Тайна Дельфины

Педри никогда так сильно не чувствовал вину, как сейчас. Она душила его, сжимала грудь железными тисками, не давала дышать, не давала думать, не давала ничего, кроме этого бесконечного, грызущего изнутри чувства, что он предал. Хотя, если разобраться, его кратковременное увлечение Алехандрой не было чем-то ужасным. Дельфина сама постоянно его отшивала — то словами, то взглядом, то этим своим вечным «между нами ничего не может быть». Они не были официально вместе. Никто никому ничего не обещал. Никто не давал клятв верности и не требовал их взамен. В этом смысле он был свободен. Абсолютно. И он хотел попробовать с другой. Хотел понять, что не обязательно всё должно быть сложно, как с Дельфиной. Что есть девушки, с которыми можно просто позавтракать, не боясь, что в кофейню ворвутся люди с оружием. Что есть отношения, в которых не нужно прятаться, врать, рисковать жизнью. Что его не ждёт та же судьба, что и напарника Дельфины. Ему хотелось нормальности. Простой, человеческой нормальности, без смертельной опасности на каждом шагу. Но стоило Дельфине появиться в его поле внимания — даже не самой ей, а просто её сообщению, её мыслям, её словам о том, что она не вернётся, — как он сразу же понял, что не может переключиться. Не может забыть. Не может сделать вид, что её не существует. Она была в опасности. Или что ещё хуже. Может быть, уже мертва. А он… а он в это время кокетничал в кофейне с другой девушкой, пил капучино, ел круассаны, смеялся над её шутками. Строил планы на будущее. В то время как где-то там, в темноте, возможно, умирала она. Эта мысль разрывала его изнутри. Он припарковался у её подъезда, заглушил двигатель и просто сидел, глядя на дверь. Ждал. Может быть, она сейчас выйдет. Может быть, это всё ошибка. Может быть, сообщение было не о смерти, а о чём-то другом. Он вглядывался в каждую тень, в каждый силуэт, в каждое движение за стеклом подъездной двери. Никого. Тишина. Пустота. Он съездил в спортивный городок — несмотря на выходной игроков, надеясь, что она там, в своём офисе, заваленная бумагами. Но охрана сказала, что её не было. Никто не видел, никто не знает, никто не может помочь. Он обошёл все места, где она могла быть. Нигде. Словно земля разверзлась и проглотила её. Она не отвечала на звонки. Короткие гудки, сброс, тишина. Он звонил снова и снова, пока телефон не начал разряжаться, но трубку никто не брал. В сеть она давно не заходила — последний раз была онлайн несколько дней назад. И если с ней что-то случилось… если она действительно не вернётся… Педри знал: он бы себе этого не простил. Никогда. Потому что он мог быть рядом. Мог настоять, мог поехать с ней, мог защитить. А сам пошёл завтракать с другой. Он сидел в машине, сжимая руль так, что костяшки побелели, и смотрел на её подъезд. Ждал. Надеялся. Молился всем богам, в которых не верил, чтобы она вышла из этой двери. Чтобы он мог сказать ей всё, что не сказал раньше. Чтобы он мог попросить прощения. За то, что не уберёг. За то, что не настоял. За то, что… за то, что позволил себе думать о ком-то другом, когда она, возможно, умирала. Но дверь молчала. И мир вокруг него замирал в ожидании. Которое, возможно, никогда не закончится. Он сидел так долго, что время потеряло смысл. Минуты превращались в часы, часы — в бесконечность. Телефон давно сел — экран погас и даже напоминание о внешнем мире исчезло, оставив его наедине с собственными мыслями, которые были хуже любой пытки. Он сжимал мёртвый аппарат в руке, иногда машинально нажимая на кнопку включения, будто надеялся на чудо, но экран оставался чёрным. И это было символично. На улице начался сильный