сердце со шпагой

      Антон нехотя просыпается от надоедливого звука будильника и осознаёт, что это будет трудный день, потому что сегодня понедельник, а значит первая в неделе тренировка по фехтованию. Он и сам не понимает, зачем так часто ходит туда. По привычке? Возможно, но она точно нездоровая, а болезненная, как старая рана, которую расцарапывают раз за разом, в надежде, что она заживёт без следа.       Сказать, что Шастун не любимый ученик - это ничего не сказать. Каждый урок проходит в точности одинаково: его ставят в пример как что-то незначительное, как манекен, который можно победить лишь одним выпадом, зная, что фигура не будет сопротивляться, а просто безмолвно примет свой неизбежный проигрыш.       Главная причина, по которой парень так религиозно ходит три раза в неделю на занятия, заставляет его отдавать всего себя и даже больше. Но никогда не допуская до настоящих соревнований, все попытки напрасны, слова не слышат. Тренер позволяет ученику приблизиться, но отталкивает при малейшей оплошности, хотя знает, что он всегда лажает. Антону нельзя показывать эмоции, нельзя ошибаться, нельзя отступать - ничего нельзя. Но он почему-то свято верит в то, что лёд когда-то растает, он обязательно покажет на что способен, и тогда всё будет хорошо.       Сейчас Шастун наспех надевает оверсайз чёрные штаны и серое худи с надписью "Let it be", чтобы не привлекать лишнее внимание. Открывает дверь квартиры, буквально вылетая из неё, спускается по лестнице и выходит из подъезда. В лицо бьёт холодный осенний ветер, отрезвляя от плавающих в голове навязчивых мыслей. Идя на очередную тренировку, сердце его бешено стучит. Ведь весь урок уже заранее расписан: он будет в спарринге с самым отвратительным человеком в этом клоповнике напыщенных насекомых.       Раздумья становятся какими-то приторно-липкими, оставляя горький осадок недосказанности на языке, а живот неприятно скручивает. Он делает глубокий вдох, осознавая, что плохое зачастило приходить в голову, а идти ещё долго, так что парень принимает решение провалиться в единственное приятное место. В воспоминания.

***

      Антон хорошо помнит, когда встретил смысл жизни. Ему тогда было тринадцать лет, самое начало седьмого класса, экскурсия в местный кружок фехтования на окраине Пскова. Он тогда ещё ничего не понимал, не знал, не мог. Ему было плохо и дурно от людей, тихо мучаясь каждый день от их постоянного присутствия рядом. Дома уже не сиделось, а в школе был сущий ад, отчаянно хотелось уединения.       Ну а пока Шастун шёл со всем классом к большому зданию старой, но живописной академии искусств. Учительница настоятельно объясняла правила поведения, одноклассники беззаботно разговаривали друг с другом, и только он тихо шёл позади всех. Молча разглядывая опавшие коричнево-оранжевые листья возле дороги, мысленно зарываясь в них с головой, там наверняка было так холодно и мокро.       Внезапно мальчишку резко дёрнули за рукав куртки, он медля повернул голову, явно не желая вырываться из вечных раздумий. На него, улыбаясь, смотрел Дима Позов - его единственный приятель в классе. Друзей Антону было сложно заводить, а с ним всё как-то сложилось, так почему бы и нет.       — Ант, ты видел?       Не видел, конечно, да и что тут разглядывать на одинаковых улицах, разве что окна домов, гадая, кто прячется за цветастыми шторами и фиолетовыми лампами.       — Нет, что?       — Там девочка красивая шла.       Шастун мысленно закатил глаза, он с детства понимал, что нет ничего более скучного в мире, чем рассматривать других людей, особенно девушек. Ему разговоров про них хватает и дома, мама все уши прожужжала, какие они хорошие, так что подросток только осуждающе качает головой, своим молчанием заканчивая диалог и устремляя взгляд куда-то в глубь улицы, где виднеются очередные хрущёвки. Он растёт настоящим ценителем искусства тоски.       Его коконом окутывают размышления о жизни, размером с целую вселенную. Ветер неустанно дует в спину, подталкивая вперёд, а он и не против плыть по течению жизни, слегка покачиваясь и под нос напевая давно знакомую мелодию:

"Я бы спел тебе, да не умею петь Станцевал бы тебе, да не умею танцевать Дал бы кофту свою, да сам легко вот одет Написал бы стихи, да никогда не писал."

