Хуже лекарства — лучше жизни

      Кровь заливает лицо, обдает ноздри упоительным запахом свежерастерзанной добычи. Над небом взлетает последний, отчаянный крик ужаса. Острые когти снова и снова пропарывают хрупкую плоть, заставляя агонизирующее тело заходиться судорогами боли. Янтарные глаза блаженно щурятся, восхищенно созерцают за умирающим человеком, обходя, как падальщик, жертву, ожидая ее неминуемой кончины. Длинный, раздвоенный язык ловко скользит по желобу когтя, слизывая жидкий багрянец, не давая и капле разбиться о пол.       Боль.       Боль.       Боль.       Ее запах скользит по воздуху наравне с кровью на устах, как сладкая конфета, заставляя желать еще. Еще больше. Еще слаще. Чем больше мучений, тем сладостнее становятся эмоции добычи, пьяня каниму как наркотик. В полном свете луны блестит чешуя, переливаясь сталью. Тело ящерицы плавно скользит в тенях деревьев, перекатываются мышцы, передвигая мощное тело рядом с тем, что уже трудно назвать живым человеком.       Оно отчаянно барахтается, словно глупо надеясь выжить и получить помощь. Словно надеясь на то, что его жалкую жизнь спасут. В голове набатом стучит лишь один приказ разными словами. Разными голосами. То шепотом на грани слышимости, заставляя каниму напрягать слух, чтобы признать хозяина, то звенит в ушах, как ультразвук, наказывая за секундное промедление.       Убей.       Разорви.       Уничтожь.       Человек внутри тела противится зверю, скалится, как загнанная в угол тварь, пытаясь взять контроль над собственным телом, но терпит оглушительный провал. Он сжимает кулаки до побелевших костяшек, впиваясь ногтями в ладони, но зверь легко появляется сзади и закрывает глаза человеку лапой, вдавливает когти в глазницы, заставляя выть и скулить, как побитую псину. Боль простреливает каждую косточку, каждый сантиметр тела, впиваясь в саму душу, заставляя желать, чтобы этот кошмар прекратился. Хоть рассветом, хоть смертью.       Но канима знает свое дело. Служить хозяину. Карать убийц. Мнение сосуда его интересует ровно настолько же, как у воздуха интересуются его мнением, прежде чем сделать вдох. Связь канимы с хозяином тверда и крепка, а значит, надежно связывает руки человеку, чтобы не вздумал огорчать господина или пытаться выбраться.       Резкий вдох дерет легкие, словно тело вытащили из-под воды, уже дав сполна нахлебаться ею. Кашель скребет глотку ржавыми гвоздями, тело горит без кислорода, и Джексон сгибается пополам над кроватью, пытаясь сделать хоть вдох. Проходит минута, вторая, и наконец багряное марево отступает, оставляя его одного. Тело дрожит, холодный пот покрывает все тело, заливает глаза, заставляя завалиться на бок. Глаза щиплет от попадающего в слизистую пота, но сил сделать хоть что-то, чтобы это исправить, не хватает.       Очередной кошмар. Или лучше сказать воспоминание? Ненависть к ублюдкам, которые использовали его, клубится в груди, обжигающе горячая и кристально чистая в своей искренности. Даже если бы его лишили глаз, лишили рук и слуха, он бы помнил каждую черточку их лица. Каждую мозоль и шероховатость на ладони, которую они протягивали к нему, чтобы связать себя контрактом с канимой. Это выжглось на подкорке его мозга, впаялось в саму суть его памяти, обещая остаться самым ярким воспоминанием даже на смертном одре.              Стены душат своей ограниченностью, и Джексон, наскоро накинув первую попавшуюся под руки футболку и шорты, выпрыгивает через окно на улицу. Боль от грузного приземления отдается острым импульсом в костях и отбитых пятках, заставляя резко выдохнуть, оперившись руками на едва не подкосившиеся колени. Прохлада октября холодит кожу и кровь, но юноша не может надышаться этой морозной свежестью. Глаза бесцельно скользят по округе, пока ноги уносят его от дома все дальше.       