Тайна Дельфины

В Академии было холодно. Не снаружи — внутри всегда поддерживали одну и ту же температуру, чтобы ничто не отвлекало от занятий. Холодно было в душах. В бетонных стенах, в серых коридорах, в глазах инструкторов, которые смотрели на курсантов как на будущий инструмент. Инструменты не должны были чувствовать. Инструменты не должны были мечтать. Инструменты не должны были влюбляться. Но Дельфине тогда было четырнадцать. И она мечтала. И чувствовала. И, кажется, влюблялась. Занятие по английскому проходило в маленькой аудитории на втором этаже. Их было четверо — она, Кайо и ещё двое ребят. И Тайлер. Он преподавал языковую подготовку, высокий, светловолосый, с голубыми глазами, которые смотрели так, будто видели тебя насквозь. Дельфина сидела за партой, низко склонившись над тетрадью. Задание было сложным — текст на английском о какой-то политической интриге, полный редких слов и заковыристых конструкций. Она переводила уже час, но всё равно чувствовала, что делает что-то не так. Рядом Кайо писал быстро, почти не задумываясь — английский давался ему легче. Двое других тоже справлялись. Лишь она тупила. — Не получается? — голос Тайлера раздался прямо над ухом, и она вздрогнула. Мужчина стоял за её спиной, наклонившись так близко, что она чувствовала его дыхание на своей щеке. Дельфина замерла, боясь пошевелиться. — Я... я не понимаю вот это предложение, — выдавила девочка, показывая ручкой на строчку в тексте. Тайлер не ответил сразу. Он взял её тетрадь, перевернул на чистую страницу и начал писать. Она смотрела на его пальцы — длинные, сильные, с коротко стрижеными ногтями. На то, как ручка плавно скользит по бумаге. На то, как он иногда останавливался, задумывался и снова продолжал писать. — Смотри, — сказал он, отодвигая тетрадь так, чтобы ей было видно. — Вот это слово переводится не как «власть», а как «влияние». Разница тонкая, но важная. И вся конструкция строится вокруг этого. Он объяснял долго и терпеливо, разжёвывая каждое правило и каждое исключение. Его голос был низким и спокойным, и она слушала его, затаив дыхание, боясь пропустить хоть слово. Но она слушала не только объяснения. Она слушала его: то, как он произносит звуки, то, как делает паузы, то, как иногда усмехается краем губ, когда она задаёт глупый вопрос. Другие курсанты уже закончили и тихо переговаривались между собой. Кайо пару раз обернулся, посмотрел на них и снова отвернулся, что-то буркнув себе под нос. Дельфина не обратила внимания. Она вообще перестала замечать кого-либо, кроме Тайлера. — Ты поняла? — спросил он, и его лицо было так близко, что она видела каждую ресницу. — Да, — кивнула она, хотя в голове всё ещё шумело. — Спасибо. — Не за что, — он улыбнулся. — Ты способная, Дельфина. Просто иногда слишком сильно сомневаешься в себе. Он перевернул её тетрадь обратно, на задание, и его пальцы случайно коснулись её руки. Простое, мимолётное касание, от которого по всему телу пробежали мурашки. Она замерла, боясь пошевелиться, боясь спугнуть этот момент. Он не отдёрнул руку сразу — задержался на секунду, другую, будто тоже что-то чувствовал. Потом отстранился и сделал шаг назад. — Продолжай, — сказал он. — У тебя есть ещё десять минут. Она кивнула и снова склонилась над тетрадью, чувствуя, как горит щека, которой он почти коснулся. Писала, стараясь не думать о нём, но мысли всё равно возвращались. К его голосу. К его улыбке. К тому, как он смотрел на неё. Когда она перелистнула страницу, чтобы проверить написанное ранее, Тайлер снова оказался рядом. Он стоял у её плеча и смотрел в тетрадь — но не на задание, а на пустое место в углу страницы, где она машинально написала от руки: «Together forever». Она заметила его взгляд слишком поздно. Ручка замерла, дыхание перехватило. Она хотела закрыть тетрадь, спрятать её, сделать вид, что ничего не было, но он