      Постепенно забываясь в своих фантазиях, Антон бездумно следует за толпой. Пока остальных серьёзно инструктируют о том, что не нужно лишний раз ничего трогать и обязательно следует снять обувь, мальчик рассматривает облака, казалось серые тучи идут прямо на него, без надежды на солнце.       Вырываясь из плена мыслей только через несколько минут, когда он уже зашёл в большой светлый зал, Шастун впервые видит его.       "Арсений Сергеевич Попов" - написано на аккуратном бейджике высокого брюнета, который невидимо возвышался на фоне остальных педагогов, словно мраморная статуя. Детализированный, серебряно-белый костюм для фехтования идеально облегал натренированное годами, атлетичное тело, и в глазах подростка, незнакомец точно выглядел как самый настоящий Бог.       Школьник почему-то моментально забыл про свой принцип не пялиться, только и успевая, что жадно глотать воздух от одного лишь вида объекта внезапного интереса. Не совсем понимая, что за дивное чувство разрастается внутри, и растерянно моргая от нахлынувших эмоций, он так и остался стоять возле массивной двери здания, то сжимая, то разжимая отёкшие пальцы рук. В этот момент, казалось, всё вокруг него исчезло, оставляя только их двоих в приятной пустоте.       Видел ли Антон кого-то краше? Кого-то изысканнее? Кого-то настолько идеального вплоть до самых мелких деталей? Нет. Конечно нет.       Но вместе с симпатией пришло осознание собственной грязи, мальчик почувствовал себя недостаточным, первый раз в жизни он ощутил это сковывающие противное чувство в груди. Оно кольнуло ещё дальше, прямо в чувствительное сердце, словно холодная игла, которую только вытянули из набора. Неужели это то, что люди чувствуют рядом с теми, кто им небезразличен? Бесконечный стыд за право быть самим собой? Шастун не знал, не мог знать.       Идиллию протекающих мыслей испортила реальность: школьная учительница заинтересованно вилась вокруг Арсения, расспрашивая про всё на свете, а девочки застенчиво хихикали от взгляда преподавателя искусства борьбы. Но мужчине это всё явно не было интересно - он безразлично рассматривал детей, кандидатов на белоснежные доспехи, знающим взглядом отбирая более способных. Не сразу, но обращая внимание на кудрявого парня, который очевидно переволновался и не знал, куда себя деть.       Когда шумные школьники с пассивным педагогом по настоятельной просьбе других тренеров разошлись по залу, чтобы посмотреть костюмы для этого необычного спорта, Антон облегченно сел на лавочку. Невольно приоткрывая рот, он рассматривал почти всё вокруг, чтобы не показаться грубым, но то и дело кидал полные любопытства взгляды на спину мужчины.       Вскоре хаотичная экскурсия подошла к концу, учительница прощалась с работниками культуры и только маленький Тоша застенчиво стоял за высокой знакомой спиной, оставаясь незамеченным, когда все остальные покидали здание или расходились по кабинетам. Мальчик остался с ним один на один, смотря вверх с широко открытыми глазами на затылок старшего, как на каменную стену, которая была ему недостижима.       — Здравствуй. — спокойно заговорил преподаватель, не оборачиваясь. Он точно знал, что один любопытный ученик остался.       — Здравствуйте... А вы принимаете новых ребят, да? — заворожённо зашептал Антон, уже не обнаруживая в себе привычного чувства тревоги, только чистый интерес.       — Да. — холодно ответил Попов, осматривая зал на последствия экскурсии.       — А меня возьмёте? — тихо спросил мальчишка.       — Тебя? — заинтересовался тренер, наконец переводя на него взгляд.       Серо-голубые глаза Арсения были словно зимнее небо со своими облаками, градиентом и даже птицами. Он холодно осмотрел Шастуна с ног до головы, питая исключительно спортивный интерес: высокий, выше всех остальных в классе, худощавого телосложения и довольно робкий. Из такого можно что-то слепить, но его ещё нужно будет проверить на гибкость. Уголки губ тренера дрогнули то ли в успокаивающей улыбке, то ли в странной насмешке.       — Имя?       — Антон Шастун.       Тренер странно покосился на подростка ещё раз, с новым интересом. Глаза его словно живые забегали по младшему, в этот раз взгляд был полон эмоций, непонятно откуда появившихся. Антон этого не заметил.       — Хорошо, — Попов сделал паузу, рассуждая. — Шастун. Придёшь на выходных с родителями, в 10:00 будет твой первый пробный урок.       — Конечно! Спасибо вам, Арсений Сергеевич. До встречи. — с энтузиазмом проговорил подросток, забирая свои вещи и выбегая из здания, пока мужчина, не произнося ни слова, лишь отвёл взгляд от места, где только что стоял его будущий ученик.       В тот день Антон впервые так сильно замечтался, даже после того, как его отругала учительница, а одноклассники кидали косые взгляды, потому что ждали его на холоде десять минут. В школьном автобусе, сидя рядом с Димой, он смотрел в окно, в каждом прохожем видя тренера, подросток уже решил, что придёт на пробный урок.       И вот утро нового дня, прохладным осенним воздухом окутан весёлый семиклассник, который радостно прыгает к большому зданию на окраине города. Ветер опять толкает мальчика вперёд, а он и не прочь поддаться. Рядом идёт его мама, не понимая, почему её сын так сильно рад, но мягко улыбаясь - она тоже рада.       Она любит, когда он счастлив, она любит, когда он так беззаботен, она любит его. В мыслях у женщины проносится, что сын наконец нашел то место, куда захотел пойти. Она даже не представляет, что единственная причина такого рвения мальчика сейчас холодно наблюдает за ними из окна, неодобрительно щуря серо-синие, как небо, глаза и поджимая губы при виде на беззаботных прыжков подростка. Он жалеет.