Миг, и сетчатку обжигает холодный отблеск фонаря. Уиттмор дергается назад, как от огня, закрывая глаза. Сиплое шипение вырывается изо рта, но резко глохнет, подавляемый изрядно потрепанной, но все еще существующей гордостью. Он был человеком и он им останется. Вопреки всему. И назло всем.       Сжав зубы до скрипа, он дышит, надсадно выдыхая, буквально силой заставляя себя успокоить биение сердца. Слух напрягается, и Джексон замирает неподвижным изваянием, вслушиваясь. Вдалеке едет машина, низкий, спокойный, привычный звук. Машина с едва слышным шуршанием шин скользит по улицам с черепашьей скоростью. Недовольно цыкнув, Джексон осторожно прислоняется к дереву, растворяясь в тенях, поняв, что патрульная машина съехала на его улицу.       Белый, ничем не примечательный форд проехал мимо него, слабо помигивая сигнальными огоньками. Патрульный на водительском сидении был умиротворен, неспешно осматривая улочку. Тихая ночь была благословением для служащих.       Переждав, пока патруль повернет в следующий переулок, Джексон падает на землю, опираясь спиной о дерево. Внутри все зудит, колется, как неудобный свитер на два размера меньше, заставляя ерзать от дискомфорта. Запах цветов с ближайшей клумбы резко становится удушающим, невыносимым, всеобъемлющим и до тошноты противным.       Слух царапает едва уловимое низкочастотное гудение от старого трансформатора, стоящего в двух домах дальше. Зрение раздражает мигание уже давно нуждающейся в замене лампочки на фонаре прямо над ним. С каждой секундой парень чувствует себя все неуютнее. Нервы после кошмара растрепанные, что та бахрома на старых школьных шторах в актовом зале, и это свето-музыковое представление явно не то, что ему нужно.       Он стремительно вскакивает на ноги, уходя из своего временного пристанища быстрыми, изломанными нервозностью шагами. Ноги несут его инстинктивно, почти бегом, повинуясь не столько разуму, сколько подсознанию. Он не видит дорог, по которым идет, не слышит улиц, по которым буквально бежит, едва дыша, не чувствует дороги под босыми ногами. Заметив огромный супермаркет на перепутье, парень резко тормозит, откашливаясь.       —Нет... — шипит сам себе Уиттмор, сжимая пальцами виски до боли. — Не туда. Только не туда. — Он сворачивает в сторону, откуда пришел, делая несколько шагов, но потом останавливается. Плечи напряжены до проступания мышц, но собственные желания не обманешь. Джексон, сколько себя помнил, был отменным лжецом. Он мог врать приемным родителям, девушкам, приятелям, посторонним, но себе он никогда не врал. Ему нужно было быть там. Хотя бы на минуту.       И вот ноги замедляют ход. Дыхание, ранее рваное и частое, само собой выравнивается в груди. Он не смотрит вверх, это излишние движения. Он уже знает, где он. Его тело узнает местность первым, невольно расслабляясь, когда ноги приносят его под стену простого двухэтажного дома. Глотку пробирает истерический смех, и он закрывает рот рукой, не давая вырваться и звуку. Джексон лишь падает на землю, прислоняясь спиной к холодной кладке дома. Голова больно стукается о шершавые кирпичи, пока тело содрогается в беззвучных рыданиях. Голова вздёргивается кверху, вдыхая полной грудью впервые за долгое время.       Ненавязчивый запах из открытого окна на втором этаже невесомо кружится вокруг него. Отвратительный, растворимый кофе из Костко, который этот человек, кажется, пил литрами. Дрянное машинное масло для его же корыта с гайками, которое и машиной-то сложно было назвать. Старая, порядком поношенная и застиранная одежда. Даже особый, принадлежащий лишь ему одному запах чего-то горького, терпкого, как травянистое лекарство, которое слишком долго стояло под солнцем и прогоркло до последней капли.       Этот запах резкий. Говоря начистоту, он отвратительно дешевый, нескладный, наслаивающийся одно на другое, перекрывая друг друга, смешиваясь и снова расслаиваясь. Квинтэссенция всего, что он презирал. Хаос. Бедность. Но все это ложится на израненную душу лучше любого лекарства, укутывая тяжелым, слегка колючим одеялом. Нет больше колючек под кожей. Глаза больше не режет мигание фонарей. Слух настраивается на спокойный стук сердца за окном, выравнивая себя по чужому ритму.       