уже всё видел. И улыбался. Странно, непонятно — то ли насмешливо, то ли удивлённо, то ли с какой-то тёплой и нежной грустью. — Together forever, — прочитал он вслух. — Вместе навсегда. С кем это, Дельфина? Она не ответила. Не могла. Слова застряли в горле, превратились в комок, который невозможно было проглотить. Она смотрела на него снизу вверх, в её глазах был страх — не перед ним, а перед тем, что он мог прочитать в них слишком много. Тайлер не стал ждать ответа. Он коротко усмехнулся и отошёл от её парты. Его взгляд скользнул по аудитории, остановился на Кайо, который, казалось, что-то увлечённо писал, не поднимая головы. Мужчина подошёл к нему сзади и прежде чем кто-либо успел понять, что происходит, отвесил ему лёгкий, но ощутимый подзатыльник. — Не спи, — сказал он. — Задание не закончено. Кайо дёрнулся, хотел что-то возразить, но встретился взглядом с Тайлером и передумал. Только покосился на Дельфину, потом снова уткнулся в тетрадь. А девочка сидела, вцепившись в ручку, и смотрела на свою надпись в углу страницы. Тайлер больше не смотрел на неё до конца занятия. Но она чувствовала его взгляд. Всегда чувствовала. Даже когда он стоял к ней спиной. Даже когда выходил из аудитории, не попрощавшись. Даже когда потом, ночью, она лежала в своей кровати и смотрела в потолок, прокручивая в голове каждую секунду этого дня. Он был рядом. Всегда. И она не знала, радоваться этому или бояться. Наверное, и то, и другое. Ветер резко задул в лицо, заставляя Дельфину прийти в чувства. Она моргнула, и мир вокруг неё обрёл резкость — звуки стали громче, цвета ярче, воздух — тяжелее. Она не заметила, как вышла из здания, не заметила, как дошла до этой скамейки, не заметила, как села. Просто очнулась здесь, сжимая в руке невидимую бумажку с надписью «Together forever», которая жгла карман куртки. И забавно — в этот самый момент, когда её сознание возвращалось в реальность, к ней навстречу шёл Педри. Быстро, уверенно, будто знал, что она здесь. Будто чувствовал. И вот оно, очередное подтверждение, что именно он — этот человек с тёплыми глазами и упрямым характером — изгонял Тайлера из её головы. Каждый раз, когда он появлялся, внутренний демон затихал. Не исчезал полностью, но уходил в тень, сжимался, терял власть. — Что ты здесь делаешь? — спросил он, останавливаясь перед ней. Дельфина огляделась по сторонам и наконец осознала, где находится. Спортивный городок «Барселоны» — знакомые корпуса, ухоженные газоны, тренировочные поля вдалеке. Лавочка, на которой она сидела, стояла в тени старого дуба, чьи ветви тянулись к небу, как молящие руки. Снаружи было тепло — по-весеннему свежо, но не жарко. Солнце висело низко, ближе к закату, окрашивая небо в бледно-золотистые тона. Лёгкий ветер, что только что ударил в лицо, теперь едва шевелил листья, играл с её светлыми волосами. Где-то вдалеке слышались голоса — игроки заканчивали тренировку, смеялись, перекрикивались. Обычная жизнь. Та, в которой у неё не было места. — Я здесь работаю вообще-то. Педри усмехнулся. — Не по-настоящему, — поправил он. — Если я совсем сюда не буду приходить, у всех возникнут вопросы, — пожала она плечами. — Легенда должна жить. Он не стал спорить. Просто подошёл ближе и протянул руку. — Давай я довезу тебя домой, — сказал он. — Не нужно, — ответила она, даже не глядя на его руку. — Да опять двадцать пять, — цокнул Гонсалес. — Поехали, или я повезу тебя силой. Дельфина не хотела спорить. Не было ни сил, ни желания. Она просто встала, чувствуя, как затекли ноги, как ноет спина, как всё тело протестует против каждого движения. Его рука всё ещё была протянута, и она, после секундного колебания, взяла её. Ладонь Педри была тёплой, надёжной, и от этого прикосновения у неё внутри что-то оттаяло. Они медленно пошли к машине. Его рука всё ещё сжимала её ладонь, и Дельфина не отнимала — это