дождь. Сначала редкие капли барабанили по крыше машины, потом поток воды обрушился на город с такой силой, будто небо решило выплеснуть всю свою боль на землю. Стёкла запотели, двор стал размытым. Дворники работали на максимальной скорости, но всё равно не справлялись — вода заливала лобовое стекло сплошной пеленой. Педри чувствовал, как тело немеет. Спина затекла, шея застыла в одном положении, пальцы онемели от того, что он сжимал руль мёртвой хваткой. Голова трещала — не так, как после тяжёлого матча или бессонной ночи, а как-то по-другому, глубже, будто кто-то сверлил череп изнутри. Боль пульсировала в висках, отдавая в затылок, спускаясь к шее, и он почти физически ощущал, как напряжение разъедает его изнутри. Но он не мог отвести взгляд. Не мог закрыть глаза. Не мог позволить себе даже моргнуть, потому что боялся пропустить тот момент, когда она появится. Он не знал, сколько прошло времени. Час? Два? Четыре? Время потеряло значение. Дождь то усиливался, то стихал, но не прекращался ни на минуту. Вода стекала по стёклам, искажая очертания домов, деревьев, фонарей. Мир за окном превратился в размытую акварель — серую, холодную, бесконечную. Надежда начала умирать. Не сразу — сначала она просто слабела, съёживалась, пряталась в самые дальние уголки сознания, но потом, когда дождь пошёл с новой силой, а из подъезда так никто и не вышел, она просто... исчезла. Осталась только пустота. Тяжёлая, липкая, беспросветная. Он уже почти поверил, что её нет. Что она не вернётся. Что сообщение было правдой. Что лучшая часть его жизни только что закончилась, даже не начавшись. Но в тот момент, когда отчаяние достигло пика, когда он уже готов был завести машину и уехать в никуда, не зная, куда направиться, на мокром тротуаре напротив подъезда появился силуэт. Человек шёл медленно, будто каждое движение давалось с трудом. Светлые волосы, мокрые, прилипшие к лицу и плечам, блестели в свете уличного фонаря. Одежда облепила тело, вода стекала по рукам, по ногам, по лицу — капли срывались с подбородка и падали на асфальт. Она шла, слегка покачиваясь. Педри замер. Сердце пропустило удар, потом забилось с такой силой, что казалось, готово было вырваться из груди. Голова перестала трещать — боль ушла, растворилась, исчезла, потому что осталось только одно чувство. Облегчение. Такое огромное, такое всепоглощающее, что он не мог дышать.

***

Дельфина очнулась не сразу. Сначала её тело ощутило жар — тяжёлый, плотный, как одеяло из раскалённого песка. Солнце палило нещадно, обжигало лицо, руки, каждую открытую часть кожи, которая, казалось, горела даже сквозь одежду. Где-то рядом стрекотали кузнечики, воздух был сухим, и пахло пылью, нагретым асфальтом и чем-то горьким. Она лежала на обочине какой-то пустынной дороги. Сознание возвращалось медленно, неохотно, будто не желало сталкиваться с реальностью. В ушах шумело, перед глазами плыли тёмные пятна, и потребовалось несколько долгих, мучительных секунд, чтобы понять — она жива. Её не убили. Просто бросили здесь, как ненужную вещь, на обочине, под палящим солнцем, посреди пустоты. Повезло, что не загрызли бешеные собаки или дикие звери. Или что кто-то не нашёл её раньше, чем она очнулась. Дорога была пустынной — ни машин, ни домов, ни единого признака цивилизации. Только асфальт, уходящий в бесконечность, и небо, выцветшее от жары. Она попыталась встать. Резкая, обжигающая боль пронзила рёбра, и она замерла, боясь сделать лишнее движение. Видимо, нежными с ней её новые друзья не были. Сломанное ребро напомнило о себе — тупая, ноющая боль разлилась по всему боку, заставив её закусить губу, чтобы не закричать. Она