Спокойно. Тихо. Безопасно. Джексон осознает, что сидит на земле, как последний бедняк, что пачкает дизайнерские шорты о чужой газон, что он дышит чужим запахом и слушает чужое сердце. Он не должен здесь находиться. Он не должен это слушать. Но сил нет, как и желания идти обратно в свою комнату в безликом особняке. Здесь… лучше.       Тук-тук.              Сердце человека наверху стучит спокойно, стабильно, звуча, как лучшая колыбельная.       Тук-тук.       Джексон опирается рукой о стоящую рядом металлическую тележку для садового мусора, и всего на секунду, но улицу как-то совсем незаметно сменяет фантомный холод прикосновений другого металла. Он погружается в воспоминания легко, не сопротивляясь.       Миг, и перед глазами мелькает бритая макушка, сверкают теплые, медовые глаза, наполненные раздражением до самого края и чуть-чуть еще за пределы.       Стайлз злится, возмущается, и не испытывает ни малейшего пиетета перед его статусом и возможностями. Он сидит на соседней металлической лавке, смотрит с раздражением, словно Джексон — одна большая проблема, которую тому поручили решить против его воли. Принесенные бутерброды в качестве мирного жеста не способствуют покою, и Уиттмор резко дергается вперед, пытаясь выломать крепления ко всем чертям, пугая Стилински до икоты громким звоном наручников, заставив нервно дернуться, неловко взмахивая руками, роняя несчастный сэндвич на пол.       Он злится. Боги, как же он злится. На себя, на Стайлза и Скотта, на каждую секунду, проведенную в бронированном фургоне. Его трясет от столь чистой злости настолько сильно, что кажется, его сейчас стошнит. Громко звенят наручники, обвитые вокруг запястий, когда он пытается вырваться. Кожа запястий счесывается об упрямый метал, чтобы через мгновение покраснение сходило, а через минуту кожа была как новенькая.       Если бы ему удалось освободиться, он бы в ту же секунду разбил пустую голову Стайлза о металлическую скамью, и Стилински прекрасно это знает, отсаживаясь глубже в фургон, чтобы Джексон не мог его достать. Он сверкает своими глазищами из дальнего угла, как пугливый зверек, который наблюдает за хищником, который почему-то все еще его не съел.       Стайлз сидит на своей скамейке, уткнувшись в телефон, иногда бормоча проклятья на голову МакКола и Арджент, но не выходит из фургона ни на секунду, постоянно кидая обеспокоенный взгляд на притихшего Джексона. Тот уткнулся макушкой в холодную стену, чувствуя, как его потряхивает от прохлады, но молчит, закусив щеки до крови. Он не будет жаловаться. Ни за что. У него есть самоуважение, и он его ни за что не потеряет.       В нос сильнее забивается запах дешевого кофе, а руки, на которые он смотрел последние полчаса, накрывает клетчатая рубашка. Джексон вскидывается, едва не скалясь, смотря, как Стилински отходит назад, подняв руки кверху, словно отходя от дикого животного. Этот простой, осторожный жест бесит едва ли не больше, чем его заточение посреди леса. Хочется орать, кусаться, драться. Хочется выплеснуть всю ярость, что клубится в груди неуютным комом, перекрывающим кислород.       Ткань, которой его укрыли, колкая, шершавая, ношенная явно не один год. Губы кривятся в ядовитой, привычной ухмылке, но отчего-то подношение не слетает на пол, а становится объектом внимания, как при новом контакте. Теплый. Все еще хранит жар чужого тела, согревая ледяные руки Уиттмора.       Оказывается, Стилински носит рубашки с флисовой подкладкой. В голове проскакивает истеричная мысль о том, что это закономерно, ведь тощий сынок шерифа всегда больше походил на скелет, чем на здорового подростка. Высокие худые скулы. Угловатое тело. Он вообще питался чем-нибудь, кроме энергетиков? Любая хтоническая тварь, разгуливающая по улицам этого проклятого города, могла переломать хребет Стилински, как спичку.       