было странно, непривычно, но почему-то правильно. Тепло его пальцев проникало сквозь кожу, согревая, успокаивая, даря иллюзию безопасности, в которую она не верила, но так хотела верить. — Что с тобой? — спросил он, не глядя на неё, но его голос был встревоженным. — Всё в порядке. — Ты какая-то странная, — он повернул голову. — Кажется, это мой девиз, — попыталась она усмехнуться. — Нет, я серьёзно, — он остановился, заставляя её тоже замереть. — Что случилось? — Просто встала не с той ноги. Он не поверил, конечно. Но не стал настаивать. Только сжал её руку чуть крепче и повёл дальше. Они сели в машину. Педри завёл двигатель, но не тронулся с места. Повернулся к ней, положил руку на спинку её сиденья и посмотрел в глаза. — Нет, — сказал он. — Ты была бы просто грустной. Но ты именно странная, я чувствую. Признавайся, что случилось? Кто-то умер? Дельфина тяжело вздохнула. Ей хотелось выйти из машины, хлопнуть дверью, уйти в ночь, раствориться в темноте, чтобы никто не видел её лица, её глаз, её страха. Но она осталась. Потому что сил не было даже на побег. — Нет, — ответила она тихо. — Просто случились... непредвиденные обстоятельства. Брюнет приподнял брови. — В виде? — В виде определённых проблем, — она посмотрела на него, сверкая глазами. — Проблем? — переспросил он, и его брови поднялись ещё выше. — Каких проблем? Со мной связанных? Она не ответила. Только отвернулась к окну, глядя на темнеющее небо, на первые звёзды, которые уже загорались где-то в небе. — Дельфина, — он коснулся её плеча, и она вздрогнула. — Ты меня пугаешь. Скажи, что случилось. Пожалуйста. Она вздохнула, чувствуя, как внутри поднимается усталость. — Это долгий разговор, — сказала она, наконец поворачиваясь к нему. — Давай сначала отъедем. — Хорошо, но сначала... Он потянулся на заднее сиденье и достал оттуда небольшую сумку. Дельфина наблюдала, как он открывает её, достаёт очки — большие, тёмные, почти закрывающие пол-лица — и маску. Обычную медицинскую маску, какую носят в аптеках и больницах. — Что это? — спросила она, приподнимая бровь. — Тебе нужно приодеться, — ответил он, протягивая ей очки. — На выходе обычно ждут фанаты. Несколько человек всегда дежурят у ворот, даже вечером. Если увидят меня с девушкой, будут вопросы. Если увидят меня с тобой — тем более. Ты не должна светиться. — Ты, видимо, часто возишь своих подружек, — сухо ответила она, принимая очки. — Боже, — закатил глаза он и начал снимать с себя толстовку — большую, чёрную, с капюшоном. — Капюшон накинь. Дельфина посмотрела на толстовку, потом на него. Внутри неё боролись два чувства: раздражение от того, что её инструктируют, будто она новичок, и странная, почти детская робость от того, что он заботится о ней. — Я справлюсь, — сказала блондинка, но всё же взяла толстовку. Она сняла куртку и натянула её поверх своей футболки — ткань была мягкой, тёплой, пахла им. Капюшон она накинула, пряча свои светлые волосы, надела очки и маску. В зеркале заднего вида отражалась незнакомка — серая, безликая, незаметная. Именно такой она и должна была быть. — Готово, — сказала она. Педри посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то — одобрение? благодарность? — но он ничего не сказал. Просто завёл машину и тронулся с места. Они выехали с парковки и направились к воротам. Дельфина увидела их издалека — человек пять, с телефонами, с фотоаппаратами, с надеждой в глазах. Фанаты. Те, для кого Педри был кумиром, богом, смыслом жизни. Она вдруг почувствовала себя лишней. Дельфина не принадлежала этому миру — миру света, славы, обожания. Она принадлежала миру теней, лжи, смерти. И сейчас, пряча лицо под капюшоном и маской, она острее всего ощутила эту пропасть. Педри остановил машину у ворот, опустил стекло ровно настолько, чтобы можно было общаться, но не настолько, чтобы кто-то мог заглянуть внутрь. Фанаты