Риск - благородное дело

Лифт поднимался мучительно медленно, каждый сантиметр его движения был пыткой, затягивающей предвкушение. Воздух в тесной кабинке дрожал, тяжелый, наэлектризованный после того, что случилось час назад в машине, оставляя послевкусие запретного. Кира стояла у дальней стены, скрестив руки на груди — отчаянная попытка натянуть на себя броню, которая уже трещала по швам. Тонкая ткань рубашки безжалостно натянулась на каменных мышцах предплечий, выдавая её напряжение. Я видела, как вздымается её грудь под этим кусочком ткани, как каждый вдох превращается в стон, невысказанный, но ощутимый. Она нервно нажала кнопку своего этажа. Механический щелчок прозвучал как выстрел в тишине, возвещая о близком конце её сопротивления. — Арина, — голос хрипел, сорванный до неузнаваемости. Это была уже не строгая преподавательница Воронцова, а женщина на краю бездны, сбитая с ног собственным желанием. — То, что происходит... это фатальная ошибка. Мы не должны этого делать. — Знаю, — выдохнула я, делая хищный шаг к ней. Пространство лифта сузилось до размеров клетки, заполненной нами обеими и воздухом, горячим от предвкушения. — Но мы всё равно поднимаемся вверх. И нет пути назад. — Остановись. Ради бога. — Она выставила вперед руку, упершись ладонью мне в ключицу. Барьер. Холодный, дрожащий барьер, который я чувствовала даже сквозь одежду, но который был так невыносимо хрупок. — Ты пьяна. Тебе нужен кто-то твоего возраста... — Заткнись, — слово вылетело грубо, чуждо, как рычание из глубины. Я перехватила её запястье. Не мягко, не ласково, а жестко, требовательно, почти болезненно. Прижала её горячую ладонь к своей шее, прямо над бешено бьющейся веной, что пульсировала под её пальцами. — Потрогай. Чувствуешь как бьется? Это из-за тебя. Вместе с этим мое сердце сейчас готово выпрыгнуть из груди. Её пальцы дрогнули, впиваясь в мою кожу, оставляя отпечатки. Взгляд метнулся от моих глаз к губам и обратно, полный внутренней борьбы и неприкрытого, почти животного желания. Она боролась со мной. И отчаянно — с собой. — Если я зайду сейчас в эту квартиру вместе с тобой, завтра утром я вызову тебе такси и сделаю вид, что этого не было, ты же это понимаешь? — прошептала она, и эта фраза звучала как приговор, как обещание невыносимой боли, которую она сама себе причинит. — Потому что если я этого не сделаю, я сломаю тебе жизнь. Я потеряю работу. Всё полетит в тартарары. — Тогда лги, — прошептала я в ответ, наклоняясь ближе, сокращая последние миллиметры между нами, пока наши губы почти не соприкоснулись. — Лги себе. Лги мне. Но не отталкивай меня. Двери разъехались с тихим звоном. Мы вывалились в полутемный коридор, словно выброшенные волной на берег. Ключ никак не попадал в замочную скважину — её руки тряслись так сильно, что пластиковый брелок исступленно бил по металлу, создавая нервную атмосферу.  Я прижалась к ней сзади, обхватив руками за талию, целуя выступающий позвонок у основания шеи, чувствуя, как дрожь её тела передается мне. Она резко втянула воздух, замерла, опираясь свободной рукой о дверь, чтобы не поддаться, лишь бы не поддаться.  — Арина... черт возьми... Что мы делаем. — простонала она, рывком открывая дверь и буквально вталкивая нас обеих внутрь темной прихожей, словно капитулируя перед неистовым потоком. Квартира встретила нас стерильной тишиной. Никакого запаха еды или жизни — только холодный, безупречный аромат кондиционера для белья и едва уловимый, сводящий с ума аромат её парфюма. Здесь всё подчинялось правилам, строгому порядку. Кроме нас.  Она развернулась ко мне так резко, что я буквально налетела на неё. Её губы нашли мои — жестоко, требовательно, без капли нежности. Это был акт капитуляции и захвата территории одновременно. Зубы столкнулись, дыхание смешалось, стало рваным и горячим. Мои руки сами потянулись к пуговицам её рубашки, словно ведомые древним инстинктом. Ткань расходилась с сухим треском, обнажая почти призрачно-бледную кожу в лунном свете из окна. Кира глухо застонала мне в рот, когда я провела ногтями по её ребрам, ощущая каждый изгиб её тела. Она толкнула меня назад, пока лопатки с болезненным удовольствием не впечатались в стену спальни.  — Тише, — рычала она между поцелуями, жадно срывая с меня футболку. — Тише, девочка. Дай мне...  — Не смейте останавливаться, — выдохнула я, цепляясь за её плечи. Колени стали ватными, мир вокруг сузился до наших двух тел. Она прижала меня к стене, и леденящий холод штукатурки лишь сильнее разогрел мою кожу там, где её обжигающие руки не касались.  