Проклятие клана Узумаки

Наруто сидел на скале Хокаге, поджав под себя одну ногу, и смотрел, как утреннее солнце медленно поднимается над крышами Конохи. Свет был мягким, почти извиняющимся — будто солнце знало, что скоро начнётся день, полный суеты, и хотело напоследок побыть добрым. Осень пришла в этом году сухая и звонкая, без дождей, без промозглой сырости — просто воздух становился прозрачнее с каждым утром, а листья на деревьях вокруг деревни занимались медленным золотом. Наруто любил это место. Здесь, наверху, среди высеченных в камне лиц прошлых Хокаге, ему всегда дышалось легче. Отсюда была видна вся деревня: крыши домов, дым из труб, шум рынка, детский смех где-то на тренировочной площадке. Отсюда мир казался маленьким и управляемым, будто весь он умещался у него на ладони. Но сегодня утром даже это не помогало. Взгляд синих глаз, обычно ясных и живых, был устремлён на запад — туда, где четыре дня назад скрылся Саске. Куда именно он пошёл, Наруто не знал. Ему никто не сказал, а спрашивать у Какаши было бесполезно — тот только пожимал плечами и говорил что-то про «внутренние дела Хокаге», отводя взгляд. Наруто давно перестал верить в то, что Саске отчитывается перед кем-то, кроме себя самого. Он устало провёл рукой по лицу, вздохнул так тяжело, будто хотел выдохнуть из себя всю усталость последних месяцев разом. — Саске, почему ты не можешь говорить словами, как все нормальные люди… — пробормотал он в пустоту, и голос его прозвучал хрипло, будто он давно ни с кем не разговаривал вслух. Ветер шевельнул его волосы, растрепал и без того непослушные пряди. Наруто зажмурился, и перед глазами тут же всплыли картины последних разговоров. Вспомнил, как они сидели в квартире Наруто: вечер был тёплым, ещё летним, и в воздухе пахло дождём, который так и не пролился. Наруто разлил чай — неумело, расплескав половину, — и попытался в который раз начать разговор, который начинал уже десятки раз до этого. — Останься подольше в этот раз, а? — сказал он тогда, стараясь, чтобы голос звучал легко, будто это была просто дружеская просьба, а не мольба, царапающая горло изнутри. — Есть интересные миссии, я договорюсь, чтобы нас отправили вместе. Будем как раньше. Саске молчал. Он всегда молчал сначала — так долго, что Наруто успевал придумать в голове десять разных ответов, один хуже другого, прежде чем брюнет вообще открывал рот. — Как раньше не будет, — сказал он наконец, глядя не на Наруто, а куда-то в сторону, на разгорающийся закат в окне. — Почему нет? — Наруто повернулся к нему всем телом, будто это могло заставить Саске взглянуть в ответ. — Мы могли бы. Ты же... — он замялся, подбирая слова, которые никогда не давались ему легко, когда дело касалось чувств, — ты же скучаешь. Я же вижу. Каждый раз, когда уходишь, у тебя такое лицо... — Какое лицо, Наруто? — голос Саске стал резче, острее, будто клинок, вытащенный из ножен наполовину, — предупреждение, а не удар. — Такое... — Наруто беспомощно махал рукой, пытаясь описать то, что видел десятки раз и никогда не мог назвать словами: тихую покорность в чёрных глазах, печаль, которую Саске тщательно прятал за маской равнодушия, немой вопрос, застывший где-то в уголках губ, и лёгкий, едва уловимый шлейф раздражения — будто Учиха злился на самого себя за то, что вообще позволил себе задать этот немой вопрос. Саске тогда просто отвернулся, спрятав лицо в тени, и признание прозвучало настолько тихо, что Наруто чуть не пропустил его мимо ушей: — Я скучаю. Каждый раз. Достаточно тебе этого? Сердце Наруто тогда пропустило удар. Он хотел сказать что-то в ответ — обнять, прижать к себе, сказать, что тоже скучает, что вечера без него пусты, что квартира кажется больше и холоднее, когда в ней нет этого раздражающего, невыносимого, единственного человека, который действительно понимает, каково это — быть одиноким среди толпы. Но вместо этого он просто сидел, замерев, и молчание снова растянулось между ними — привычное, удушающее, полное недосказанностей. И вдвойне обидно было то, что Саске прекрасно знал, каково приходится Наруто в этой деревне. Герой войны. Спаситель. Будущий Хокаге. Улыбка, приклеенная к лицу с самого детства — сначала как щит, потом как привычка, а теперь как обязанность. Все хотели видеть его сильным, весёлым, неунывающим. Дети бежали за ним по улицам, старики