, накрывает осторожно, касается легко-легко и мягко-мягко, перед этим дыханием горячим обдав и кончиком носика вздёрнутого с прямым чужим неловко соприкоснувшись. Анжела в попытках долгожданное исцеление найти язык чужой, лживый, её периодически с грязью мешавший, в свой честный и чистый рот пускает. Бьянки отстраняется сначала чуть испуганно, помадой малиново-красной перепачкать боится. Анжела на носочки встаёт, рот вновь доверчиво-доверчиво приоткрывает, мол, ничего страшного. Помаду мицеляркой можно оттереть, на самый крайний случай мылом смыть. Бьянки из сердца ни за что не вымоешь, не вытравишь, не достанешь, вцепилась сука кошка. Дженнифер губу нижнюю по привычке зубами своими зажимает несильно. Гома бросает в поцелуй недовольно: — Я тебя кусаться когда-нибудь отучу? — А я тебя рычать? Дженнифер даже смеётся истерически, всхлипывая, неровно. Кончиком языка собственного по всей поверхности языка чужого, ладонями в кудри непослушные тёмные, к концам суховатые, густые. На себя тянет, проводит по языку влажному и шершавому вновь. Дженнифер сама языку чужому подобна — шершавая, мурашками покрытая сверху и горячая, неприлично влажная снизу. Кожанку чужую на пол в коридоре прямо швыряет, застёжку платья ищет суетливо, ладони бледные лапки нежные дрожат уже от ожидания блядского. — Слева сбоку, котёнок, — Анжела животных любит, поэтому, видимо, сжалиться решает; Дженни инструкциям следует, но застёжку так и не находит. — Слева, Дженни. Это право. — Бля, — тянет долго, «молнию» замочка тоже тянет вниз, улыбается неловко. С другой Дженни радостью непосредственной и детской совсем поделиться вдруг решает: «Она меня котёнком назвала». «Потому что ты слепая, тупая и беспомощная». Дженнифер её затыкает мысленно, к занятию привычному возвращается, платье через голову помогает снять, пока стоны тихие в чужие губы обветренные через голову не проходят вообще, застревают, в сознании обрабатываться отказываются. Туфли лакированные на каблуке высоком рядом с платьем остаются, Бьянки волчицу дикую в спальню ведёт, свет по пути включает, от освещения яркого жмурится растерянно. Анжела смеётся хрипло, низко, красиво, бесстыдно прямо в шею чужую, чувствуя, как мурашки плотные ей прямо в губы, в улыбке растянутые, ударяются. Гома искушению сладкому, вязкому, сахарному, конечно же, поддаётся и по молочно-медовой коже кончиком языка горячего, конечно же, ведёт. — Анжи, — с выдохом хриплым, Гома обожает, как её голос звучит, когда Бьянки тональность не завышает искусственно. — Бля-я-я-ть. Бьянки вдруг ладони чужие перехватывает, на кровать, с прошлого раза так и не застеленную, кладёт, сверху нависает не стереотипно-доминатно, мягко, грациозно, по-кошачьи. Глазки ярко накрашенные поднимает, исподлобья таращится, с ума сходит. У Анжелы всё лицо скуластое, фактурное, острое, в тёплом освещении золотистое её помадой перепачкано. На шее тоже след смазанный, едва заметный, но Бьянки видит. Малиново-красный такой, манящий. Бьянки языком дважды проходится. Бьянки выдох хриплый слышит и ноготочки короткие на своих плечах хрупких чувствует. — Ты бы видела себя, — не соображая уже, в полубреду-полуагонии, сглатывая так шумно, что звук слюны собственной в ушах пульсирует неприятно. Бьянки думает, что женщине, её помадой обмазанной и на её кровати лежащей расслабленно, повезло несказанно, ведь пульсацию неприятную ощущать будет в два раза слабее. Бьянки губами, всё ещё ярко накрашенными, по ключицам острым, по плечам костлявым поцелуями быстрыми-быстрыми. Целует, прикусывает, пользуется тем, что под помадой красноту кожи не видно будет, чуть всасывается, прикусывает вновь. Кошка домашняя дичает