чувствовала, что бандаж всё ещё стягивает тело, но стоило убедиться, что он на месте и хоть как-то фиксирует сломанную кость. Она осторожно пошевелила рукой — и тут же ощутила острую, режущую боль на плече. Не перелом, нет — что-то другое. Кожа горела, будто по ней провели раскалённым железом. Дельфина застонала, сжала зубы и, превозмогая боль, стянула с себя толстовку. Ткань прилипла к ране, и когда она оторвала её, по коже потекла тёплая, липкая кровь. На внешней стороне плеча кто-то выцарапал дату и время. Глубокие, неровные цифры, которые уже начали подсыхать, но всё ещё были свежими. Больные ублюдки. Именно так она теперь называла их — никак иначе. Манель и Нурия, эти двое не просто избили её, не просто бросили умирать — они оставили послание. Словно давали ей второй шанс. Или, может быть, просто издевались. Похоже, именно такой срок они давали ей на раздумья. Мысленно она отметила — обязательно стоит провериться на ВИЧ и прочую заразу. Кто знает, чем ещё их могли наградить эти психопаты. Затылок ныл от удара. Стоило ей поднять голову, как мир вокруг закачался, закружился, и пришлось зажмуриться, чтобы не потерять сознание. Боль пульсировала в висках, отдавала в шею, спускалась к плечам, но она заставила себя терпеть. Терпеть и жить. Потому что если она сейчас сдастся, то они выиграют. В тот же момент, когда она открыла глаза, ей бросился в глаза билборд. Огромный, яркий, с кричащей рекламой, стоявший прямо у дороги. «Спасите свою душу» — гласил он. И в целом он выглядел точно так же, как брошюра, присланная больными ублюдками. Те же цвета, тот же шрифт, то же лицемерное, слащавое послание, которое ничего не значило. Только теперь она понимала — это не случайность. Они знали, где её бросить. Они выбрали это место специально. Чтобы она увидела эту надпись, когда очнётся. Дельфина усмехнулась — горько, надорванно; от этого смеха заболели рёбра. Но ей было плевать. Она посмотрела на билборд, на этот издевательский слоган и яркое, безжалостное солнце и подумала: Похеру. Пора было уматывать отсюда. Пока её не нашли те, кто похуже диких собак. Пока она ещё могла двигаться. Пока она ещё была жива. Она медленно поднялась, опираясь на руки и чувствуя, как каждое движение отдаётся болью в рёбрах, в плече и в затылке. Она потянулась к поясной сумке, которая валялась в нескольких метрах — видимо, её выбросили вместе с ней, не сочтя нужным забирать. Ремень был порван, замок расстёгнут; Дельфина на секунду замерла, боясь увидеть пустоту. Но всё оказалось не так плохо. Или наоборот — хуже, чем она думала. Телефон был на месте. Она схватила его, нажала на кнопку включения — экран остался чёрным. Разряжен в ноль. Она зажала кнопку ещё раз, будто это могло что-то изменить, но телефон молчал. Психанула, чуть не швырнула его в кювет, но вовремя остановилась. Рано. Ещё пригодится. Где-нибудь, где есть розетка. Она заглянула в сумку. Ключи от квартиры — на месте, и слава богу. Десять евро, которые там лежали — исчезли. Забавно. Они забрали её десять евро. Неужели всё так плохо? Или просто принципиальные? Или, может быть, хотели, чтобы она почувствовала себя униженной до конца. Не просто брошенной, а ещё и ограбленной. На дне сумки что-то блеснуло. Флешка. Та самая. Чёрная, маленькая, почти незаметная. Манель говорил, что на ней видео — доказательство того, что её отец предатель. Дельфина сжала её в пальцах, чувствуя, как внутри поднимается волна ненависти. Ей хотелось в ту же секунду раздавить её, растереть в пыль, выбросить в придорожную пыль, чтобы никогда не видеть, никогда не вспоминать, никогда не сомневаться. Но что-то остановило её. Где-то в глубине, там, где