кланялись с уважением, товарищи хлопали по плечу и звали выпить. А вечером — пустая квартира, остывший чайник и тишина, которая давила на грудь сильнее, чем любой враг, с которым он когда-либо сражался. И Саске это знал. Знал, потому что тоже был один. Потому что тоже бежал каждый раз от этого одиночества, которое грызло тихо, незаметно, как мышь грызёт старую хлебную корку в тёмном углу — не сразу видно, но однажды понимаешь, что корки уже почти не осталось. — Наруто, найди себе жену, — сказал тогда Саске раздражённо, и в этих словах было что-то надломленное, будто он сам не верил в то, что произносит. — Пусть ждёт тебя вечерами дома, чтобы тебе не было одиноко. Глаза его сверкнули странным огнём в тот момент — тёмным, почти обжигающим, — и на мгновение показались Наруто ещё чернее, чем обычно, будто в них разлилась целая ночь. Блондин застыл. Забыл, как дышать. Слова застряли где-то в горле ватным комом, который невозможно было ни проглотить, ни выплюнуть. Он не хотел жениться. Он хотел, чтобы рядом был Саске — пусть даже сам до конца не понимал, почему эта мысль так крепко засела у него внутри, почему при взгляде на Учиху что-то в груди сжималось тревожно и сладко одновременно. Но Наруто Узумаки никогда не был силён в разгадывании собственных чувств. Он умел разгадывать врагов, стратегии, планы нападения, но не то, что происходило внутри собственной груди, когда рядом оказывался этот несносный, холодный, невыносимо притягательный человек. Поэтому он сделал то, что казалось ему логичным: пошёл к Хинате. Хината Хьюга была хорошей. Тихой, доброй, никогда не повышавшей голос — в отличие от Сакуры с её вечными подзатыльниками и криками. Сколько раз Хината помогала ему в трудную минуту, Наруто давно сбился со счёта — то поддерживала словом, то оказывалась рядом именно тогда, когда он больше всего нуждался в ком-то, кто просто выслушает. И когда он, неловко подбирая слова, предложил ей пожениться, она сначала замерла, будто не поверила своим ушам, а потом улыбнулась — дрожащей, счастливой улыбкой — и заплакала, обнимая его крепко, будто боялась, что, если отпустит, всё окажется сном. Наруто помнил, как неловко ему было в тот момент. Как он гладил её по спине, чувствуя, как она всхлипывает у него на груди, и думал — вот, теперь всё будет правильно. Так, как советовал Саске. Так, как должно быть. А потом он рассказал об этом Саске, когда тот в очередной раз вернулся. Он помнил каждую деталь этого разговора так отчётливо, будто это случилось не пять дней, а минуту назад. Они стояли у ворот деревни, солнце садилось, окрашивая небо в кроваво-оранжевые тона, и Наруто, глупо улыбаясь, ждал одобрения — ждал, что Саске порадуется за него, скажет что-то вроде «наконец-то», хлопнет по плечу или что уголки губ поднимутся вверх в каком-то подобии улыбки. Вместо этого лицо Саске потемнело. Не сразу — сначала просто застыло, будто на него надели маску, а потом, на одно короткое, почти неуловимое мгновение, маска треснула, и Наруто увидел то, что скрывалось под ней. Боль. Настоящую, всепоглощающую боль — такую, какую видел разве что в глазах Саске в детстве, после Итачи, после всего, что случилось с его кланом. Губы Учихи сжались в тонкую, почти белую линию, кулаки на мгновение стиснулись так, что побелели костяшки. А потом всё исчезло. Лицо снова стало непроницаемым, холодным, будто закрытая книга. — Поздравляю, — сказал Саске ровным голосом, в котором не было ни капли тепла, и развернулся, не дожидаясь ответа. Он ушёл в резиденцию Хокаге в тот же вечер, а утром снова покинул деревню, не сказав никому ни слова. Наруто узнал об этом только на следующий день от Сакуры, которая случайно упомянула это за завтраком, даже не подозревая, что каждое её слово падало на Наруто, как камень на грудь. Четыре дня. Четыре дня тишины, четыре дня, за которые Наруто успел прокрутить в голове этот разговор сотни раз, каждый раз находя новые слова, которые стоило сказать тогда. Каждый раз понимая, что «Я сделал так, как ты хотел. Почему ты опять недоволен?» было бы, наверное, самой жестокой, но честной фразой, которую он мог бы произнести. Наруто поднялся на ноги, отряхнул штаны и в последний раз взглянул на запад, будто надеялся увидеть там силуэт, бредущий обратно в деревню. Но там были только облака, медленно плывущие по светлеющему небу.