вдруг, с ума сходит, территорию метить начинает. «Сомневаюсь, что наешься когда-нибудь. Она костлявенькая». Бьянки не слушается. По шее чужой кончиком языка ведёт, сердцебиение учащённое чувствует, вверх-вниз проводит по коже неровной. Гома замирает сначала, а потом шею волчью под ласки кошачьи подставляет доверчиво. — Я обожаю, как ты пахнешь, — признаётся вдруг, аромат кедра терпкого, ванили едва уловимой и мускуса чуть пряного от кончиков волос улавливая. — Такая вкусная, Анжи. Это пиздец. У Анжелы чуть дрожат кончики пальцев и чуть краснеют кончики ушей. — Тихо, — просит. — Хочу громко, — противится, темперамент итальянский наружу рвётся, не выдерживает, к застёжке бюстгальтера чёрного лапками наглыми тянется, перед этим обе бретели с плеч, поцелуями малиново-красными покрытых, спустив кокетливо. Желание пометить, укусить, попробовать, облизать, выпить, обглодать вязкостью чёрной внизу живота дрожащего появляется, пульсирует, силу набирает, до невероятных размеров разрастается. Губами красными по груди чужой, вдруг мурашками покрывшейся, целует, зубами оттягивает чуть, целует вновь, пока ногти чужие на плечах бледных полукруги-полумесяцы оставляют. Им, кстати, тоже где-то полмесяца осталось. Языком итальянским вокруг соска чувствительного, прикусывает, лижет, втягивает. Сама тоже втягивается сильнее, чем ожидала, когда выдох сиплый-сиплый, но громкий громкий слышит. — Вся в помаде будешь, — предупреждает. — Прям вся? — Гома улыбается, вопрос действительно важный — ведь рот честный что попало не говорит, а сердце большое кого попало не выбирает. — Прям вся, — поцелуями по рёбрам ниже, пересчитывает будто, каждую косточку тонкую под язык свой розовый вместо таблетки глицина, чтоб успокоиться наконец, чтобы сердце туповатое, влюблённое, в грудине место себе не находящее, лживое и непостоянное слышать перестать. Губами, уже почти полностью стёртыми, по косточкам вновь, по подвздошным уже, ладони бледные по груди чувствительной, по животу впалому, по бёдрам подрагивающим. Дженнифер коленом своим острым, синяком желтеющим украшенным, между бёдер чужих дрожащих проталкивается настойчиво, но аккуратно, с грацией кошачьей. У Гомы желание подавленное во весь голос вскрикнуть. У Гомы зрачки, итальянку красивую отражающие, во всю радужку теперь. Бьянки по ткани тонкой носиком вздёрнутым ведёт, губами припадает, дразнит. Пальцы тонкие, перстнями-кольцами увешанные, в нетерпении освирепевшем ткань белья постельного сжимают, сминают, стягивают. Пальцы чужие — ткань белья нижнего. До колена стягивает, ниже ступнёй уже цепляется, Гома помогает, мысли в светло-русой голове редкие-редкие, а в тёмно-кудрявой частые частые вместе с ногами путаться начинают. Пальцы дрожащие в кожу бёдер, мурашками покрытых, впиваются, ногти короткие вверх-вниз проводят, сначала полукольца, а затем маленькие царапинки на коже нежной оставляют. Дженнифер ноги чужие разводит ещё шире, по внутренней стороне бёдер губами ведёт, целует, прикусывает слегка. — Я же говорила, — мурчаще-довольно. — Прям вся. Дыханием горячим-горячим и частым-частым кожу нежную-нежную обдаёт. Кончиком языка кошачьего, медленного и шершавого обводит осторожно, касается легко-легко. Ладонь тонкая на затылке светлом выпрямленные волосы делит на пряди тонкие, несколько тоненьких в одну нормальную собирает, чтобы хоть как-то от ощущений концентрированных, ярких, крышесносных отвлечься. Язык кошачий между ног разведённых влажность тёплую собирает, складки раздвигает, на клитор ложится плоско, почти поверхностью всей. — Не дави, — ласково, приторно, настолько сахарно, что Дженни не верит, что губы Анжелы это произнесли в тот