тут же подбежали, протягивая телефоны, футболки, программки. Он улыбнулся и начал подписывать. Быстро, ловко, не выходя из машины. Кто-то протягивал телефон для селфи, и он наклонялся к окну, ловя удачный кадр. Дельфина сидела, вжавшись в сиденье, натянув капюшон глубже, спрятав лицо в тени. Очки и маска скрывали её, но всё равно было страшно. Страшно, что кто-то заметит, заинтересуется, начнёт задавать вопросы. Она не шевелилась, дышала через раз, боясь выдать себя даже случайным движением. Ей было некомфортно. До жжения в груди, до противного комка в горле. Фанаты переглядывались, косились на тёмное стекло с пассажирской стороны, пытались разглядеть, кто там внутри. Дельфина чувствовала эти любопытные взгляды кожей. Она замерла, превратившись в камень. — Хорошего вечера, ребят! — сказал Педри, возвращая последнему фанату телефон. — Увидимся на игре. Стекло поползло вверх, отсекая внешний мир. Машина тронулась, и Дельфина выдохнула. — Ты молодец! — сказал Педри, не глядя на неё. — Держалась отлично. Никто ничего не заметил. Она кивнула, хотя он не мог видеть её кивка. Стянула маску, сняла очки и откинула капюшон. Толстовку, пахнущую им, оставила — в ней было тепло и почему-то спокойно. Оставшийся путь они ехали в полной тишине. Ни радио, ни разговоров — только шум двигателя и редкие звуки вечернего города за окном. Дельфина смотрела на проплывающие огни, но не видела их. Перед глазами всё ещё стояли те пятеро у ворот. Она чувствовала себя чужой в этом мире. И, наверное, всегда будет чувствовать. Машина остановилась у какого-то небольшого здания. Дельфина не сразу поняла, где они. Огляделась, пытаясь узнать место, но в темноте различала только знакомый силуэт, жёлтые буквы на красном фоне и длинную очередь из машин. — Это Макдональдс? Он усмехнулся. — Решил поднять тебе настроение, — сказал он, подъезжая ближе к автомату заказа. — Ты выглядишь так, будто мир рухнул. А картошка фри, говорят, лечит любые душевные раны. — Кто говорит? — Я говорю, — ответил он, подъезжая к громкоговорителю. — Я авторитетный источник. Они подъехали к громкоговорителю. Из динамика раздался уставший женский голос: — Добрый вечер, что будете заказывать? Педри повернулся к Дельфине. — Что ты хочешь? — Ничего, — ответила она, но он не принял ответа. — Дельфина. — Картошку фри, — сдалась она. — И пепси. — Большую? — Да, — она помолчала секунду. — И пепси. — Ты уже сказала. — Знаю. Он усмехнулся и повернулся к микрофону. — Добрый вечер, нам большую картошку фри, две пепси и бургер с говядиной. — Бургер с чем? — уточнила женщина. — С сыром или с беконом? — С сыром. — Пепси ноль или обычная? — Обычную, — ответил Педри. Женщина назвала сумму. Парень кивнул, хотя она не могла видеть его кивка. — Проезжайте к первому окну. Он тронулся с места. Дельфина смотрела на вывеску, на огни, на людей в очереди перед ними — кто-то листал телефон, кто-то разговаривал с пассажирами, кто-то просто смотрел в пустоту. Обыденность. Нормальность. Жизнь без шпионов, аукционов и мёртвых девочек. Ей вдруг захотелось остаться здесь, в этой очереди, навсегда. Чтобы не было ни прошлого, ни будущего. Только картошка фри, пепси и его рука на подлокотнике. — Дельфина, — начал он, и она внутренне сжалась. — Что случилось? Правда. Не надо врать, что всё в порядке. Она молчала, глядя на светящуюся вывеску вдалеке. — Есть вещи, — сказала она наконец. — О которых я никогда никому не рассказывала. Даже тем, кому доверяла. Он не перебивал. — Скажи, — спросила она, поворачиваясь к нему. — Если бы ты оказался в ситуации, где тебе нужно сделать выбор... и оба варианта неправильные. Оба ведут к тому, что кто-то пострадает. И нет третьего варианта. Что бы ты сделал? Педри нахмурился. — Зависит от ситуации. — А если ситуация такая, что ты не можешь её объяснить? Не можешь спросить совета? Не можешь... никому не