Улыбка, Которая Лжёт

Шанс сидел рядом с кроватью Ту Тайма уже часов десять, и всё это время в комнате стояла полная тишина. Заняться было совершенно нечем, даже Ту Тайм спал спокойно, словно реально умер, и только слегка поднимающаяся и опускающаяся грудь говорила об обратном. Шанс только и делал, что сидел рядом с этим телом и просто молчал, иногда лениво перебирая пальцами край одеяла. И именно присутствие человека в бессознательном состоянии в лице Ту Тайма делало тишину неуютной и какой-то слишком плотной, поэтому Шанс невольно прислушивался к каждому его вдоху.

 После всего, что произошло, он не мог заставить себя расслабиться.

— Ну и напугал же ты нас... — пробормотал он едва слышно, устало потерев лицо ладонью.

Ответом было только ровное дыхание.

Шанс перевёл взгляд на окно, в сторону, где Эллиот, по идее, спал. Эллиот обещал, что немного отдохнёт, вот только "отдохнуть" обычно превращалось в несколько часов без сна с бессмысленным глядением в одну точку. — Надеюсь, ты хотя бы лёг... — Шанс тяжело вздохнул. Он поднялся со стула тихо, чтобы не разбудить Ту Тайма, если это вообще могло его разбудить, потом несколько секунд ещё постоял возле кровати, проверяя, не проснулся ли он, а потом поправил сползший край одеяла, убедившись, что дыхание остаётся спокойным, и только после этого направился к двери. — Я схожу проверю Эллиота, — уже взявшись за ручку, он обернулся. — Я скоро вернусь.

Конечно, Ту Тайм его не услышал.

Шанс вышел и осторожно прикрыл за собой дверь, а потом ускорил шаг, сам не понимая почему.

Наверное, потому что слишком хорошо успел узнать Эллиота.

Тот всегда говорил, что с ним всё в порядке.

Даже когда не было.

Даже когда забывал поесть.

Даже когда несколько ночей подряд почти не спал.

Даже когда сидел неподвижно, уставившись в одну точку, будто весь мир вокруг переставал существовать.

Он остановился у двери хижины и на секунду замер, прежде чем войти. Лицо у него оставалось привычно собранным и даже улыбка красовалась на губах, но в глазах читалось только беспокойство. Шанс толкнул дверь хижины и вошёл почти бесшумно, уже готовый увидеть Эллиота спящим, но вместо этого услышал резкий и надломленный вскрик: — Ту Тайм! Он замер на месте. Эллиот поднялся и, сидя на кровати, хватал ртом воздух. Всё его тело мелко дрожало, волосы прилипли ко лбу, рубашка насквозь промокла от пота, он смотрел перед собой широко раскрытыми глазами, но, казалось, совершенно ничего не видел, а по щекам одна за другой катились слёзы. — Эллиот! — Шанс оказался рядом в два шага. Эллиот дёрнулся, будто его вырвали из чего-то. Лицо всё мокрое и бледное от слёз, плечи заметно тряслись, а взгляд у него был дикий и потерянный, и от этого он казался почти беззащитным. Он не любил видеть Эллиота таким: слишком открытым, слишком уязвимым, слишком настоящим, - и поэтому Шансу очень захотелось защитить его от всех бед. — Эл... это я, — он осторожно положил ладонь ему на плечо. Эллиот вздрогнул всем телом, хотя, кажется, ещё не до конца слышал его. Несколько долгих секунд он молча смотрел на Шанса, словно пытался собраться с мыслями, потом моргнул и вдруг закрыл лицо дрожащими руками. — Он... — голос сорвался, из груди вырвался надломленный всхлип. — Я... Договорить он не смог. — Всё хорошо, — тихо сказал Шанс, садясь рядом. — Нет... — Эллиот лишь отрицательно покачал головой, пока плечи продолжали дрожать. Шанс тяжело вздохнул и осторожно обнял его за плечи. Сначала Эллиот будто не заметил этого или просто не отреагировал, а потом неожиданно вцепился в его одежду обеими руками с такой силой, словно боялся, что если отпустит, то снова окажется там, откуда только что вырвался. Он прятал лицо у Шанса в плече, пытаясь успокоить дыхание, но каждый новый вдох всё равно заканчивался дрожью. — Он жив, — тихо произнёс Шанс. — Слышишь? Ту Тайм жив. Эллиот замер. — Он... жив?.. — Да. — Шанс медленно кивнул. — Сейчас он спит, я знаю, потому что только что был рядом с ним, как и обещал. Эллиот закрыл глаза и по его щекам снова покатились слёзы, из груди вырвался долгий, дрожащий выдох, словно всё напряжение последних секунд наконец отступило и позволило ему снова вдохнуть вохдух. Шанс ничего не хотел говорить, потому что слова были здесь ни к чему, он нужен Эллиоту только для того, чтобы продолжать крепко держать его, позволяя выплакаться. Эллиот дрожал всем телом, прижимаясь к нему так тесно, будто пытался спрятаться от чего-то невидимого. — Я тебя люблю, — сказал он вдруг, почти в отчаянии, будто признание вырвалось само, без подготовки. — Я правда тебя люблю. На мгновение Шанс замер, потому что просто охерел от того, как внезапно и неосторожно это было сказано. Эллиот смотрел на него с покрасневшими глазами, весь мокрый от слёз, беспомощный, измотанный, и в следующую секунду уже сам потянулся вперёд, цепляясь за Шанса так, словно больше не мог держаться. Он рывком подался вперёд и коснулся губами щеки Шанса, и поцелуй вышел неровным, отчаянным и таким же сломанным, каким был и сам Эллиот. Шанс даже не успел понять, что произошло, и на секунду остался неподвижен, чувствуя, как у Эллиота дрожат губы и как крепко тот держится за него, словно ещё один вдох без этой близости он уже не выдержит.