момент, когда она сама губы другие целует. — Да, умница моя. Гома ладонь фиксирует на затылке светлом, чуть сильнее жмёт, но не давит — кошку свою домашнюю против шерсти мягкой гладит. Бьянки лижет быстрее, языком толкается слегка, губами клитор вбирает и кончиком языка влажного и шершавого уже его касается. Движения меняет, под вдохи чужие хриплые подстраивается, на стоны ведь не разведёшь, ладонь левую на грудь чужую правую кладёт, подальше от сердца, сегодня кошка великодушна. — Сука, — громко-громко наконец, так, что ей самой единственное слышащее ушко ненадолго закладывает. Бьянки отрывается ненадолго, боль в челюсти кошачьей унять пытается, шею тоненькую разминает, подушечки большого и указательного пальца на клитор чувствительный кладёт, не давит — помнит. Ахуевает с того, как Анжела «сукой» громкой в сердце самое попала. Бьянки ведь не кошечка совсем — псина злющая. Анжелин личный Цербер одичавший. — Иди сюда, — растерянно, уязвимо и ласково настолько, что Гоме кажется, что ей сложнейшую хирургическую операцию провели — ярко накрашенный рот Бьянки вместо её привычно-сдержанного пришили, с речевым аппаратом соединили, мгновенно работать заставили. — Устала же. — Не пойду, — кошка дичает, свирепеет, язык упрямый возвращает на место прежнее, пальцы вовнутрь погружает осторожно, неглубоко совсем, ласкает, гладит, движения чужие, менее хаотичные и более уверенные повторить пытается. Языком вверх-вниз, быстро-быстро, к клитору губами прикладывается. У Бьянки почему-то опять глаза на мокром месте. «Рот, кстати, тоже». Кошка лижет, толкается чуть, старается, дыхание и сердцебиение чужое слышит и чувствует лучше, чем своё собственное. На клитор губами бесцветными уже почти в последний раз. Ладонь, наконец-то по-девичьи слабая, а не привычно-оборонительно-боязливо напряжённая за затылок светлый сильнее хватается. Бёдра, следами ярко-малиново-красными вымазанные, вперёд подаются нервно, щёки горячие-горячие зажимают, дрожью крупной покрываются. Губы, от частых и глубоких вдохов пересохшие и стянутые, что-то похожее на всхлип воспроизводят. Бьянки взгляд безумный, голодный, серо-голубой и влюбленный поднимает наконец, с почти чёрными волчьими глазами сталкиваясь. Волчица лапку тянет доверчиво, на щёку горячую кладёт, следы туши потёкшей и помады размазанной пытается стереть, улыбается мягко-мягко, коготком на пальце большом по её губе нижней проводит. — Дурная, — роняет, к себе за плечи тянет, поцелуями лицо раскрасневшееся и красивое покрывать начинает. Не рычит пока. Присматривается, осторожничает, но не рычит. Дженни улыбается довольно, наелась досыта, сейчас замурчит громко. На бёдра Гомы смотрит. Находит следы собственных зубов, слюны, помады, тона, румян и туши. Уверена, что если любая другая женщина сейчас между её ног приложится, после оргазма в Дженнифер Бьянки превратится. Кошка домашняя хмурится вдруг, хвостом пушистым бьёт недовольно, хозяйку любимую ревнует заранее. Другая Дженнифер хохочет заливисто: «Весь твой нашпаклёванный еблет между её ляжек отпечатался». Кошка домашняя ведьма итальянская лыбится довольно. Метку оставила, след, память. Хочет не только на бёдрах — хочет по артериям и венам, в альвеолы лёгочные, под сетчатку глубоко, под уздечку языка острого, между позвонков ровных, во все нейроны мозга умного, в обе раковины ушные, даже в неслышащую, в аорту сердца перепуганного. Бьянки ближе льнёт, на бёдра чужие вновь смотрит вопросительно-показательно. Анжела, конечно же, даже здесь самой лучшей оказывается. Подушку к изголовью подкладывает, садится, лапы ноги длинные, худые и красивые вперёд вытягивает. — Лезь, кошка, — низко-бархатно. — Хочешь же. Кошка