можешь рассказать, потому что это слишком личное? Он смотрел на неё долго, внимательно. В окно выдачи постучали — их заказ был готов. Педри взял пакет, поставил на колени Дельфине, взял свой бургер и колу, но не тронулся с места. Просто сидел, держа руки на руле, и смотрел на неё. — Я бы сделал то, что считаю правильным, — сказал он наконец. — Даже если бы это было неправильно. Она взяла картошку фри, сунула одну в рот, хотя не чувствовала вкуса. Пепси была холодной, обжигающей горло. — А если ты не знаешь, с чем сможешь жить? — спросила она. — Если оба варианта ведут в ад? — Тогда выбирай тот, в котором не будешь одна, — ответил он просто. Она посмотрела на него, и в её глазах блеснуло что-то. — Ты даже не знаешь, о чём я, — сказала она. — И не узнаю, если ты не расскажешь, — ответил он. Дельфина тяжело вздохнула — так глубоко, будто хотела выдохнуть всё, что копилось внутри годами. Педри отложил пакет с едой на заднее сиденье, даже не притронувшись к бургеру. Картошка фри осталась лежать на её коленях, но Дельфина не чувствовала ни тепла, ни запаха. — Как ты думаешь, — спросила она, глядя в тёмное окно. — Переговоры с террористами — это хорошая идея? — Ты меня пугаешь... Она сжала губы и зажмурилась. Раз, два, три. Три секунды, чтобы собраться. Три секунды, чтобы решить — сейчас или никогда. Откинулась на спинку сиденья, чувствуя, как дрожат руки. — Мне тоже страшно, — прошептала блондинка. Он не торопил. Просто сидел рядом и ждал. — Его звали Тайлер, — сказала она наконец. — Я знала его с детства. Он был в Академии, когда я только туда попала, преподавал несколько предметов. Был всегда заботливее остальных инструкторов. Ко всем. Но ко мне... ко мне особенно. Я тогда ещё не понимала, что это значит. Думала, что он просто хороший учитель. Что он видит во мне талант, старание, что-то такое, чего не видят другие. Её голос дрожал, но она продолжала, будто боялась, что если остановится — не сможет начать снова. — Когда мне исполнилось четырнадцать, всё изменилось. Он стал приходить чаще, оставаться после занятий. Мы разговаривали — часами, обо всём. Он рассказывал мне о своей жизни, о том, как тяжело быть молодым инструктором в системе, где тебя не воспринимают всерьёз. Говорил, что я понимаю его как никто другой. Что я взрослая не по годам. Что я особенная. И я... я верила. Потому что хотела верить. Потому что он был единственным, кто смотрел на меня не как на будущего агента, а как на... на девушку. На человека. Она замолчала, сглотнула. В горле пересохло, но она не могла остановиться. — Он не торопил события. Не давил. Был нежным, заботливым, внимательным. Помогал с заданиями, приносил шоколад, когда я сдавала сложные экзамены. Сидел рядом, когда я плакала, а я тогда ещё умела плакать. И конечно я влюбилась! А потом... потом всё пошло куда-то не туда. Я не сопротивлялась, я хотела этого. Думала, что это любовь. Что мы созданы друг для друга. Её голос сорвался, и она замолчала на несколько секунд, собираясь с силами. Педри не перебивал. Только смотрел на неё внимательно, напряжённо нахмурив брови. — Это продолжалось некоторое время, — продолжила она, и голос её дрожал, рассыпался на осколки. — Встречи после занятий, его руки, его губы... Он говорил, что это наш секрет, что никто не поймёт, что нас разлучат, если узнают. И я молчала. Молчала, когда он... когда мы... когда он делал со мной то, что взрослый мужчина не должен делать с пятнадцатилетней девочкой! Я думала, что это нормально. Что так и должно быть. Что я счастлива… Она судорожно выдохнула, по её щекам катились слёзы. Плечи тряслись, дыхание сбивалось, но она не отворачивалась, не пряталась. Сидела, вцепившись в подлокотник, и смотрела прямо перед собой, будто видела не тёмное стекло машины, а то далёкое прошлое, которое всё ещё держало её в плену. Педри молчал несколько секунд, переваривая