Тёплое, почти невесомое прикосновение.

Всего секунда.

Но для Шанса время словно остановилось, а мысли оборвались на полуслове, и он, даже не думая, что он творит, медленно, почти осторожно, ответил на это объятием, удерживая его крепче, чем собирался. Сердце, и без того колотившееся после крика Эллиота, вдруг ударило ещё сильнее, да так резко, что отдало в висках, а в груди стало тесно, словно лёгкие забыли, как дышать. Он почувствовал запах Эллиота, лёгкий запах плавленного сыра, впитавшийся в одежду, почувствовал, как тот продолжает дрожать, как судорожно сжимает ткань его куртки, будто боится потерять единственную опору.

***

— Отец... я хочу найти свою любовь. Он сказал это тихо, почти с надеждой, будто в первый раз за всё это время родители дадут этому случиться. Шанс всё ещё надеялся и хотел услышать хоть что-то человеческое в ответ, хоть каплю понимания и эмпатии. Но отец даже не поднял на него глаз, только холодно, почти буднично отрезал: — Это не мешает тебе помогать семье. И вот тогда Шанс понял, что его никто не слышит. Что все эти разговоры о будущем, о статусе, о выгоде, о благополучии были всего лишь красивой обёрткой для одной и той же вещи: его снова собирались использовать. Его тело, его улыбку, его умение нравиться - всё это уже давно считалось общим ресурсом, семейным инструментом, который можно было вытащить, показать, отдать в нужные руки и потом вернуть обратно, будто ничего не случилось.

***

Шанс почувствовал, как в груди у него поднимается странная боль, как будто кто-то осторожно, но беспощадно прижал ладонь прямо к сердцу и начал сжимать. Он слышал собственное дыхание слишком отчётливо, слышал, как тишина вокруг стала плотной и в этой тишине всё внимание сузилось до одной точки: до чужих губ, до дрожи в пальцах Эллиота, до того, как сильно тот в него вцепился. И ещё было что-то почти пугающее в том, насколько это оказалось не отталкивающим, а наоборот, таким слишком знакомым по своей беспомощности. Шансу показалось, будто весь его привычный контроль на миг дал трещину: та аккуратная, привычная весёлость, за которой он обычно прятался, вдруг перестала быть защитой. Эллиот не просто целовал его, он будто просил не отпускать, и Шанс почувствовал это всем телом, каждой мышцей, как приказ, от которого невозможно отмахнуться. Внутри у него поднялось острое, почти болезненное желание выполнить просьбу Эллиота и несмотря ни на что дать ему это тепло, но оно перемешалось с растерянностью и чем-то ещё, более глубоким, в чём Шанс не хотел углубляться и разбираться даже сейчас. Сначала он просто замер, позволяя этому моменту случиться, а потом медленно, осторожно ответил, и от собственного решения у него по спине прошёл лёгкий холодок, потому что это уже было не случайностью, не попыткой успокоить и не жестом из жалости, а чем-то личным.