ещё теплилась холодная, расчётливая логика, включился голос: «Не торопись. Сначала посмотри. Удостоверься. А потом уже решай, верить им или нет». Она сунула флешку обратно в сумку, застегнула молнию и поднялась. Пистолет и нож они, конечно же, забрали. Как и положено — оставлять оружие жертве было бы верхом идиотизма. Теперь она была беззащитна. Совсем. Только голые руки, сломанные рёбра и дикая, животная злость, которая пока держала её на ногах. Ну что ж. Оставалось только ловить попутку. Она аккуратно выпрямилась. К счастью, не упала — ноги держали, хоть и дрожали. Она вышла на край дороги и подняла руку. Машины проезжали мимо, никто не останавливался. Одна чёрная чуть не сбила её, пронёсшись на скорости. Другая серая притормозила на секунду, но водитель, видимо, разглядел её состояние и передумал — газанул так, что из-под колёс полетели камни. Дельфина злилась. Злилась на боль, на усталость, на этих людей, которые проезжали мимо, будто она была не человеком, а придорожным мусором. Когда очередная машина пронеслась мимо, не сбавляя скорости, она показала вслед средний палец. Водитель, конечно, не видел, но ей стало легче на секунду. Потом злость вернулась, снова ударила в голову, и она чуть не закричала от бессилия. Но потом, когда надежда почти угасла, на горизонте показался ещё один автомобиль. Старый, грязный, с облезлой краской — какой-то «Форд», судя по силуэту. Дельфина подняла руку, не веря, что он остановится. Но он остановился. Заскрипели тормоза, машина дёрнулась и замерла в паре метров от неё. Из окна высунулся мужчина лет пятидесяти с небритым лицом в засаленной кепке и грязной майке. Пахло от него табаком и потом — запах ударил в нос даже несмотря на расстояние. — Подвезти? — спросил он, разглядывая её с ног до головы. Взгляд скользнул по растрёпанным волосам, по грязной одежде и запёкшейся крови на плече. Оценивал. Дельфина знала этот взгляд — хищный, но осторожный. Тип, который сначала присматривается, а потом решает, стоит ли связываться. — До Барселоны, — ответила она, стараясь сделать голос ровным. — Денег нет, но я отдам, когда доберусь. — Садись, — кивнул он, открывая дверцу. Конечно, по правилам безопасности садиться в попутку к незнакомому мужику на пустынной дороге не следовало бы. Никогда. Особенно в таком состоянии — раненой, без оружия и связи. Но выбора у неё не было. Ноги несли её с трудом, солнце пекло нещадно, а до ближайшего города, судя по всему, было не меньше двадцати километров. Она бы не дошла. Просто рухнула бы где-нибудь в кювете, и тогда её нашли бы уже не люди, а стервятники. Да и потом — даже больная, обессиленная, безоружная, Дельфина была опаснее, чем какой-то пидрила-водитель. Если он попытается что-то сделать, она сломает ему шею голыми руками. Или хотя бы попытается. Потому что умирать вот так, на обочине, в машине случайного мудака, она не собиралась. Она забралась на сиденье, захлопнула дверцу и откинулась на спинку, закрывая глаза. Машина тронулась, и грязное, запылённое стекло отделило её от пустынной дороги, от солнца, от билборда с издевательской надписью. К счастью, до города они доехали без приключений — если не считать того, что водитель периодически косился на неё с каким-то странным, смешанным выражением. То ли жалел, то ли боялся, то ли прикидывал, не попытается ли она стащить что-нибудь из бардачка. Дельфине было плевать. Она сидела, прижавшись к дверце, и смотрела в окно на проплывающие мимо поля, деревья и редкие дома. Голова гудела, рёбра ныли, плечо саднило, но она терпела. Терпение было её вторым именем. Он высадил её на окраине, у какого-то забытого богами перекрёстка, и