услышанное. Потом осторожно, будто боялся спугнуть, сказал: — В этом нет твоей вины. Ты была ребёнком, а он был взрослым. Он знал, что делал. А ты... ты не могла знать. Не могла понимать. — Я должна была, — прошептала она. — Я должна была понимать. Я училась в Академии, меня готовили к взрослой жизни, я была не такой, как другие девочки... — Ты была ребёнком, — повторил он твёрже. — Пятнадцать лет — это ребёнок. Какая бы ни была Академия, какие бы навыки тебе ни вдалбливали — ты всё равно была ребёнком. А он... он воспользовался этим. Просто воспользовался. Ты не виновата, Дельфина. Ни в чём. Она покачала головой, не соглашаясь, но спорить не стала. Сил не было. — Я не сильно разбираюсь в физиологии девочек-подростков, — продолжил он. — Но, наверное, у тебя бушевали гормоны. Ты взрослела, менялась, хотела любви, внимания, нежности. Это нормально. А он просто... он просто воспользовался этим. Увидел, что ты уязвима, и надавил на нужные рычаги. Это не любовь, Дельфина. Это манипуляция и насилие. Даже если тебе тогда казалось иначе. — Я знаю, — выдохнула она, и слёзы снова хлынули из глаз. — Сейчас я всё понимаю. Понимаю, что это было ненормально. Что он не имел права. Что он... что он просто использовал меня. Но тогда... тогда я любила его. По-настоящему и искренне. Всем своим глупым пятнадцатилетним сердцем. Я верила каждому его слову. Я думала, что мы будем вместе навсегда. Что он спасёт меня от этого холодного, серого мира. Что я для него — всё. Она замолчала, задыхаясь от боли, от злости, от стыда. — А теперь? — тихо спросил Педри. — Что ты чувствуешь теперь? — Ненавижу, — прошептала она. — Я ненавижу его за то, что он сделал со мной. За то, что он украл у меня детство. За то, что он поселился в моей голове и не уходил годами. За то, что я до сих пор... до сих пор не могу смотреть на мужчин без этого липкого, противного страха. За то, что он сделал меня такой. Сломанной. Пустой. Ненавижу. Она говорила, и слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их — просто позволяла им течь, разрешая себе быть слабой, позволять себе чувствовать, позволять себе ненавидеть. Педри аккуратно взял её руку. Его пальцы были тёплыми, сухими, надёжными. Он не сжимал, не тянул — просто держал, давая понять, что он здесь. Что он рядом, а она не одна. — Ты чувствуешь. Ты злишься. Ты ненавидишь. А сломанные люди не чувствуют ничего. Ты просто... ты просто очень долго была одна. Она посмотрела на него — на его руку, лежащую на её, на его глаза, в которых было столько жалости, что у неё внутри всё сжалось. — Не надо на меня так смотреть, — сказала она, и её голос стал жёстче, хотя слёзы ещё не высохли на щеках. — Я ненавижу чувствовать себя слабой. А сейчас ты смотришь на меня именно так. Как на жертву. — Я не жалею тебя, — ответил он тихо, но его глаза говорили обратное. — Жалеешь, — она попыталась выдернуть руку, но он не отпустил. — И это бесит. Потому что я не жертва. Я справилась. Я... — Ты пережила насилие, Дельфина, — перебил он, его голос стал твёрже. — Моральное и сексуальное. Ты была ребёнком, а взрослый мужчина использовал тебя в своих целях. Это не твоя вина. Это никогда не было твоей виной. И то, что ты выжила — это не значит, что тебе не больно. Это не значит, что тебе не нужна помощь. И это не значит, что кто-то не имеет права тебя жалеть. Слова ударили больнее, чем любой удар. — Я не хочу об этом говорить, — прошептала она, отворачиваясь. — А я не хочу, чтобы ты молчала, — ответил он. — Потому что молчание — это то, что он от тебя хотел. Чтобы ты никому не рассказывала. Чтобы ты держала всё внутри. Чтобы ты думала, что это нормально. А это не нормально, Дельфина. Никогда не было нормально. Она закрыла глаза, чувствуя, как по щекам снова текут слёзы. Ей хотелось закричать. Или убежать. Или исчезнуть. — Сексуальное насилие, — продолжил