лезет, кошка хочет, кошка на колени острые волны мягкие кладёт послушно. Бьянки на коленях её лежит притихшая, ладонь чужая и тёплая в пряди светлые привычно зарыться хочет, но Дженнифер губами итальянскими запястье тонкое перехватывает вдруг. Несколько раз целует, потом выше по ладоням и фалангам мажет, когда до ногтей доходит, прикусывает чуть, потом выпускает, глаза прикрывает довольно — замурчит сейчас. — Кудрявиться уже начинаешь, — волчица как всегда наблюдательна. — Это извилины обратно закручиваются, — глаза прикрывает довольно, когда ногти короткие по коже головы больной и чувствительной проводят слегка. — Твои флюиды действуют. — Кстати, ты не обо мне всё время плачешь, а о себе, Дженни. — О нас плачу, — противится. — Нас нет. — Есть, — продолжает упрямо, в этот раз не плачет даже, хочет сама жалеть, а не чтобы жалели её. — Я бы тоже на твоём месте людям не верила больше, себе тем более. Я и на своём месте себе не верю. Анжела усмехается горько-горько. Если бы не итальянка красивая, на её коленях острых лежащая, курить бы пошла, в лёгкие хрипящие побольше дыма бы напихала, чтобы плотный-плотный был, сердце испуганное держал, девочке наглой сквозь клетку грудную пролезть не позволил. — Не ты меня искалечила, Дженни. Так что не тебе меня и врачевать. — А я хочу! — не сдерживается, подушку, на краю кровати лежащую, пинает зло, потому что в положении лёжа ножкой карикатурно, обиженно и по-детски топнуть не получится. — Снова «я», — не разочарованно даже, ко всему ведь привыкнуть можно. Бьянки вскакивает, на себя тянет за плечи острые, целует быстро, языком острым и болтливым между губ сомкнутых. Угол меняет целует снова, отлипнуть не может, намертво впечатана. Даже, когда чувствует, что воздуха мало объективно, от губ не отрывается. Другая Дженни предостерегает конечно: «Давай нашему объективно не самому умному мозгу кислородное голодание сейчас не обеспечивать». Бьянки не слушает. Бьянки не слышит, припадает снова, губу чужую нижнюю зубами острыми тянет. Гома шипит, подрыкивает что-то, волчица же. Дженнифер под поцелуи нежные щёки красные подставляет, голову бестолковую в направлении нужном поворачивает, чтобы Анжеле удобнее было, в касаниях чужих растворяется, плавится, отдаётся, понимает, что робеет настолько, что коэффициент её полезного действия из раза раз нулю равен, в минус скоро уйдёт, поэтому волчице любимой помочь решает — блузку с себя сама снимает. — Хорошенькая такая, — пальцами по плечикам вздрагивающим вдруг ведёт, по коже молочной, по ключицам, едва выпирающим. Дженнифер в руках её ловких абсолютно беспомощной становится, инфантильной, кукольной, бескостной, бесполезной, ни на что, кроме смешка нервного и взгляда туповатого, не способной. Краснеет пятнами — лицо, шея, грудь, когда Анжела лифчик с неё снимает, и поцелуями нежными на грудь бледную опускается. У Анжелы на лице нет ни туши чернющей, ни помады красной, но следы всё равно оставляет, метит. Юбку тянет вниз. У Бьянки живот тянет в предвкушении глупом, слишком много всего чувствует. У Дженни синяк на коленке, на икре, на ляжке сбоку — симметрия идеальная. Гома гладит. Спрашивает удивлённо шёпотом мягким: — Обо что ты бьёшься всё время? «Об молчание твоё», — на языке верится, но на языке и остаётся, момент портить не хочет, на ощущениях своих концентрируется. — Блять! — во весь голосок мяукающий взвизгивает, когда Анжела по ткани белья проводит осторожно. Гома замирает тут же: — Хорошее «блять» или плохое? — Зачем спрашиваешь? У тебя любимый жанр «с грязными разговорами» или что? — С активным согласием, — спокойно, тихо, ладонь всё ещё на расстоянии держит. Дженни вдруг совестно