***

В кабинете Какаши пахло старой бумагой и чернилами. Хокаге сидел за столом, заваленным свитками, и, когда Наруто вошёл, поднял на него уставший, но внимательный взгляд. — Есть задание, — сказал он без предисловий, зная, что Наруто не любит долгих вступлений. — Небольшое. В заброшенной шахте на границе, у западной окраины Страны Огня, местные жители заметили странный свет и шум. Деревня рядом мирная, паники особой нет, но люди переживают — просят проверить. Отправлять полноценный отряд сейчас нецелесообразно, все заняты на других направлениях. Думаю, ты справишься один. Наруто кивнул, толком не вникая в детали. Ему сейчас было почти всё равно, куда идти — лишь бы движение, лишь бы не сидеть в четырёх стенах, где каждый угол напоминал о пустоте. — Справлюсь, — подтвердил он коротко, забирая свиток с описанием местности. Какаши посмотрел на него чуть дольше, чем требовалось для обычного разговора, — будто заметил то, что скрывалось под привычной улыбкой ученика. Но ничего не сказал. Только кивнул в ответ, и Наруто вышел, чувствуя спиной этот внимательный, понимающий взгляд. Перемещаясь по крышам, он покинул деревню, направившись на восток — туда, где солнце ещё только карабкалось к зениту, разгоняя утренний туман над лесом. Прыжок за прыжком, ветка за веткой — движение помогало заглушить мысли, хотя бы ненадолго. Он прокручивал в голове задание: заброшенная шахта, свет, шум, проверка, ничего сложного. Часа три, может, четыре — и он снова отправится домой. Можно будет зайти к Ируке-сенсею, взять рамен на вынос в «Ичираку» — так не хочется сегодня быть в одиночестве в собственной квартире, где даже стены, казалось, помнили каждый несостоявшийся разговор с Саске. Через два с половиной часа он добрался до места — старого горного склона, изрытого заброшенными выработками, оставшимися ещё со времён, когда здесь добывали руду. Вход в шахту зиял тёмным провалом среди пожелтевшей травы, и от него тянуло сыростью и застарелой пылью. Наруто зажёг чакру на кончиках пальцев, создавая небольшой, ровный свет, и шагнул внутрь. Пещера оказалась глубже, чем он ожидал. Тоннели расходились в стороны, петляли, то сужались настолько, что приходилось идти боком, то расширялись. То тут, то там путь преграждали завалы — старые, поросшие мхом, будто шахта давно забыла о людях, которые когда-то её строили. Наруто шёл, прислушиваясь к каждому шороху, готовый в любой момент отреагировать на опасность. Но чем дальше он углублялся, тем отчётливее чувствовал странное, тянущее разочарование. Он так надеялся найти здесь кого-то — бандитов, недовольных новым укладом мирного времени, контрабандистов, хоть кого-нибудь, с кем можно было бы подраться, выплеснуть это душное напряжение, скопившееся в груди за последние дни. Драка была бы простой, понятной. В отличие от того, что творилось у него внутри. Но пещера была пуста. Тишина здесь стояла такая плотная, что казалось, будто она давит на барабанные перепонки. Наруто уже собирался развернуться и доложить о ложной тревоге, как вдруг его взгляд зацепился за нечто странное — аккуратно сложенные булыжники в дальнем углу одного из тоннелей, слишком ровные, слишком симметричные для естественного обвала. Так породу складывают специально, когда хотят что-то скрыть, не привлекая внимания случайных путников. Сердце Наруто забилось чуть быстрее. Он присел на корточки, коснулся камней пальцами — гладкие, будто их специально обтесали. Начал разбирать завал, откладывая булыжники в сторону один за другим. Камни оказались тяжёлыми, неудобными, и уже через двадцать минут его лоб покрылся испариной, а плечи заныли от напряжения. Прошёл час, прежде чем он расчистил