Джексон замирает от своих же мыслей, понимая, что сходит с ума.       Громкое шипение, которого просто не могло быть в фургоне, заставляет Уиттмора вскинуться, едва не перекинувшись в атакующую форму. Мимо забора пробегает кошка, за которой с лаем бежит пара бродячих псов. Джексон стоит, успокаивая сердце, с легким философским интересом наблюдая, как кошка ловко проскочила сквозь прутья забора, оставляя псов бестолково лаять за оградой, а худая красавица вздыбилась за оградой продолжая шипеть уже из безопасного места       Взгляд падает на кладку дома, и Джексон наконец полностью осознает ситуацию. Руки и ноги замерзли. Он босиком у чужого дома сидит, как цепной пес, и сторожит чертового Стилински.       —Черт. — Джексон нервным жестом лохматит волосы. — Этот город меня доконает. — Содрогнувшись от морозного ветра, Уиттмор легко перепрыгивает через забор, отправляясь домой. И если ему всю дорогу мерещился горький, травянистый запах, то это проблема только его сумасшествия, о которой другим знать совершенно не обязательно.       Утро наступает. Всегда наступало. Скелеты в шкафу прячутся в тень, обещая вернуться следующей ночью, а Джексон наконец расправляет плечи, снова скользя по школе, как ни в чем не бывало. Все хорошо. Все спокойно. Он сын рода Уиттмор и не может позволить себе слабости. Слабость делает его неидеальным, а этого допустить он не может.       Черт, снова он.       На лужайке перед школой, прямо около входа, стоит чета Стилински. Старая колымага Стайлза забавно контрастирует со служебной машиной отца, что не может не веселить Джексона, выскальзывающего из иномарки. Подарок родителей на шестнадцатилетие, которое они провели порознь. Старшее поколение было в другой стране то ли снова по работе, то ли просто прятались от обязанности проявлять эмоции, Джексон забил дом под завязку подростками всех мастей и забылся в алкогольном угаре до самого утра.       Наконец, очнувшись от мыслей, он вспоминает, что вообще-то было бы неплохо закрыть дверь машины и пойти в школу, когда Уиттмор снова переводит взгляд на шерифа с сыном и чувствует, как сердце подозрительно сдавливает чем-то очень противным.              Словно по нему прошлись грязными сапогами, а потом кинули пачку денег в лицо.       Стайлз, этот проклятый задохлик, крутится на месте, возмущенно вздыхает, взмахивает длинными, костлявыми руками, бегает то вокруг отца, то вокруг машины, явно возмущаясь, а потом пинает колесо служебного автомобиля, естественно ударившись больше самостоятельно. Ноа Стилински тихо смеется, хватая сына за шкирку, прижимая к себе и лохматя едва отросший ежик под возмущенные писки, но все равно внимательно слушая каждое слово, что тараторит ему его непоседливое чадо.       Во рту становится кисло, словно после похмелья, а на грудь давит, как будто туда положили тяжелый камень. Джексон разворачивается и чеканным шагом влетает в школу, краем глаза видя, как Маккол, еще один придурок, который вечно влипает в проблемы, проскальзывает на улицу, попадая под вторую руку шерифа.       —Успокойся, Уиттмор. — говорит сам себе Джексон. — Это не норма. Просто шериф слишком ответственный ни к месту и слишком хорошо дружит с Мелиссой Маккол. — кивает сам себе Джексон. Это ложь. Наглая, горькая, как дешевая водка, и помогающая ровно столько же. Он знает. Он всегда знал это. Но так проще.       Он идет дальше, полностью поглощенный мыслями, не чувствуя, как голова повернулась от шерифа и Маккола, а два медово-янтарных глаза, не моргая, провожали его до самого поворота. Взгляд смягчился, когда худи с номером тридцать семь исчезла за поворотом, а рука сжала в кармане маленький термос с давно нелюбимым кофе. Тем, который он не смел менять, несмотря на то, что его вкус уже давно приелся, да и финансы позволяли брать подороже.