становится. Другая Дженнифер шепчет виновато: «Дурная ты. Ну и я, получается, дурная». «Это пиздец. Помоги». «А знаю, по-твоему, что этой красотке отвечать? У нас с тобой, по-моему, впервые согласия на секс спрашивают». «Хуйня ты бесполезная». «Ты ещё бесполезнее, раз мне веришь до сих пор. Давай, не отвлекайся». Бьянки к ведьме-медиуму-волчице-актрисе двигается тут же, руку тонкую на линию белья тонкого обратно возвращает, в глаза даже не смотрит, бросает: — Хорошее «блять». Извини, ладно? — Так бы сразу. Пальцы тёплые клитор обводят, Бьянки ведь её тоже сначала вокруг пальца хотела. Переигралось. Теперь Дженнифер сама вокруг пальцев чужих полубредя сжиматься хочет. Волчица дикая кошку домашнюю вниманием долгожданным кормит досыта, от себя открывает, сердце влюблённое чёрствое из груди достаёт, на кусочки мелкие режет, потому что от крупных у Дженнифер, к итальянским деликатесам привыкшей, живот может заболеть, и только потом губами, истеричной и красивой девочкой искусанными, «жри» шепчет. Волчица не рычит пока больше — сил нет. Волчица воет. *** Кошка испуганная от кошмара очередного посреди ночи просыпается, вздрагивает, лапки мягкие в кулачки плотные сжимает. У кошки пасть высохла, нос замёрз, ушки простыли и слюна на подушке отпечаталась. Толстовку, конечно же, чужую, ничего своего ведь в своей квартире нет, накидывает и на балкон идёт. Волчица дикая сон её не сторожит, курит красиво, вдаль смотрит глазами большими, умными и грустными. Бьянки на носочках подходит, вспоминает, какое ушко у неё не слышит, чтобы с правильной левой стороны встать. До сих пор право и лево иногда путает. А ещё эмоциональную зависимость путает с любовью, зависть черную с восхищением искренним, а жалость вымоленную с отношением хорошим. — Сон плохой? — Анжела затягивается глубже. — Да, но я не помню, что именно снилось. «Она и не спрашивала». Дженнифер соглашается расстроенно и за своей пачкой, на подоконнике небольшом припрятанной, тянется привычно. Пачка как Бьянки — яркая, приторно-химозная, ядовито-вырвиглазная, но пустая абсолютно. — Бля, — бросает. — Мои будешь? — и, ответа положительного не дожидаясь, пачку новую почти Бьянки протягивает. — Я курю всё, что курится, — и взгляд на чужое лицо красивущее и скуластое бросает исподлобный, возбуждённый чуть и благодарный одновременно. — Ага, и ебёшь всё, что движется, — Анжелу хлебом не корми — дай укусить. Вообще ничем не кормить можно, реакциями чужими яркими наедаться будет и напиваться слезами горькими. Гома её ближе узнавать не хочет, боится, что разочаруется окончательно, потому что убеждена, что Бьянки действительно кошечка уличная — вроде красивая, подкормленная, ухоженная, потому что люди лелеют, но в желудке где-то крыса большущая сидит, подгнивающая уже, полузатхлая. — Ну конкретно сейчас ты не особо движешься, — колёсиком зажигалки щёлкает привычно, капсулу химозную и ягодную раскусить хочет, но не находит, Анжела ведь такое дерьмо не курит. Анжела ведь любит шмотки винтажные, табак дорогой, секс качественный и вино эксклюзивное. А ещё истеричных и завистливых девчонок, как оказалось. — Костя на финале будет, — признаётся вдруг виновато, решает, что Гома честности хоть в чём-нибудь заслуживает. — Ну конечно, — на Бьянки взгляд обречённо снисходительный бросает — вроде и кошка-изменщица, а в глазах такая преданность щенячья, что страшно аж. — На тебя смотреть придёт. — Не на меня. С Череватым сфоткаться хочет, ну и с Ларисы поржать. — Будут выяснять, кто более бесполезная трата биоматериала? Смеются обе нервно, ломано, наигранно, вспоминают, что актрисы. Бьянки своим языком итальянским, эмоциональным, глупым-глупым