проход достаточно, чтобы протиснуться внутрь. За завалом открывался ещё один тоннель — узкий, уходящий куда-то вниз, под уклон. В самом его конце виднелось слабое свечение — тусклое, пульсирующее, будто дышащее. Наруто медленно двинулся вперёд, каждый шаг отдавался в груди гулким эхом собственного сердцебиения. Что-то в этом свете тревожило его — не так, как тревожит опасность, а иначе, глубже, будто оно взывало напрямую к чему-то внутри него самого. Тоннель вывел его в огромный зал, и Наруто невольно присвистнул, оглядываясь по сторонам. Стены здесь были покрыты символами — сложными, витиеватыми, выцветшими от времени, но всё ещё различимыми. Наруто узнал их почти сразу: спирали, водовороты, знаки клана Узумаки, из которого происходила его мать. В самом центре зала, на массивной каменной стене, была высечена огромная спираль — точь-в-точь такая же, как на его собственной спине, как эмблема на форме Конохи, только вдвое больше человеческого роста. А под ней, на невысоком каменном алтаре, что-то светилось алым светом. Ноги сами понесли его вперёд, будто он шёл не по собственной воле. Сердце колотилось, отдаваясь в висках гулкими ударами. Его семья, его давно погибшие предки — что-то они хранили здесь, глубоко под землёй, вдали от глаз чужаков, и любопытство — то самое неуёмное, никогда не покидавшее его любопытство — гнало его вперёд, заглушая любую осторожность. На алтаре, окружённый кругом светящихся печатей, лежал цветок лотоса. Наруто замер в метре от него, разглядывая находку. Цветок был вырезан из какого-то незнакомого материала — не камень, не металл, а что-то среднее, отливающее глубоким рубиновым цветом. Внутри лепестков, казалось, что-то циркулировало — медленно, ритмично, будто цветок дышал собственным, чужим дыханием. Свет пульсировал в такт этому невидимому дыханию, разгораясь и затухая. И этот свет звал его. Не словами — ощущением, тянущим чувством где-то в районе солнечного сплетения, будто невидимая нить протянулась от цветка прямо к его груди и начала медленно наматываться, подтягивая ближе. Рука сама потянулась к артефакту, пальцы дрожали от напряжения — не страха, а какого-то странного, почти болезненного предвкушения. — Наруто, нет! Голос Курамы прозвучал внезапно, оглушительно, разрывая тишину подсознания. Лис кричал из глубины, метался, Наруто почувствовал, как что-то огромное и древнее внутри него забилось в панике, пытаясь оттолкнуть его руку назад, увести подальше от алтаря. Но было уже поздно. Кончики пальцев коснулись лепестков лотоса, и в то же мгновение алое свечение хлынуло вверх, окутывая руку, заползая по коже, одежде, словно живые путы, стягиваясь узлами вокруг запястья, локтя, плеча. Наруто закричал — не столько от боли, сколько от неожиданности, от ощущения того, что что-то чужое, древнее, огромное вторгается в него, обходя все защитные барьеры, прорываясь напрямую в сознание. Тело, окутанное красным светом, рухнуло на каменный пол пещеры. Алые волны пульсировали, растекаясь по коже, стягиваясь тугим узлом на груди, будто что-то живое искало себе новый дом внутри его тела. Кожа под этими волнами горела огнём — не обычным жаром, а глубоким, проникающим жжением, будто раскалённые иглы медленно, методично прошивали каждый слой плоти, добираясь до чего-то более глубокого, более важного. Наруто пытался закричать снова, но горло сжалось, воздух застрял где-то в груди, а перед глазами всё поплыло алыми вспышками. Последнее, что он услышал перед тем, как сознание померкло, — далёкий, искажённый вой Курамы, полный ужаса, и собственное сердцебиение, оглушительно грохочущее в ушах, будто пытающееся вырваться из груди. А потом — темнота.