уехал, даже не попрощавшись. Дельфина не обижалась. Она вообще перестала чего-либо ждать от людей. Спасибо и на этом. Дождь начался внезапно — сначала редкие капли, потом настоящий ливень, который обрушился на город с огромной силой. Дельфина шла несколько часов по мокрому асфальту под холодными струями, которые хлестали по лицу. Волосы были заплетены в косу — спасибо, что не распустились, иначе она выглядела бы как пугало. А так — просто мокрая, грязная, но всё ещё человек. Одета она была не в какое-нибудь новое белое платье, а в черную толстовку и лосины, которые уже давно потеряли цвет. Грязь не так заметна, кровь не так бросается в глаза. Действительно повезло, что не в белое. Она шла и думала о том, что сейчас помоется, поест, зарядку найдёт, позвонит, разберётся. План был простой, как всё гениальное. Только бы дойти. И вот когда она уже почти добралась до подъезда, когда перед глазами маячила заветная дверь, а в голове — горячий душ и тарелка супа, её окликнул мужской голос. — Дельфина! Она замерла и медленно повернула голову. Педри стоял позади с тёмными кругами под глазами. Он выглядел так, будто не спал несколько дней. Будто ждал здесь вечность. Может, так и было. Они смотрели друг на друга. Дождь лил как из ведра, но ни один из них не сделал шага, чтобы укрыться. Дельфина сжала губы и кивнула — коротко, сдержанно, без лишних эмоций. Педри шагнул к ней, но она не двинулась с места. Не отстранилась, но и не приблизилась. — Что с тобой случилось? — спросил он, его голос дрожал. — Ты вся... — Под дождь попала, — перебила она. — Не видно? — Нет, — он покачал головой. — Я не о том. Ты мне написала... сообщение. Прощание. Я думал... я думал, что ты... Она замерла. Сообщение. Отложенные сообщения. Она вспомнила — то самое, которое отправила ему и сеньору Руису, когда шла на встречу. И то, что Руису тоже пришло. Это было очень плохо. Потому что никакая помощь ей в конечном итоге не нужна была. А теперь Руис, возможно, уже поднял тревогу, отправил группу захвата и подставил под удар людей. И всё из-за неё. Из-за её дурацкой привычки всё драматизировать. — Пойдём, — сказала она, открывая дверь подъезда. Она не смотрела, идёт ли он за ней. Просто шла вверх по лестнице, переступая через ступеньку и чувствуя, как с каждым шагом боль в рёбрах становится всё острее. Но она не останавливалась. Девушка зашла внутрь, даже не сняв обувь. Педри последовал за ней, и дверь захлопнулась, отсекая шум дождя и ветра. В прихожей было тихо; только капли воды падали с её одежды на пол, оставляя тёмные пятна на паркете. — Дельфина, что случилось? — начал он, следуя за ней в гостиную. — Ты можешь объяснить? — Мне нужно поставить телефон на зарядку, — перебила она, не глядя на него. — Дельфина! — он схватил её за руку, и она вздрогнула от боли в плече, но не подала виду. — Ответь мне. Пожалуйста. Я ждал тебя у подъезда несколько часов под дождём. — Я вижу, — сухо ответила она. Она подошла к розетке, воткнула зарядку, включила телефон. Экран засветился, но система загружалась медленно — слишком медленно для её нервов. Педри стоял рядом, бухтел, задавал вопросы, на которые она не хотела отвечать. — Кто это сделал? — не унимался он. — Где ты была? Почему ты выглядишь так, будто тебя... — Я выгляжу так, будто меня бросили на обочине под дождём, — перебила она, не поворачиваясь. — Потому что меня бросили на обочине под дождём. Доволен? — Нет, не доволен, — он повысил голос, это прорвалось раздражение. — Я волновался! Я места себе не находил! А ты... — А что я? — она резко повернулась. — Я жива. Этого недостаточно? Он замолчал. — Ты не в себе, — сказал он тихо. — Я