он. — Это не только про то, что тебя силой заставляют делать то, чего ты не хочешь. Это ещё и про доверие. Про то, когда человек, которому ты веришь, которому открываешься, которого любишь — использует это против тебя. Заставляет тебя думать, что ты сама этого хотела. Что ты сама виновата. Что ты... что ты взрослая и всё понимаешь. А ты — нет. Ты — ребёнок. И он это знал и пользовался этим. Она всхлипнула — громко, по-детски, некрасиво. Слёзы текли ручьём, и она не могла их остановить. — Он говорил, что я особенная, — прошептала она. — Что я не такая, как все. Что я взрослая не по годам. Что я понимаю его как никто другой. А я... я просто хотела, чтобы меня любили. — И это нормально, — сказал он, сжимая её руку. — Хотеть любви — это нормально. Доверять тому, кто кажется тебе близким — это нормально. Ненормально — использовать это доверие. Ненормально — врать. Ненормально — делать из ребёнка секс-игрушку. Она открыла глаза и посмотрела на него. — Я так долго ненавидела себя, — сказала она. — Думала, что сама во всём виновата. Что могла сказать «нет», но не говорила. — Ты была ребёнком, — повторил он. — Ты не могла сказать «нет» взрослому мужчине, который годами выстраивал твоё доверие. Это не твоя вина. Это полностью его вина. И ты имеешь право злиться. Имеешь право ненавидеть. Имеешь право плакать. Имеешь право чувствовать себя слабой. Потому что это не слабость, Дельфина. Это — жизнь. Это — боль. Это — то, что делает тебя человеком. Она молчала. Смотрела на их переплетённые пальцы и чувствовала, как внутри неё что-то меняется. Не сразу, не вдруг, но — меняется. Будто стена, которую она строила годами, дала трещину. Маленькую, едва заметную. Но достаточно большую, чтобы через неё проник свет. — Спасибо, — прошептала она. — Я не ожидала... не ожидала такого понимания от тебя. Он усмехнулся. — Ну спасибо, — сказал он. — Прямо комплимент. А что было дальше? После того, как... ну, вы стали встречаться? Она молчала несколько секунд, собираясь с силами. — Дальше... дальше всё шло по накатанной. Встречи, его поцелуи, всё остальное... Я думала, что это любовь. Что мы будем вместе навсегда. А потом... потом его взяли. Я видела, как его выводили в наручниках. Он не смотрел на меня. Даже не обернулся. — За что? — тихо спросил Педри. — Он оказался предателем, — сказала она. — Внедрённым агентом другой организации. Всё, что он говорил, всё, что делал — было ложью. Его забота, его нежность, его обещания... всё. — Дельфина... — Я думала, что после этого станет легче, — перебила она, и слёзы снова потекли по её щекам. — Думала, что если он в тюрьме, если его больше нет рядом, то я смогу забыть. Смогу начать новую жизнь. Но он не ушёл. Он остался здесь, — она прижала ладонь к голове, к виску. — В моей голове. И на самом деле я не могла до конца поверить, что он действительно виновен. — А что потом? — спросил он, поглаживая её по руке. — Что случилось с ним? Она замерла. Всё тело её напряглось, дыхание сбилось. Слёзы хлынули с новой силой, и она заговорила быстро, захлёбываясь. — Он сбежал. Организовал побег, подкупил охрану, не знаю. Но он выбрался и пришёл ко мне. Хотел забрать с собой. Говорил, что мы будем вместе, что он всё исправит, что у нас будет новая жизнь, что... что он меня любит. — И ты? — Я не пошла, — выдохнула она. — Я сказала ему, что он чудовище. А он... он разозлился, естественно. Сказал, что если я не буду с ним, то ни с кем не буду. Что он сделает так, что я никогда не смогу быть счастлива. Что я всегда буду его. Всегда. Она замолчала, задыхаясь. Всё тело её трясло, слёзы текли ручьём, и она не могла их остановить. Педри крепко обнял её, прижал к себе, и она уткнулась лицом в его грудь, чувствуя, как бьётся его сердце. — Что было потом? — спросил он тихо, его пальцы зарылись в её волосы, гладя, успокаивая, давая понять, что он здесь. Что