Тайна Дельфины

Очередная вечеринка была в полном разгаре. Дельфина аккуратно обхватила предплечье Педри, и они медленно двигались по залу, вливаясь в пёструю, шумную толпу. Люди в дорогих костюмах и вечерних платьях смеялись, чокались бокалами, обменивались ничего не значащими фразами о погоде, политике, последних новостях из мира искусства. Всё было чинно, благородно, скучно. Не было ни жутких представлений на сцене, ни девушек в ошейниках, ни насилия, от которого кровь стыла в жилах. Ничего, что могло бы продвинуть расследование. Обычная светская тусовка для богатых и знаменитых, где люди показывали себя и смотрели на других. Однако если сюда их пригласил Сальседо, это должно было что-то значить. Дельфина чувствовала, как голова идёт кругом. Не от шампанского — она почти не пила. От усталости, от боли, от постоянного напряжения, которое не отпускало ни на секунду. Она слабо соображала, чтобы развернуть какой-нибудь из диалогов в нечто стоящее. Мысли путались, цеплялись друг за друга, и единственное, на что её хватало — это стоять рядом с Педри, изображать улыбку и кивать, когда кто-то обращался к ней. Поэтому с местными богачами в основном разговаривал он. Футболист улыбался, шутил, задавал вопросы, поддерживал беседу. А она просто слушала, пытаясь внять хоть какую-то информацию, но в голове было пусто. Только шум, только тяжесть в висках, только противный, липкий страх, который поселился где-то под рёбрами. Она мысленно просила вселенную принести ей удачу. Хотя бы маленькую зацепку. Хотя бы одну ниточку, за которую можно потянуть. Но удача молчала. И на душе становилось только тошнее. Желудок сжимался, к горлу подкатывала горечь, и Дельфина поняла, что ещё немного — и её вырвет прямо здесь, посреди этого роскошного зала, на глазах у всех этих улыбающихся, равнодушных лиц. — Мне нужно в дамскую комнату, — тихо сказала она, сжимая предплечье Педри чуть сильнее. Он посмотрел на неё внимательно, замечая то, как она едва держится на ногах. — Хорошо, — кивнул Гонсалес, не задавая лишних вопросов. — Я буду у входа. Она кивнула, отпустила его руку и направилась к выходу из зала, стараясь идти ровно, не шатаясь и не привлекая внимания. Каждый шаг давался с трудом, но она заставляла себя двигаться к спасительной прохладе дамской комнаты, где можно было закрыть глаза, прислониться к стене и просто выдохнуть. Внутри всё плыло — стены, пол, собственное отражение в зеркале. Она сделала глубокий вдох, потом ещё один, но лёгкие отказывались наполняться, будто воздух стал слишком тяжёлым. Голова кружилась — не так, как после удара, а как-то по-другому: плавно, мерзко, когда мир медленно вращается вокруг тебя, а ты не можешь остановить это движение. К горлу подкатывала тошнота. Она сглотнула несколько раз, но это не помогало. Только усиливало позывы. Она подошла к раковине и вцепилась в её край побелевшими пальцами. Смотрела на себя в зеркало — бледная, с красными глазами и капельками пота на лбу. Макияж ещё держался, но ещё немного — и он поплывёт. А она не могла позволить себе выглядеть плохо. Не среди этих людей, которые только и ждут, чтобы увидеть слабость. Она открыла кран, набрала холодную воду в ладони и брызнула себе в лицо. Вода была ледяной, и это помогло. На секунду. Тошнота отступила, голова перестала кружиться, но потом всё вернулось с новой силой. Она снова сжала край раковины и наклонилась, чувствуя, как желудок сокращается и кислота поднимается по пищеводу. Она сдерживалась из последних сил. Дельфина подняла голову, посмотрела в зеркало на ту, которая когда-то была сильной. Которая могла выдержать пытки, допросы, предательство. Которая не плакала, когда ломали рёбра. А теперь... Она сделала ещё один глубокий вдох. Выпрямилась. Поправила волосы, промокнула лицо бумажным полотенцем, стараясь не размазать тушь. Макияж выдержал. Она — пока да. Но надолго ли? Дельфина посмотрела на дверь, за которой остался зал, гости, Педри. Ей нужно было вернуться. Продолжать играть роль. Улыбаться. Кивать. Делать