понимаю. Но, пожалуйста... не отталкивай меня снова. Она не ответила. Отвернулась к телефону, который наконец загрузился. Экран вспыхнул, и первое, что она увидела — фотография на обоях. Больные ублюдки и здесь постарались. На фотографии был Кайо ещё до того, как они убили его. Искалеченный, избитый, с вывернутой рукой и запёкшейся кровью на лице, но живой. Он смотрел в камеру — точнее, туда, где должна была быть камера, — и в его глазах была такая боль, что у Дельфины перехватило дыхание. Не физическая — душевная. Боль предательства. Понимание того, что он сделал. И что теперь ему не выбраться. Она смотрела на это фото, и внутри неё что-то треснуло. Кайо. Её напарник. Её друг. Единственный, кто оставался с ней, когда все отворачивались. Он совершил ошибку и по сути предал SPV, но она не могла его ненавидеть. — Дельфина? Девушка опустилась на диван, не чувствуя ног. Положила телефон рядом, экраном вниз. Закрыла глаза. В голове крутились обрывки мыслей, как осколки разбитого зеркала. Кайо. Нурия. Манель. Тайлер. Отец. Все они были частью одной большой, грязной игры, в которой она была пешкой. Или не пешкой. Она не знала. Она вообще ничего не знала. Боль в рёбрах стала невыносимой. Она разрывала её изнутри, сжимала сердце, не давала дышать. Дельфина сидела, прижав руки к груди, и чувствовала, как слёзы подступают к горлу. Да, он был циничным, вредным, иногда невыносимым — но он был. Был рядом. В самые тёмные ночи, когда голос Тайлера в голове становился невыносимым, он просто сидел рядом. Не задавал вопросов. Не лез в душу. Просто был. Этого было достаточно. А теперь его нет. И никогда не будет. Она закрыла глаза, но картинка не исчезала. Она видела его таким, каким он был в последний раз, когда он стоял на коленях перед Нурией, когда смотрел на неё, на Дельфину. Когда пуля вошла в его грудь, и он упал. Когда кровь потекла по бетонному полу. Она помнила каждую деталь: как дёрнулось его тело; как глаза расширились; как он открыл рот, но не издал ни звука; как замер; как перестал дышать; как пустота заполнила то место, где только что был живой человек. Её друг. Её единственный друг. Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их, не пыталась остановить. Просто сидела, сжавшись в комок. В голове крутились обрывки воспоминаний: как она впервые увидела его в Академии; как они спорили до хрипоты, кто лучше стреляет; как он признался, что спал с дочкой Руиса; как он смотрел на неё в тот день, когда его жизнь оборвалась; последний разговор; последние слова; последнее «прости». Он знал, что они его убьют. Знал и всё равно не хотел, чтобы она соглашалась. Дельфина не знала, плачет ли до сих пор. Слёзы смешались с дождевой водой, которая всё ещё стекала с волос, с одежды, с лица. Она не чувствовала разницы. Всё было мокрым, холодным, чужим. Как и она сама. Кайо был мёртв. И это была её вина. Не потому что она нажала на курок — нет, это сделала Нурия. А потому что она не смогла его защитить. Потому что она думала, что сможет переиграть убийц. Потому что она поставила свою гордость выше его жизни. Она должна была согласиться. Должна была сделать то, что они хотели. Тогда он был бы жив. Может быть, искалеченный, но живой. Телефон в её руке дрожал. Но образ Кайо — его глаза, его лицо, его последний вздох — остался. Навсегда. Врезался в память, как клеймо, которое не сотрёшь. Как шрам, который никогда не заживёт. Она чувствовала, как внутри неё умирает что-то очень важное. То, что уже никогда не вернётся. То, что было её якорем в этом безумном мире. Её напоминанием о том, что она всё ещё человек. Способный любить. Способный дружить. Способный