***

      Воспоминание обрывается. Антон дошёл.       Просторный белый зал, как всегда, встретил юношу своим противным светом ярких ламп и едким запахом мятного антисептика. Этот аромат давно ассоциируется не с чистотой, а с тошнотворным ожиданием очередного унижения.       Шастун быстро обходит всех остальных, он в очередной раз опоздал, и сразу направился в конец линии с опущенной головой. Главное не показывать, что он до безумия боится неодобрения.       Арсений уже был там. Он стоял в самом центре, идеально прямой, словно сам вылит из той же стали, что и рапиры в стойках. На нём сегодня обычная чёрная, плотно облегающая фехтовальная куртка, и взгляд… парень сглотнул, замечая, что обычно голубые глаза мужчины сегодня казались выцветше-серыми, прозрачными, как тонкий лёд.       Он ведь скоро треснет, правда?       — Десять кругов. В темпе. — голос тренера прозвучал сухо, очередной приказ. Он не смотрел на учеников, но младший чувствовал себя так, будто его выставили на сквозняк, как старую дворняжку. Хотя мысленно благодарил за то, что про опоздание ничего не было сказано.       Разогрев начался автоматически, все всё прекрасно знали, начиная двигаться по кругу. Пока остальные ребята шептались, обсуждая грядущие соревнования, личную жизнь и слякоть за окном, парень бежал последним, стараясь дышать ровно и не смотреть на Попова. Упражнения перед боями идут сами собой.       — Шастун, позиция. — старший наконец подошёл, именно к нему первым делом, когда остальные перешли к выпадам в низкой стойке.       Он остановился в шаге от Антона, от него веяло чистым холодом и пахло до боли знакомым терпко-сладким ежевичным парфюмом. С укором коснувшись кончиком своей рапиры ноги ученика, молча корректируя угол разворота. Арсений никогда не кричал, не унижал его демонстративно, только вот такие тихие, удушающие замечания.       — Ниже. — коротко бросил тренер, отводя взгляд и уже глядя куда-то поверх головы этой ходячей некомпетентности, всматриваясь, как делают другие. — Опять недостаточно. Зачем пришёл?       Шастун до боли закусил нижнюю губу, всем телом чувствуя, что под рукавом от резкого движения заныли свежие порезы. Он хотел ответить, но как? Колкостью, сарказмом, согласием? Арсений ведь прекрасно знает, зачем он приходит, просто хочет лишний раз напомнить о беспомощности положения младшего. Который в свою очередь хочет поймать хотя бы слабую тень симпатии в этих чужих глазах, но преподаватель уже развернулся, переключая внимание на другого ученика.       Недосказанность повисла в воздухе.       — Одеть экипировку. Работаем в парах. — скомандовал Попов.       Только после того, как все оделись и вышли из раздевалки, туда зашёл Антон и плотно закрыл дверь на ключ и защёлку. Он второпях снял худи, обнажая запястья рук, где видны шрамы в странном порядке, словно они ограждают что-то сокровенное. Одни свежие, с едва засохшей кровью, а другие старые, бледно-белые. Между ними, прямо по середине, чуть ниже вен, на левой руке красуется аккуратно выведенная белая буква «А», а на правой - «П». Видно что им не один год и даже не два или три, нетрудно догадаться, кому посвящены такие "шедевры", но брюнет равнодушно переодевается в белую форму и словно не замечая рисунков острия на своём теле, захватывает шлем.       Выходя из комнаты, Шастун поправил ткань на запястьях, проверяя, плотно ли она прилегает. Под белым хлопком длинного рукава кожа тихо ныла, напоминая о вчерашнем вспышками боли, словно наказывая за то, что его опять занесло от мыслей и он потянулся к единственному выходу, который никогда не был правильным.       Антон заходит обратно в зал, сдерживая себя, чтобы не уйти прямо сейчас. Ведь он хорошо знает, что его опять поставят в пару с Кристианом.       