вид, что всё в порядке. Что она не разваливается на части. Что она ещё может бороться. Она взяла себя в руки — буквально, физически, сжала ладони в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. Боль отрезвляла. Напоминала, что она ещё жива. Что у неё есть цель. Что она не имеет права сдаваться. Девушка уже взялась за ручку двери, собираясь выйти из дамской комнаты, когда сквозь тонкую стену, разделяющую женский и мужской туалеты, до неё донеслись приглушённые, но явно напряжённые голоса. Дельфина замерла. Рефлекс сработал мгновенно. Она отпустила ручку, бесшумно отступила назад и прижалась к стене, застывая в тени. — Ты меня разочаровываешь, Бруно, — голос был низким и властным, с такой интонацией, от которой у любого нормального человека подогнулись бы колени. — В последнее время твоя работа оставляет желать лучшего. — Я... я работаю, сеньор, — голос Сальседо дрожал — впервые Дельфина слышала его таким. Не уверенным, не маслянистым, а жалким и оправдывающимся. — Я делаю всё, что вы просите. — Серьёзно? — голос повысился. — Ты обещал мне расширить сеть, ты обещал мне новых клиентов, новые возможности. А что я вижу? Те же лица, те же вечеринки, те же девушки. Ты стоишь на месте, Бруно. А стоять на месте — значит откатываться назад. — Я привлёк новых людей, — попытался оправдаться Сальседо. — Например, Педри Гонсалес. Футболист. Звезда. Он почти в наших сетях. Ещё немного, и он будет делать всё, что мы скажем. Дельфина замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось быстрее. — Педри Гонсалес? — голос стал заинтересованным. — Из «Барселоны»? — Да, — с надеждой в голосе ответил Сальседо. — Он уже бывал на наших вечеринках. Приводил свою девушку. Я думаю, он готов к большему. — Хорошо, — сказал тот после долгой паузы. — Это хорошо. Я дам тебе ещё один шанс. Но если ты снова провалишься... ты знаешь, что будет. Дельфина стояла, прижавшись к стене, и чувствовала, как внутри всё закипает. Её теория подтверждалась — Сальседо был всего лишь пешкой, исполнителем, человеком, который делал грязную работу, но не имел настоящей власти. А настоящий хозяин был здесь. Но сейчас нужно было действовать. Педри стоял снаружи, у входа в зал, всего в нескольких метрах от двери мужского туалета. Если мистер Х и Сальседо выйдут сейчас, они увидят его и узнают. И тогда... Она бесшумно выскользнула из дамской комнаты, стараясь не шуметь. Футболист стоял у колонны, прислонившись к ней плечом и смотрел по сторонам, делая вид, что рассматривает гостей. Увидев её, он облегчённо выдохнул и уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но она резко прижала палец к губам, требуя тишины. — Зайди сюда, — прошептала она, кивая в сторону дамской комнаты. Он приподнял бровь, глядя на неё с недоумением. — Это же женский туалет. — Педри, ради бога,— она схватила его за руку и буквально втащила внутрь, не обращая внимания на его сопротивление.— Прислушайся. Он замер. Из-за стены, разделяющей женский и мужской туалеты, доносились приглушённые голоса. Он вслушался и его лицо изменилось — сначала недоумение, потом узнавание, потом тревога. — Это Сальседо,— прошептал он, глядя на неё. — Да, — кивнула Дельфина. — И, видимо, он разговаривает с нашей главной тёмной лошадкой. Педри приподнял брови. Дельфина снова прижалась к стене, прислушиваясь. Он сделал то же самое. — Я хочу, чтобы к следующей вечеринке всё было готово, — говорил мистер Х. — И чтобы никаких проблем. — Будет сделано, сеньор, — ответил Сальседо. — Я уже нашёл несколько перспективных вариантов. — И чтобы никаких случайностей, — голос мистера Х стал ледяным. — Ты понял меня, Бруно? — Да, сеньор, — голос Сальседо дрожал. — Всё будет чисто. — Тогда я пошёл, — сказал мистер Х. — У меня ещё дела. Дельфина услышала шаги. Они приближались к выходу. Она дёрнула Педри за рукав и кивнула в сторону двери. Нужно было успеть увидеть мистера Х. Она выскочила из дамской комнаты, Педри следом. Они почти бегом направились к выходу из коридора, но на полпути