и, кроме одного-единственного плотско-утехского применения, в общем-то, абсолютно бесполезным сейчас душу Анжелы таранит полностью, рёбра ломает, кожу рвёт, жизненную ёмкость лёгких до двух вдохов сокращает. — Тревожно мне как-то, — Бьянки окурок о банку стеклянную тушит, впечатывает, гладит аккуратно перед тем, как на самое дно швырнуть. — И зябко. — Пойдём в комнату, а то простудишься ещё. Костя сопли вытирать не будет. — А ты? — горечь на языке лживом сейчас ярче, чем на губах обветренных от крепости табака непривычной. — Дженни, пойдём в комнату, — мягко-мягко. Гома под трещину сквозную в грудине своей подушку мягкую подкладывает. Дженнифер привычно уже к коже на бёдрах тянется. Пальцы дрожащие в кожу бёдер, мурашками покрытых, впиваются, ногти короткие вверх-вниз проводят, сначала полукольца, а затем маленькие царапинки на коже нежной оставляют. Анжела лапку кошачью хватает вдруг и ребром ладони ударяет несильно. — Терпеть не могу, когда ты так делаешь, — и вместо лапок вредных на бёдра чужие голову свою кудрявую кладёт. Бьянки как с куколкой с ней. Кольца снимает-надевает-снимает снова. Волосы распутывает, кончиками пальцев по лицу ведёт. И её ведёт. Плавит буквально. Гома руки чужие возле головы ненавидит, но девочке любимой наглой всё позволяет почему-то, к ладошкам дрожащим ближе льнёт. Девочка наглая в свою очередь в кудрях путается, корни чёрные отросшие видит. А ведь когда познакомились только, шатенкой чуть медной на свету была. — Не крась больше, тебе так хорошо, — не сдерживается, язык прикусывает тут же. — Ещё что мне сделать? — язвительно-привычно. — Не рычать на меня по возможности. Анжела вдруг нервничать начинает. Повадки кошки домашней перенимает вдруг. Другая Дженнифер шепчет: «Как в песне «порнофильмов». Видеть тебя и всё чаще себя узнавать — правильно же?» Анжела кольца свои снимает-надевает-в руках вертит, нервничает, щёки изнутри прикусывает. Бьянки бесится уже, перстень перехватывает, себе забирает, на безымянный палец надевает демонстративно. Другая Дженнифер подкалывает: «Визуализируешь? Даже она, кстати, быстрее, чем Костя, решится». — Угомонись, блять, — вслух, не сдерживаясь. — Ты мне? — Тебе было бы без мата. — Ахуеть, вот это честь. Дженни тремя словами Анжелу описать может — мудрая, альтруистичная, нежная. И, к сожалению огромному и боли в груди колющей, знает, что для Гомы она — незрелая, эгоистичная и требовательная. Анжела бросает скучающе уже, руку под голову уставшую подложив: — Вот маску инфантильной истерички с тебя сниму, а под ней что? Бьянки не задумывается даже, честно шпарит: — А под ней ещё одна. «Мы вроде ещё не между её ног. Чего ротик-то открыла и на откровения пробилась?» Гома вздыхает тяжело, воздух ночной и прохладный в лёгкие хриплые и прокуренные проталкивает порционно. Шепчет хрипло: — Ну и как на тебя не рычать? *** Дженнифер лапками трясущимися телефон в руки берёт, в один миг дислексией, близорукостью и дальнозоркостью страдать одновременно начинает, сообщение чужое перечитывая. «Дженни, мне не пять лет. Я не считаю, что обиднее из нас той, кто больше плачет. У взрослых людей это не так работает».

«Я думала, женщина другую женщину понимать должна, чувствовать и всё такое, а не за эмоциональность постоянно высмеивать. Ну типа не как у мужчин».

«Ты поэтому между нами мечешься третий месяц? Сравниваешь?» «Мне тоже больно, Дженнифер, представляешь?»

«Могу приехать».

«Анжи, я серьезно, если что».

«Правда могу».

«Мне ничего от тебя не нужно».

«Скажи, чтобы я приехала, и я приеду».

«Честно».

«Ты вольна делать всё, что хочешь». «Ну ты и делаешь, собственно».

«Добровольно-принудительно как-то получается».