***

Наруто очнулся резко, будто вынырнул из глубокой воды, хватая ртом воздух. Он не помнил, как выбрался из пещеры — тело двигалось само, на инстинктах, пока сознание медленно возвращалось к реальности. Он стоял на улице. Глубокая ночь. Луна светила высоко в небе, холодная и равнодушная, окружённая рассыпанными по чёрному полотну звёздами. Ветер обжигал разгорячённую кожу неожиданным холодом, и только сейчас Наруто заметил, что весь дрожит. Кожа на груди горела — не так, как во время сна, а по-настоящему, будто под ней тлели угли. Рука машинально потянулась к телу, пальцы нащупали что-то твёрдое, выпирающее под тканью куртки и майки, — форму, которой раньше там точно не было. Дыхание участилось, паника начала подниматься откуда-то из живота, скручивая внутренности тугим узлом. Дрожащими пальцами Наруто судорожно расстегнул молнию куртки, стянул майку через голову, невзирая на холод ночного воздуха. На груди, прямо на сердце, был вживлён красный цветок. Тот самый лотос, что он видел на алтаре. Лепестки были чётко очерчены, живого, глубокого рубинового цвета, и он словно прирос к загорелой коже, будто существовал там всегда, будто был частью его тела с самого рождения. Наруто провёл по нему дрожащими пальцами. Цветок был горячий, почти обжигающий; на ощупь казался гладким, живым, будто под ним пульсировала собственная, отдельная от него жизнь. — Курама, — прошептал он; голос дрожал, срываясь. — Курама, что происходит? Что это такое? Тишина. Обычно лис откликался мгновенно — ворчал, ругался, отпускал едкие комментарии по поводу глупости своего джинчурики. Но сейчас внутри было пусто. Наруто закрыл глаза, попытался сосредоточиться, нащупать привычное присутствие огромного зверя в глубине сознания — то тепло, ту силу, к которой он привык обращаться годами. Ничего. Курама не отвечал. Лис словно затих где-то глубоко внутри, лежал неподвижно, будто уснул, — но это было не похоже на обычный сон. Обычно даже во сне Наруто чувствовал слабое фоновое присутствие чакры демона, тёплое мерцание где-то на краю сознания. Сейчас же там царила гнетущая, абсолютная тишина, будто что-то накрыло Кураму плотным одеялом, отрезав его от остального мира. — Курама! — Наруто крикнул уже вслух, срываясь на панику, хватаясь руками за голову, будто это могло помочь достучаться до зверя внутри. — Ответь мне! Пожалуйста! Ничего. Только собственное эхо, разлетевшееся среди пустых холмов, и бешеный стук сердца в ушах. Страх — настоящий, ледяной, парализующий страх — впервые за долгое время сковал грудь Наруто целиком. Он привык к опасности, привык к боли, привык встречать врагов лицом к лицу без единой тени сомнения. Но это было другое. Это была тишина внутри собственного тела, там, где раньше всегда жила огромная, живая сила. И эта тишина пугала сильнее любого врага. Он торопливо натянул майку обратно, застегнул куртку дрожащими руками, но ощущение чужеродного жара на грудине никуда не делось — тлеющий, пульсирующий, будто отсчитывающий какой-то невидимый, неведомый ему самому срок. Не раздумывая больше ни секунды, Наруто сорвался с места и помчался обратно в сторону Конохи, петляя между деревьями быстрее, чем когда-либо в жизни. Ветки хлестали по лицу, ветер свистел в ушах, но он не замечал ничего вокруг — перед глазами стояла только одна мысль, тревожная, разрастающаяся с каждым шагом: что-то случилось. Что-то важное, страшное, необратимое. И он понятия не имел, что именно. Впервые за долгое время Наруто Узумаки, герой Скрытого Листа, будущий Хокаге, бежал домой не от одиночества, а от собственного страха — и от голоса внутри, который молчал так, будто его больше не существовало. Луна светила ему в спину, длинная тень бежала впереди, а где-то на востоке небо начало светлеть, сообщая миру о том, что скоро начнётся новый день. День, в котором жизнь Наруто больше не будет прежней.