она не одна. — Я убила его, — прошептала она. — Зарезала ножом в тёмном переулке. Я не хотела, но... он напал на меня. Сказал, что лучше я умру, чем буду с кем-то другим. И я... я защищалась. Я не хотела его убивать, но... Она не смогла закончить. Истерика захлестнула её, и она зарылась лицом в его футболку, сжимая ткань пальцами, будто боялась, что он исчезнет. — Тише, — прошептал он, продолжая гладить её по голове. — Тише, Дельфина. Ты не виновата. Ты защищала себя. Это не убийство, это самозащита. Ты не виновата. — Я знаю, — выдохнула она сквозь слёзы. — Но я всё равно чувствую... чувствую, что убила не только его. Что вместе с ним убила что-то в себе. Что-то, что уже не вернуть. И теперь... теперь он всегда рядом. А теперь... мне пришло письмо. Его пальцы остановились в её волосах. — Какое письмо? — От него, — прошептала она. — Судя по всему, от него. — Этого не может быть, — сказал он. — Ты сказала, что он мёртв. Ты сказала, что убила его. — Я и думала, что мёртв, — ответила она. — Но кто-то прислал мне это письмо. Кто-то, кто знает мой настоящий адрес. Кто-то, кто знает о нас с ним. Кто-то, кто хочет, чтобы я знала — он здесь. Или не он. Или кто-то, кто хочет, чтобы я думала, что он здесь. Я не знаю. Я просто... я не знаю. — И что это значит? — Я без понятия, — ответила Дельфина. — Но я очень боюсь. Он молчал. Просто обнимал её, прижимал к себе, давая понять, что он рядом. — Видимо, мне просто везёт на таких людей, — прошептала она. — Я думала, что после Тайлера я стала осторожнее. Научилась разбираться в людях. Но нет... снова тот же сценарий. — Что ты имеешь в виду? — тихо спросил Педри, не переставая гладить её по голове. — У меня был напарник, — сказала она. — Кайо. Мы с ним дружили с детства, потом работали вместе. Я ему доверяла как себе. — А он предал? — Я не знаю, — выдохнула она. — Мне сказали, что он дал наводку на меня. Что это из-за него меня пытали. Что он обвинил меня в связях с той самой организацией, в которой работал Тайлер. Но я не могу... не могу до конца в это поверить. — Почему? — Потому что перед тем, как всё случилось, он позвонил мне. Сказал: «Никому не верь». А потом исчез. Брюнет замер. Его рука, гладившая её волосы, остановилась. — Мне кажется, его заставили, — продолжила она. — Или завербовали. Он не мог просто так... он не мог стать предателем. Я его знаю. Он... он был хорошим человеком. Немного циничным, немного вредным, но хорошим. Он не такой. Не мог. — А сейчас? Что с ним сейчас? — Не знаю, — прошептала она. — Думаю, он уже мёртв. Она замолчала, и слёзы снова потекли по её щекам. Педри молчал, обнимая её, но сам уставился в одну точку. Это была тревога, а может быть страх. Или просто усталость от всего этого бесконечного кошмара. Он отпустил её, потянулся на заднее сиденье и достал картошку фри. Открыл коробку, взял одну и поднёс к её губам. — Ешь, — сказал он. — Ты давно ничего не ела. Она послушно открыла рот, и он положил картошку ей на язык. Солёная, тёплая, забытый вкус нормальной жизни. Он кормил её медленно, аккуратно, как ребёнка, давая время прожевать, а потом протягивая Пепси. Она пила маленькими глотками, чувствуя, как холодная жидкость обжигает горло, и это было странно — получать заботу, не давая ничего взамен. — Спасибо, — прошептала она, когда парень вытер салфеткой её подбородок. Он не ответил. Только убрал коробку, поставил стакан в подстаканник и снова положил на неё свои руки, прижимая к себе. Его пальцы снова зарылись в её волосы, гладили, успокаивали, но она чувствовала — он напряжён. Что-то в его теле, в его дыхании изменилось. Он не был спокоен. Он был встревожен, но не показывал этого. — Всё будет хорошо, — сказал он тихо. Они оба знали, что это ложь. Но сейчас, в эту минуту, это было именно то, что ей было нужно. Слышать, что всё будет хорошо. Даже если это было неправдой.