столкнулись с девушкой — высокой брюнеткой в вечернем платье, которая, видимо, тоже направлялась в туалет. Она удивлённо посмотрела на них, задержав взгляд на Педри, потом на Дельфину, потом снова на дверь женского туалета, из которой они только что вышли. — О, — сказала она, в её голосе послышалось понимание. — Простите. Дельфина и Педри замерли на секунду, потом синхронно сделали невинные лица. — Извините, — сказал Гонсалес, вежливо улыбнувшись. — Мы уже уходим. Девушка странно покосилась на них, но ничего не сказала. Прошла мимо, бросив ещё один быстрый взгляд на дверь туалета, и скрылась за ней. Дельфина и Педри быстро пошли к выходу из коридора, но, когда они вышли в зал, мистера Х уже не было. Толпа гостей поглотила его. Блондинка огляделась, но не увидела никого, кто мог бы быть тем самым голосом. Только улыбающиеся лица, бокалы с шампанским и пустые разговоры. — Она подумала, что мы трахались в туалете, — внезапно сказал Педри. — Да плевать, — отмахнулась Дельфина. — Мы упустили их. Парень смотрел на неё, и в его глазах была тревога. Не из-за упущенной возможности — из-за неё. Из-за того, как она выглядела. Бледная, с красными глазами и тёмными кругами под ними. Она едва держалась на ногах, но продолжала играть роль. *** Спустя около полутора часов пустой, бессмысленной болтовни с людьми, которые не помнили имён своих собеседников через минуту после того, как те представлялись, Дельфина начала сдаваться. Она устала. От этих улыбок, от этих пустых глаз, от этих разговоров ни о чём, которые она должна была поддерживать, выуживая крупицы информации, которых не было. Она искала мистера Х. Вслепую, наугад, отчаянно. Вслушивалась в каждый голос, в каждую интонацию, в каждое слово, которое могло бы принадлежать тому самому. Она дважды пересекалась с Сальседо, надеясь, что в этот момент его таинственный компаньон окажется рядом, что она услышит знакомый тембр. Но ничего. Только Сальседо, только его маслянистая улыбка, только его пустые, оценивающие взгляды. Ничего. — Я хочу сесть, — сказал Педри, в его голосе тоже слышалась усталость. Она кивнула, даже не глядя на него. Он отошёл к небольшому дивану у стены, опустился на него, вытянув ноги. Дельфина осталась стоять рядом, оглядывая зал, сканируя лица, вслушиваясь в обрывки разговоров. Потом почувствовала, как его пальцы осторожно касаются её руки. Он играл с её пальцами — перебирал их, сжимал, гладил. Простое, детское действие, от которого внутри разливалось что-то тёплое. Потом он потянул её на себя. Легко, но настойчиво. Она посмотрела на него с недоумением, но он приподнял голову, глядя снизу вверх, и в его глазах было что-то такое... щенячье. Ей вдруг стало жаль его. Себя. Их обоих. Дельфина не стала сопротивляться. Опустилась на его колени, устраиваясь поудобнее, и почувствовала, как его руки обвили её талию, прижимая ближе. Она положила голову ему на грудь, закрыла глаза и позволила себе расслабиться и быть просто женщиной, которая устала. Которая хочет тепла. Которая хочет, чтобы её просто обняли и ничего не требовали. Его сердце билось ровно. Рубашка была мягкой, тепло его тела проникало сквозь одежду, согревало, дарило иллюзию защиты, в которую она не верила, но так хотела верить. Она чувствовала, как его пальцы гладят её спину, как он вдыхает запах её волос, как его дыхание смешивается с её. Вокруг была толпа, музыка, смех, шампанское — всё это существовало где-то далеко и не имело значения. — Я не хочу никуда идти, — прошептала она, не открывая глаз. — И не надо, — так же тихо ответил он. — Давай просто посидим. Она кивнула, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. Не полностью — она никогда не могла расслабиться полностью. Но достаточно, чтобы не думать о том, что будет завтра. Что будет через час. Что будет, когда они встанут с этого дивана. Однако продолжалось это недолго. Буквально в следующую секунду она почувствовала резкий всплеск холода — что-то мокрое, липкое и ледяное обожгло её плечо, стекло по руке, закапало