терять. Кайо был мёртв. И вместе с ним умерла часть её. Та, которая верила, что можно выиграть эту войну. Та, которая надеялась на справедливость. Педри сел рядом с ней. Осторожно, боясь спугнуть, потому что она была никакущая. Сидела, сжавшись в комок, и смотрела в одну точку. Её плечи дрожали, дыхание было прерывистым, но она уже не плакала. Парень не знал, что сказать. Не знал, как помочь. — Ты расскажешь, что случилось? — спросил он тихо. Она молчала долго. Так долго, что он уже решил — не ответит. Но потом… — Помнишь, я рассказывала про своего напарника? — спросила Дельфина, не глядя на него. — Да, — кивнул он. — Он был жив, — сказала она с горечью. — Но уже мёртв. Его убили на моих глазах. — Дельфина... — Всё оказалось совсем не так, как я думала, — её голос сорвался. — Оказывается, дело не в моем бывшем. Это два конченых ублюдка, брат и сестра. Она замолчала, собираясь с мыслями. Потом заговорила снова — быстро, сбивчиво, захлёбываясь словами и слезами, которые наконец потекли по её щекам. — Они пригласили меня на встречу и убили его прямо передо мной. Застрелили, как собаку. Чтобы я поняла, что они серьёзно. Чтобы я согласилась на их условия. — Какие условия? — Они хотели, чтобы я помогла им уничтожить мою организацию, — ответила Дельфина. — Чтобы я предала всё, что знаю. Всех, кого знаю. Иначе они обещали убить меня. Или кого-то ещё. — И ты... — начал он, но она покачала головой. — Я не согласилась, — сказала она. — Не могла. И они... вырубили и бросили на обочине. Она замолчала, и её плечи затряслись. Слёзы текли по её щекам. Девушка не вытирала их. — Я не смогла его спасти, — прошептала она. — Я стояла в двух метрах и ничего не могла сделать. Они сказали, что если я не соглашусь, они убьют его. Я не согласилась, и они убили. — Это не твоя вина, — тихо сказал Педри, но она покачала головой. — Моя, — выдохнула она. — В том числе моя. Она замолчала, и Педри не знал, что сказать. Не знал, как утешить. Не знал, как сделать так, чтобы эта боль ушла. Он просто обнял её — осторожно, боясь причинить боль, но крепко, чтобы она чувствовала: он здесь. — Всё будет хорошо, — прошептал брюнет, уткнувшись губами в её макушку. — Я обещаю. Всё будет хорошо. Она не ответила. Просто прижалась к нему, и её плечи продолжали дрожать. Слёзы текли по её щекам, падали на его рубашку, и он чувствовал, как они жгут кожу. Но он не отпускал. Потому что если бы отпустил — она бы рассыпалась. Навсегда. Она долго молчала, прижавшись к нему, и он чувствовал, как постепенно её дыхание выравнивается, как дрожь в плечах утихает. Но напряжение не уходило — оно просто спряталось глубже, затаилось, ожидая своего часа. — Мне нужно в душ, — сказала она наконец. — Ты тоже можешь принять. У меня есть чистое полотенце. — Нет, спасибо, — покачал он головой. — Я подожду здесь. Она кивнула, не настаивая, и поднялась с дивана. Движения её были медленными, осторожными — каждое давалось с трудом. Педри смотрел, как она идёт в ванную, как её мокрая толстовка облепляет спину, как она держится за стену, чтобы не упасть. И ничего не мог сделать. Только сидеть и ждать. — Потом, — сказала она, остановившись в дверях. — Ты сможешь отвезти меня в одно место? — Хорошо, — ответил он, даже не спросив, куда. Дверь ванной закрылась, и она осталась одна в тишине. Зеркало над раковиной было запотевшим, и она была благодарна за это — не хотелось видеть своё отражение. Не хотелось смотреть в эти красные, опухшие глаза, на эту бледную, измождённую кожу, на запёкшуюся кровь на плече. Она стянула с себя грязную, мокрую толстовку, потом футболку, затем леггинсы, и каждый шов, зацепившийся за рану, заставлял