Тон чужой, холодный и надменный позывы рвотные вызывает. Кошка домашняя, всхлипывающая и влюблённая вызывает такси. *** Дженни, глядя в глаза ей, улыбнуться пытается. Уголки губ обветренных то вниз, то вверх смешно, околопсихопатично уже. В почти чёрные омуты на лице чужом, скуластом, от её слёз мокром и очень красивом заглядывает. Отвернуться не может. Действительно не глаза — омуты. Но Бьянки в ней интересуют омуты другие. Те, которые с чертями злющими её на что процентов совпали. — Руку помощи мне так сложно, блять, протянуть? — всхлипывает солёно, сопливо, громко, губа верхняя трясётся смешно, нервно. — Я не понимаю, Анжел. — Я тянула, Дженни. Ты обе сломала. «Сердце недавно тебе всучила, а теперь даже руки не даст». И глядя на слёзы горькие, слушая речи сладкие и на своих губах чувствуя губы дрожащие, Анжела, как волчица не по законам стаи воспитанная, лежачую, слабую и обезоруженную добивает полностью: — Не вздумай мне ещё взгляд виноватый бросить. — Ну ты же меня бросить вздумала, — от истерики нахлынувшей хребет напополам ломается, каждый лейкоцит крови заражается, и язык каменеет, неповоротливым совсем становится, бесполезным, беспомощным. «В кои-то веки помолчишь». Бьянки смотрит на неё долго-долго, щурится по-кошачьи, краснючие от недосыпа белки с радужкой серо-синей контрастируют киношно, неестественно, вычурно. Бьянки смотрит на неё долго-долго, разглядывает, запомнить хочет, под сетчатку к себе спрятать, под рёбра глубоко-глубоко, в мозг тщательно-тщательно, под язык укромно-укромно. Куда угодно, но не в сердце. Сердцу Дженни больше не доверяет. Шепчет наконец, всхлипывая: — Ничего страшного, Анжи. Я бы тоже себя не выбрала. Другая Дженнифер по плечу её хлопает. Гоме улыбается в последний раз за хозяйку, ни на что, кроме слёз, не способную. «Теперь у обеих глаза грустные». Анжеле стыдно, что подпустила, что доверилась, что открылась. Не понимает, за что стыднее: за ноги раздвинутые или за слёзы честные. Гома, конечно же, себе не признается, ведь Анжела кричит о том, что в людях разбираться умеет лучше всех. Предпоследнее разбирательство, кстати, глухотой на одно ухо закончилось. Последнее, по ощущениям, слепотой на оба глаза и частичной атрофией мозга. — Ну всё-всё, — к себе тянет, обнимает крепко-крепко, а Бьянки на ней виснет так, будто крепче этих плеч худых ничего на свете нет. — Всё, блять. Успокойся. Дыши, Дженни. — Прости меня, — всхлипывая. — Дрожишь так, — ещё ближе к себе тянет, вжимает, клеткой грудной к клетке грудной, а ещё в клетку созависимую, с обеих сторон открытую, но ни одна в сторону выхода не посмотрит даже — неинтересно ведь. — Дрожу, — соглашается и добавляет, чтобы в очередной раз содрать то, что вечность заживало: — И люблю. Гома жмурится. Соль с глаз чужих голубых вдруг в собственные почти чёрные перетекает. Теперь действительно друг для друга зеркалами стали. — Опять скажешь, что я сахарная? — Бьянки носом шмыгает смешно. Анжела большими пальцами по лицу красному и мокрому проводит, подтёки туши стирает осторожно. — Конкретно сейчас ты солёная, — слезинки сцеловывает быстро-быстро. Что-то в Анжеле её никогда не простит. Что-то в Анжеле её всегда обратно примет. Волчица дикая обратно в стаю не уйдёт уже, с позором изгнана, ведь ей зубы острые с корнями вырвали, когти пилочкой, из солнечной Сардинии привезённой, под корень спилили, все инстинкты забыть заставили. Когда кошечка домашняя наиграется наконец, только в питомник сдавать, в приют собачий, на цепь железную возле дома чьего-нибудь сажать. Ведь кошечка домашняя по-прежнему патоку сладкую вместе с мяуканьем мягким в уши людям лить будет, очаровывать будет, шерсть мягкую под поглаживания осторожные подставлять, об ноги тереться. А волчица дикая совсем бесполезной станет, ненужной, всеми оставленной, ведь Дженнифер своего добилась — не рычит больше, отучила.