на платье. Кто-то пролил на неё шампанское. — Чёрт возьми! — раздался мужской голос, полный раздражения. — Идиотка… Дельфина подняла голову, чувствуя, как липкая жидкость стекает по руке. Рядом стоял мужчина — высокий, широкоплечий, в идеально сидящем тёмно-синем костюме. Его лицо было красным от злости; он смотрел куда-то в сторону, где, видимо, скрылась та самая «идиотка», которая стала причиной его неловкости. Он тяжело дышал, сжимая в руке почти пустой бокал. — Простите, — сказал он, наконец поворачиваясь к ним. — Я не хотел... эта женщина просто... Он запнулся, узнав Педри. Его лицо мгновенно изменилось. — Сеньор Гонсалес! — протянул он, протягивая руку. — Какая честь! Извините за этот инцидент. Это вышло случайно. Педри пожал его руку, вежливо улыбнувшись. — Бывает, — сказал он. — Не стоит извинений. — Меня зовут Диего,— представился мужчина, всё ещё улыбаясь. — Диего Эррера. Я большой поклонник. Слежу за вашими матчами. — Приятно познакомиться, — ответил Педри. Мужчина кивнул, бросил быстрый взгляд на Дельфину, которая всё ещё сидела на коленях Педри, и, видимо, решив, что вторгаться в личное пространство звезды не стоит, быстро удалился в толпу. Дельфина смотрела ему вслед. Голос. Тот самый голос. — Поздравляю, — прошептала она, чувствуя, как холодок пробегает по спине. — Возможно, ты только что пожал руку самому ужасному человеку. *** Утренняя тренировка после вчерашнего мероприятия была тем, чего Педри хотел меньше всего на свете. Тело ныло, голова гудела, а мысли всё ещё были там. Но тренировка была важна. Он пришёл вовремя, хотя заснуть удалось только под утро. Переоделся, вышел на поле, сделал разминку на автомате. Он уже собирался начать беговые упражнения, когда его окликнул Ферран. — Педри! Он обернулся. Торрес шёл к нему, и по его лицу было понятно — просто так он не отделается. — Что с тобой происходит? — спросил тот, подходя ближе. — Ты о чём? — Педри попытался изобразить недоумение, но получилось не очень убедительно. — Не прикидывайся, — Ферран остановился напротив, скрестив руки на груди. — Алехандра нам вчера звонила. Гонсалес вздохнул, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Всё нормально, — сказал он, отводя взгляд. — Просто устал. — Устал? — Ферран усмехнулся. — Педри, мы все устаём. Но мы отвечаем на сообщения и не заставляем девушек думать, что они сделали что-то не так. — Я не заставлял её ничего думать, — он повысил голос. — У меня есть свои причины. — Какие причины? — Торрес не отставал. — Она звонит Лу, переживает, спрашивает, не случилось ли с тобой чего. А я что ей должен говорить? Что ты просто решил её игнорировать? Что ты мудак? — Ферран... — Нет, ты послушай, — он сделал шаг ближе, его голос стал жёстче. — Алехандра — хорошая девушка. Она не заслужила, чтобы с ней так обращались. Если ты не заинтересован — скажи ей прямо. Не корми завтраками. Не заставляй ждать. — Я не говорил ей, что заинтересован, — ответил Педри, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — А завтрак? — приподнял бровь Ферран. — Это, по-твоему, не проявление интереса? — Это была просто... я не знаю, — он провёл рукой по волосам, чувствуя себя загнанным в угол. — Всё сложно. — Что сложного? — Торрес развёл руками. — Либо ты хочешь быть с ней, либо нет. Либо ты уважаешь её время и чувства, либо ты мудак. — Ты ничего не понимаешь, — Педри покачал головой, в его голосе появилась усталость. — У меня есть... кое-что, что я не могу тебе объяснить. — Не можешь или не хочешь? — Ферран повысил голос, в нём прорвалось раздражение. — Потому что я смотрю на тебя, Педри, и не узнаю. Ты изменился. Сильно. — Я не изменился, — ответил он, чувствуя, как внутри закипает ответное раздражение. — Изменился, — отрезал Торрес, делая шаг вперёд. — Раньше ты был открытым. Весёлым. Общался с ребятами, шутил, смеялся. А теперь... теперь ты ходишь как в воду опущенный. Ни с кем не разговариваешь, никуда не ходишь. Только на тренировки, домой и снова на тренировки. — У меня просто много