её шипеть от боли. Дельфина включила воду. Сначала холодную — нужно было привести себя в чувство. Но потом добавила горячую, и пар начал заполнять маленькую комнату. Дельфина стояла под струями, чувствуя, как вода смывает грязь, кровь, прикосновения чужих рук. Но она не чувствовала облегчения. Только пустоту и отвращение. К своему телу. К этим синякам, которые расцвели на рёбрах, к этой ране на плече, к этим дрожащим рукам, которые не могли убить тех, кто заслужил смерть. Она тёрла кожу мочалкой почти с ожесточением, будто пыталась стереть с себя не только грязь, но и саму себя. Настоящую. Слабую. Ту, которая не смогла спасти Кайо. Ту, которая позволила себя обмануть. Ту, которая выжила, когда он умер. Вода текла по лицу, смешиваясь со слезами. Ей хотелось закричать. Разбить зеркало. Сломать что-нибудь. Но сил не было. Она выключила воду, когда кожа начала гореть от долгого контакта с горячими струями. Накинула халат — махровый, мягкий, но он не согревал. Ничто не согревало теперь. Она вышла из ванной, и пар вырвался следом, смешиваясь с прохладным воздухом квартиры. Педри стоял у окна, отвернувшись. Услышав шаги, он не обернулся. Смотрел на улицу, на дождь, который всё ещё лил, на тёмное небо, на отражение собственного лица в стекле. Он не хотел её смущать. Он знал, что это слишком интимно и слишком... не для них. Дельфина остановилась посреди комнаты, не зная, куда деть себя. Халат был коротким и открывал ноги. Она чувствовала себя голой. Не физически — морально. Как будто он видел всё, что она прятала. — Я... мне нужно одеться, — сказала она. — Да, — ответил он, не оборачиваясь. — Я не смотрю. Она ушла в спальню и закрыла дверь. Слышала, как он переступил с ноги на ногу, как тяжело вздохнул. Она натянула чистые спортивные штаны и чёрную футболку с длинным рукавом, чтобы скрыть повязку. Расчесала волосы и собрала их в небрежный пучок. Посмотрела в зеркало — и не узнала себя. Живой мертвец. Такой она себя и чувствовала. Когда она вышла, Педри уже стоял у двери. — Готова? — Да, — кивнула она.

***

Дельфина сидела в кабинете сеньора Руиса, сжавшись в кресле, но стараясь держать спину прямо. Ей хотелось сжаться в комок, исчезнуть, провалиться сквозь землю — только бы не видеть этого взгляда. Он сидел напротив, за массивным столом, перебирая какие-то бумаги, хотя на самом деле не видел их. Его мысли, вероятно, были далеко — там, где она только что оставила их своим рассказом. Не всей правдой, конечно. Она не стала рассказывать про Тайлера и Педри. Но то, что касалось её отца, касалось и Руиса. Он работал на него, они доверяли друг другу. И если отец действительно был виноват в смерти того человека... это меняло всё. — Ладно, — сказал Руис, откладывая бумаги в сторону. — Я всё понял. Ситуация тяжёлая. Дельфина сжала кулаки под столом, чтобы не выдать дрожь. Она держалась. — Что вы думаете? — Я думаю, — мужчина вздохнул, потирая переносицу. — Что жаль, что всё так вышло с Кайо. Но он идиот, сам во всём виноват. — Он не заслужил смерти, — тихо сказала Дельфина. — Никто не заслуживает такой смерти. — Ты хорошо держишься, — заметил Руис. — Академия сделала из тебя хорошего агента. Твоего отца бы это... он бы гордился. — Спасибо, — ответила она, чувствуя, как эти слова обжигают горло. Девушка помолчала, собираясь с мыслями, потом спросила: — А что вы думаете насчёт... насчёт того, что они сказали? Папа… Он не мог... Руис посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах было что-то, чего она не могла прочитать. Он молчал несколько секунд, а потом произнес: — Дельфина... Нам стоит... нам всё же стоит посмотреть то, что на флешке. Твою мать…