Поцелуи Киры были неистовым огнем, обжигающим и требующим немедленного ответа. Сначала легко прикоснуться к губам... один раз, потом еще… Мой язык скользнул по её нижней губе, дразня, слегка задевая уголок губ, но я тут же отстранилась, не позволяя её языку проникнуть глубже. Это длилось недолго: она притянула меня к себе, целуя уже грубо, властно, выбивая остатки воздуха из легких. Внизу живота стремительно теплело, тело само тянулось навстречу, хотелось быть как можно ближе, раствориться в ней. Мои пальцы запутались в её темных волосах, оттягивая их назад, обнажая тонкую, хрупкую шею, по которой я тут же прошлась влажным, тягучим поцелуем. Ей было мало. Мучительно мало. Мне было мало. До исступления. Её губы спустились к ключицам, оставляя дорожку жара, что горела на коже, как клеймо. Я выгнулась навстречу, безропотно позволяя ей властвовать, отдавая себя в её полную власть. Дыхание сбилось окончательно, превратившись в частые, прерывистые вздохи, почти стоны. Я слышала только истошный стук своего сердца и её учащенное дыхание, шепот моего имени, сорвавшийся с её губ, как молитва. Она отстранилась на мгновение, чтобы посмотреть мне в глаза — в них бушевала такая же дикая, необузданная, первобытная страсть, что и в моих. — «Арина», — выдохнула она, и в этом звуке было столько отчаяния и нежности, столько запретного желания, что я почти заплакала. Её руки начали срывать с меня одежду, поглаживая открывающуюся кожу, целуя каждый оголившийся участок. Моя грудь идеально помещалась в её ладони; она наклонилась ниже, втягивая соски в рот, слегка покусывая их чувствительную плоть. От этих ласк дыхание перехватило, тело выгнулось дугой навстречу её губам. Она быстро избавила меня от остатков ткани, оставив только черные кружевные трусики.  Затем настал черед её одежды — я отрывала остатки пуговиц трясущимися пальцами, покрывая поцелуями её шею, прикусывая мочку уха, спускаясь языком к груди. Мир сузился до необходимости коснуться её везде. Я опустилась перед ней на колени. Кончиком языка провела линию от низа живота до пупка и обратно вверх, чувствуя, как дрожат мышцы под кожей. Мешали остатки одежды, и она нетерпеливо помогла избавиться от них, путаясь пальцами в моих волосах. — Черт, Арина... — вырвалось у неё низким стоном удовольствия. Её бедра дернулись мне навстречу, когда я коснулась языком её клитора, начиная ритмично посасывать чувствительную плоть. Всё её тело выгнулось дугой еще больше, стараясь прижаться ко мне еще ближе. Она просила меня не останавливаться, крепче прижимая мою голову к своей промежности, её ногти оставляли горящие следы на моей шее. Звук собственного имени, сорвавшийся с её губ хриплым приказом, ударил мне в голову сильнее любого алкоголя. Я чувствовала, как дрожат мышцы её пресса под моими ладонями, как она балансирует на краю. Волна наслаждения накатывала, грозя поглотить меня целиком. Я вцепилась в её бедра, чувствуя, как её оргазм пробивает судорогой всё тело. Пальцы с силой сжали мой затылок, вырывая из её горла глубокий, вибрирующий крик. Она кончила, судорожно сжимая мои волосы, взрываясь тысячами искр. Она смотрела на меня сверху вниз затуманенными глазами, тяжело дыша. В этом взгляде читалось чистое обожание пополам с паникой. Но времени осознать это не было — она схватила меня за руку и рывком дернула на себя. Мы рухнули на мягкий матрас в спальни, перекатываясь. Теперь она оказалась сверху, нависая надо мной. Её губы нашли мою шею, зубы сомкнулись на коже чуть выше ключицы — жестко, метяще, ставя клеймо. Я издала настоящий рык, выгибаясь ей навстречу, трение наших тел стало невыносимым. — Тише, — прохрипела она, приподнимая голову. Её глаза казались черными провалами. — Иначе придут соседи. Она снова опустилась вниз, прокладывая дорожку горячих поцелуев по моему животу. Приподнимая бедра в молчаливом согласии, я ждала прикосновения, которое выжжет дотла всё, что болело раньше. Я почувствовала, как Кира на мгновение замерла, глядя на меня, а затем резко вошла в меня сначала одним, потом двумя пальцами, задавая быстрый, рваный ритм. Наши тела двигались в унисон, кровать тихо поскрипывала в такт. Мир вспыхнул белым. Громкий стон разорвал тишину комнаты, когда первый оргазм накрыл меня, вымывая из костей старую боль предательства. Кира не остановилась, продлевая агонию удовольствия сквозь второй спазм, пока я не перестала понимать, где кончается мое тело и начинается её. Спустя вечность она легла рядом, натянув на