работы, — попытался отмахнуться Педри. — У нас у всех много работы. Но мы находим время для друзей. — Ферран, оставь... — Ты себя в зеркало видел? — тот покачал головой. — Ты выглядишь так, будто не спишь неделями. Глаза красные, лицо бледное. Ты себя до ручки доводишь, а говоришь — жизнь. — Мне просто нужно, чтобы меня оставили в покое, — устало сказал Педри. — А мне нужно, чтобы мой друг не сходил с ума на моих глазах, — ответил Ферран. — Я волнуюсь за тебя, Педри. Мы столько лет знакомы, и я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. — Ничего со мной не случится. — Ты так говоришь, а сам... — Ферран замолчал, подбирая слова. — Ты изменился, Педри. И не в лучшую сторону. — Может, я просто повзрослел, — сказал Гонсалес, хотя это прозвучало как оправдание. — Повзрослел? — Ферран усмехнулся. — Я тоже вырос, но я не стал избегать друзей. Не стал врать им. Не стал... — Я не вру, — перебил Педри. — А что ты делаешь? — Торрес посмотрел на него в упор. — Потому что я смотрю на тебя и не понимаю. Мы же... я думал, мы лучшие друзья. — Так и есть, — жёстко ответил Педри. — Ничего не изменилось. Ферран тяжело вздохнул, покачал головой и провёл рукой по лицу. — Слушай, — сказал он. — Не хотел тебе говорить это, но... парни шепчутся о тебе. — О чём? — Педри напрягся, чувствуя, как внутри поднимается тревога. — О том, с кем ты связался, — Ферран посмотрел ему прямо в глаза. — О том, что ты всё чаще появляешься на каких-то закрытых вечеринках, о которых никто из нас ничего не знает, но слухи ходят разные. Парни думают... они думают, что ты вляпался во что-то нечистое. В какую-то грязную историю, из которой потом не выберешься. Что ты связался с плохой компанией — может, с наркотиками, может, с чем-то похуже. Никто не знает наверняка, но все перешёптываются. И знаешь, что самое обидное? Я не могу им возразить. Потому что я и сам не знаю, что происходит. Ты от меня закрываешься, а я смотрю, как ты меняешься, и ничего не могу сделать. Педри замер. Слова ударили больнее, чем он ожидал. Не потому что они были обидными — потому что в них была правда. Он действительно был в плохой компании. Он действительно вляпался. Но не так, как они думали. Не так, как он мог бы им объяснить. — И ты этому веришь? Ферран посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Уже не знаю, — тихо сказал он, развернулся и пошёл к полю, оставив Педри одного. Гонсалес смотрел ему вслед, чувствуя, как внутри закипает злость. На Феррана? На себя? На эту ситуацию, в которую он вляпался по собственной воле? Он не знал. Знал только, что его лучший друг только что усомнился в нём. И это было больно. Больнее, чем любой удар. Он развернулся и со всей силы пнул мяч, лежавший у кромки поля. Мяч взлетел высоко в воздух, описал дугу и упал где-то далеко, за пределами разметки. Педри смотрел, как он падает, и чувствовал, как тяжесть наваливается на плечи. Вот она — обратная сторона связи с Дельфиной. Не только риск, не только страх, не только бесконечные ночи в машине у её подъезда. Ещё и это. Сплетни. Сомнения. Потеря доверия. Люди, которые когда-то считали его своим, теперь шептались за спиной. А он не мог им объяснить. Не мог рассказать, что на самом деле происходит. Он пнул ещё один мяч. Потом ещё. Боль в ноге отрезвляла, напоминала, что он ещё жив. Что он ещё может бороться. Что он не сдастся. Даже если все отвернутся. Даже если Ферран, его лучший друг, смотрит на него с сомнением. Даже если парни шепчутся за спиной. Он сделает то, что должен. А потом... потом он всё им объяснит. Если они захотят слушать. Если он сам захочет говорить. Пока же оставалось только одно — идти вперёд, не оглядываясь и не сомневаясь. Не веря в то, что можно всё исправить. Потому что иногда исправить уже ничего нельзя. Иногда остаётся только жить с последствиями. И надеяться, что когда-нибудь это закончится. Когда-нибудь они смогут просто быть. Без тайн. Без лжи. Без этого бесконечного, изматывающего страха. Если это «когда-нибудь» вообще наступит.