Кристиан Рокотов - воплощение всего, что Арсений Сергеевич по настоящему ценит в фехтовании: безупречная осанка, точные движения и полное отсутствие нежелательных эмоций. Пока Антон пытался удержать хрупкое равновесие в позиции, Кристиан без труда парил на дорожке. А ещё у него богатые родители, друзей больше чем безупречно соломенных волос на голове, чувство юмора и ум... Прямо таки ангел.       — В пары. Рокотов, Шастун, на третью линию. — сказал Арсений, не взглянув в их сторону. Он присел на судейский стул, скрестив длинные ноги, и замер, превратившись в наблюдающую мраморную статую.       Парень натянул маску, и сетка на мгновение отрезала его от мира, оставив наедине с собственным тяжелым дыханием. Кристиан напротив него уже изящно салютовал шпагой, и это движение было настолько идеальным, что казалось издевкой.       — Постарайся не упасть в середине фразы, мученик. — съязвил блондин из-под маски. — Не хочу пачкаться о твою неуклюжесть.       — К бою. — скомандовал Арсений.       Антон сделал шаг вперёд, чувствуя, как плотная ткань рукавов под защитным колетом снова трётся о свежие порезы на запястьях. Это плохо. Каждое движение отдавалось жгучей болью, но враг не ждал, он атаковал серией коротких, сухих ударов, от которых шпага брюнета едва не вылетала из пальцев. Пока шпага Рокотова словно танцевала в воздухе, выписывая идеальные дуги, обходя защиту и заставляя отступать назад по дорожке.       Шастун защищался изо всех сил. Краем глаза видя, как преподаватель внимательно следит за Кристианом, иногда чуть заметно, одобрительно кивая его рипостам. Для младшего же у него не было даже кивка, только привычное безразличие, которое ощущалось тяжелее экипировки.       — Медленно, Шастун. Опять опаздываешь. — голос Попова прорезал лязг металла, указывая на сорванную защиту.       Рокотов, воодушевленный замечанием, сделал резкий выпад и с силой нанёс укол в левое плечо застывшему ученику. Не техничный удар, а грубый, намеренный толчок кончиком шпаги, от которого качнуло назад. Рана под рукавом уже горела, и Антон на долю секунды опустил оружие, разрывая дистанцию.       — Продолжать. — невозмутимо произнес Арсений.       Блондин зашёлся в новой атаке, открыто наслаждаясь своим превосходством. Он намеренно целил в руки парня, словно чувствуя, где именно находится слабое, скрытое под тканью место. Шастун видел через сетку маски леденящие душу глаза преподавателя: он смотрел прямо на него, и в этом взгляде не было ни капли сочувствия к очевидной беспомощности. Только ожидание того, когда парень наконец сломается и перестанет тратить его драгоценное время.       Антон сжал эфес шпаги так сильно, что пальцы побелели. Он был рабом обстоятельств, и каждый его неуклюжий выпад, каждый пропущенный удар - всё равно были ценой и платой. Он ненавидел Кристиана за его лёгкость и свободу, ненавидел этот зал за свою беспомощность, но больше всего на свете он ненавидел то, как жалобно замирало и болело сердце при каждом шаге тренера мимо него.       — Ещё раз. — мужчина встал со стула, подступая ближе к дорожке, его холодная, высокая тень снова накрыла младшего. — Шастун, если ты будешь так стоять и принимать удары, я заставлю тебя тренироваться до вечера. Начинай.       Враг уверенно выставил шпагу вперёд, держа острие прямо напротив маски парня, заранее зная, что у того нет шансов. Брюнет сделал глубокий вдох, чувствуя металлический вкус во рту, и собственное бессилие в этот миг превратилось в слепую ярость. Он пошел на сближение, делая отчаянный шаг вперёд.       Рокотов закончил бой красиво: резким захватом клинка, щелчком стали о сталь, и остриём шпаги, которое неприятно упёрлось Антону прямо в грудь, над сердцем, оно кажется окончательно замерло от страха, боли и злости.       — Туше. — самодовольно выдохнул блондин, опуская оружие и с победной усмешкой подойдя к тренеру. Проигравший же стоял неподвижно, глядя сквозь сетку маски на старшего и из последних сих сдерживая горячие слёзы. Арсений медленно поднялся, картинно поправляя свою куртку и смотря на ученика, который очевидно не решался снять шлем. В глазах у мужчины не было гнева, только глубокое разочарование. И это было хуже крика.       — Все свободны. — произнес преподаватель, разворачиваясь. — Шастун, остаёшься. Отработка выпадов, до девятнадцати.       Зал быстро опустел. Кристиан, уже успев переодеться, проходил мимо Антона и специально задевая его плечом, бросил короткое и ядовитое: «Удачи, мученик». Тот не ответил. Он мог слышать только, как громко хлопнула дверь в дальнем конце коридора, когда стихли шаги Попова. Тренер ушел в свой кабинет, оставив парня наедине с пустотой зала и бесконечной зеркальной стеной, он опять остался один на один со своими кошмарами.       Шаг - выпад. Шаг - выпад. К третьему часу изнурительной тренировки ноги перестали слушаться. Мышцы горели, превращаясь в тугой узел судорог. Каждый выпад отдавался в лодыжках и бёдрах, а в глазах начали лопаться мелкие капилляры от жары под маской, зал вокруг становился менее чётким, расплываясь.       Ученик наконец стянул перчатку, и порезы на запястьях, уже раздраженные потом и грубой тканью формы, как на зло тяжело запульсировали. Он из последних сил опёрся о стену, жадно глотая горячий, пыльный воздух. Мозоли на стопах давно полопались, и он чувствовал, как носки липнут к содранной коже, но останавливаться было нельзя, Арсений Сергеевич скоро вернется, и если он застанет его сидящим на полу, это будет конец.       Ровно за минуту до девятнадцати дверь скрипнула. Преподаватель вошел уже в другой одежде: длинное чёрное пальто и идеально повязанный шарф. Он молча прошёл к стойке, проверяя, как расставлено оружие, и наконец посмотрел на вымученного, едва живого Антона.       Парень стоял в позиции, удерживая шпагу дрожащей рукой, по лицу градом катился пот, губы побелели, щёки были пугающе красными. Хорошо, что за маской ничего этого не видно.       — В машину. — коротко сказал Попов, не поинтересовавшись результатом. Ему было всё равно, он равнодушно развернулся, чтобы спокойно пойти к выходу, ожидая через несколько минут увидеть на заднем сидении автомобиля уже переодевшегося в привычное худи ученика.       Тёмный город пролетал за окном непонятными тёплыми пятнами, не улавливая никакой чёткости, то ли из-за усталости Антона, то ли из-за скорости которую набрал старший. В светлом салоне дорогого авто пахло тем самым ежевичным парфюмом, от которого на каждой тренировке что-то мучительно шевелилось внутри. Арсений вёл машину держа руль одной рукой, пока они ехали в тишине.       Абсолютная тишина, в которой тренер топил своего подопечного.       — Ты сегодня был просто отвратителен. — произнес мужчина, не оборачиваясь и продолжая смотреть на дорогу. Голос был ровным, почти ласковым, но от этой интонации ныло сердце. — Я плачу за твою возможность стоять на дорожке не для того, чтобы ты так апатично поддавался Рокотову.       Младший совсем по-детски сжался на пассажирском сиденье, сильнее натягивая длинные рукава толстовки на горячие, дрожащие пальцы. Хотелось просто растворится на месте, он не искал взгляд водящего, потому что слишком хорошо знал, насколько он недоволен. Но ругать его за ошибки было глупо, ведь они оба знали, что Антон - это одна большая ошибка.       — Я старался, Арсений Сергеевич. — едва слышно, пересохшими губами отозвался ученик.       — Все стараются. Мне нужен результат. — преподаватель резко притормозил у знакомого дома. — Иди. В среду без опозданий.       Шастун вышел из машины, едва переставляя ноги, которых он уже давно не чувствовал. Парень смотрел вслед уезжающим красным фарам и знал, что в среду он вернётся, и в пятницу будет снова. Потому что глаза Арсения были единственным, что заставляло его чувствовать себя живым, даже если эта жизнь состояла только из боли и бесконечных тренировок, после которых не хотелось даже вставать с кровати, не то что просыпаться утром в школу.       Антон устало протер глаза руками, заходя в тёмный подъезд. Конец дня это ещё не конец боя.