нас край пледа. Сил говорить не было. Мы лежали, переплетя ноги, и единственное, что существовало в этой вселенной — это звук двух загнанных сердец, пытающихся успокоиться в одной грудной клетке. Под этот неровный, усталый стук я провалилась в черный, мертвый сон. *** Утро началось не с будильника. Оно началось с тошноты и тянущей боли между ног, но впервые за долгое время эта боль была живой. Я открыла глаза. Простыни были смяты, пахло сексом, остывшим кофе и чужим парфюмом — запахом стерильной пустоты. На шее саднило там, где её зубы оставили глубокие багровые следы. Водолазки теперь придется носить до конца месяца, - удачно, обещали похолодание. Кира сидела на краю кровати спиной ко мне. На ней была моя футболка. На тумбочке стояли два пластиковых стаканчика из-под кофе. Мой остыл. Она обернулась. Медленно. Маска вернулась, но теперь она казалась высеченной из гранита. От ночной трещины не осталось и следа. — Подъём, — сказала она ровным голосом. Тем самым, которым читала лекции про когнитивные искажения. — У меня через 2 часа первая пара. Тебе пора идти. Я села, инстинктивно подтягивая одеяло к груди, хотя стесняться наготы было поздно — липкий, холодный стыд пришел позже. Стыд за то, что поверила. — Кира... — Одевайся, — она кивнула на стопку аккуратно сложенной одежды на стуле. Мою одежду. — Чай, кофе на кухне. Сахар там же. - она встала и пошла в ванную, взяв с собой сменную одежду и закрыв за собой дверь без хлопка. Просто щелчок замка. Я осталась сидеть посреди разрушенного рая, слушая шум воды. Каждый звук отдавался эхом в пустой грудной клетке. Это был не просто шум душа. Это был звук смывания улик. Она вышла через 30 минут, полностью одетая. Идеальная осанка. Я инстинктивно скользнула взглядом по её левому запястью. Серебра там видно не было. Тонкая кожа выглядела непривычно пустой и бледной под манжетой рубашки. Браслет был где-то там, под слоями ткани, надежно спрятанный от меня.  Мы молча позавтракали. Вернее, она пила свой кофе, глядя в окно на серый асфальт, а я давилась своим, пытаясь осознать масштаб катастрофы. Между нами висело невидимое стекло толщиной в милю. Она не смотрела на меня. Она смотрела сквозь меня. В прихожей, она протянула мне связку ключей. Её пальцы едва заметно дрожали, но хватка была стальной.  — Запри, когда будешь выходить. — Кира Максимовна... — голос прозвучал хрипло, чужой. — нам нужно поговорить. Про вчера. Про лифт... — Ничего не было, Арина, — отрезала она, даже не повернув головы, поправляя воротник пиджака перед зеркалом. Ровно. Идеально. — Был стрессовый инцидент. Адреналиновый скачек. Организм выбрал самый доступный способ сбросить напряжение. Стресс. Ты здесь вообще ни при чем. Каждое слово било наотмашь. Не скальпелем патологоанатома. Хуже. Скальпель подразумевает уважение к материалу. А она препарировала меня кухонным ножом, небрежно, на газетке.  — Не смейте... — я вскочила, сжимая кулаки, горло сдавило от ярости. — Вы целовали меня! Вы держали меня так, будто я единственное живое существо на планете! — Прекрати драматизировать, — она усмехнулась, кривя губы в подобии улыбки. — Тебе чуть за двадцать. Мне тридцать два. Разница в возрасте отправит меня в тюрьму, а тебя — к психологу до конца жизни. Я не та, кто будет держать тебя за руку, когда мир рушится. Я — преподаватель, ты моя студентка. Я проверяю конспекты, ты делаешь, то, что я тебе говорю. Если ты попытаешься превратить этот физиологический сбой в мелодраму, Завьялова, я уничтожу твою зачетку быстрее, чем ты успеешь пикнуть. Поняла? Она взяла с полки свою сумку. А затем случилось нечто страшное. Она взяла со стола мой пластиковый стаканчик — тот самый, из которого я пила кофе ночью, который всё еще хранил тепло моих пальцев — и с силой скомкала его одной рукой. Раздался сухой, оглушительный хруст пластика. Она бросила его в мусорное ведро. Выбросила улику. Стерилизовала место преступления. — А теперь отойди, — она подвинула меня в сторону, чтобы пройти к выходу. — Не опаздывай. Будешь уходить, не забудь закрыть дверь. Входная дверь хлопнула. Звук получился оглушительным, рвущим перепонки. Я стояла босиком на ледяном паркете чужой квартиры, прижимая к груди куртку, и понимала: она заставила меня почувствовать себя живой, выбрала меня среди толпы, сняла броню — а потом просто утилизировала, как пластмассовый стаканчик. Эта спокойная, методичная жестокость убивала надежнее любого ножа, потому что под ней не было ничего. Только идеально подогнанные детали механизма выживания.