И Шанс чувствовал это слишком ясно, как будто вместе с поцелуем Эллиот на секунду впустил его туда, куда обычно никого не подпускал.

И это было почти опасно...

Открывать себя так сильно.

Почти суицид.

Добровольное самоубийство.

***

Он помнил этот вечер. Память цеплялась не за лица, а за детали: тяжёлый запах дорогих духов, звон бокалов, натянутые улыбки женщин, которые смотрели на него так, будто заранее оценивали не человека, а выгодную аренду. Среди них были инвесторы, в которых так нуждались родители, и Шанс сидел напротив, с напряжённой спиной, с улыбкой, которая уже не казалась своей. Шанс помнил, как после каждого такого вечера долго стоял под горячей водой и тёр кожу до красноты, потому что ему казалось, что чужие прикосновения въелись под неё.

Их смех.

Их духи.

Их руки.

***

А Эллиот продолжал наседать, он целовал его снова, и его губы были тёплыми, но сам поцелуй казался лихорадочным, будто Эллиот держался за Шанса последним остатком сил, действия почти импульсивно, и от этого у Шанса на секунду перехватило дыхание. Шанс чувствовал только удары чужого отчаяния в виде поцелуев, и они появлялись, так резко, что от всей жестокости происходящего у него внутри всё сжалось в тугой, почти болезненный узел. Эллиот был весь дрожащий, мокрый от слёз, сбившийся, и Шанс хотел ему помочь, но дрожь от воспоминаний не давала ему пошевелиться.

***

— Отец... прошу, хватит... Голос дрожал. — Меня уже тошнит от этих женщин, — он сказал это почти шёпотом, надеясь, что хоть сейчас его отпустят, но ответ был таким же ровным и таким же безжалостным: — Просто потерпи. — Но... — Ещё немного, ты же понимаешь, что это всё ради семьи, — отец лишь устало посмотрел на него. Тогда Шанс ещё раз удостоверился, что его желания ничего не стоят.

Его тело принадлежало не ему.

Оно было способом удержать инвесторов.

Способом сохранить компанию.

Способом сделать так, чтобы отец остался доволен.

И каждый раз, переступая порог очередного дорогого номера или особняка, Шанс чувствовал, как внутри него что-то медленно умирает.

И единственное, что ему оставалось делать, так это терпеть.

Терпеть, пока отец одобрительно кивал, пока мать говорила, как он хорошо держится, пока женщины смеялись и касались его, как чего-то доступного и заранее согласованного.

Терпеть, пока внутри всё не начинало сворачиваться в холодный, болезненный ком, пока чужие прикосновения не становились невыносимыми.

А потом появлялся Эллиот,  как единственное воспоминание о тепле, о том, чего у Шанса никогда толком не было. И когда Эллиот целуется сейчас так, словно отвоёвывает жизни их обоих, словно в губах Шанса начинается и заканчивается весь мир, как он может считать это чем-то неискренним? Когда губы Эллиота больно прижались к его губам, у Шанса замерло сердце, а рука сама собой потянулась к чужому подбородку, но он тут же осёкся, боясь сделать что-то не так.

***

Губы Эллиота тёплые.

И это тепло на миг пробивает ту старую от дрессированную холодность к любому проявлению внимания, которая годами вырабатывалась в Шансе после чужих рук, после чужих сделок, после бесконечного "потерпи". Он будто одновременно проваливается в прошлое и впервые за долгое время чувствует, что прикосновение может не только отнимать, но и спасать. Эллиот всё ещё цеплялся за него, будто реально боялся, что стоит отпустит хоть на секунду, мир снова рассыплется. И в этом поцелуе было столько жажды хоть какого-то ответного тепла и защиты, что Шанс на миг почувствовал себя не просто объектом чужой нежности, а чем-то, что нужно спасти любой ценой.

***

— Отец... неужели я нужен тебе только как инструмент? — голос тогда сорвался на середине и стал тише и беспомощнее, чем Шанс хотел бы показать. Но даже так он помнил как говорил, полный надежды, что сейчас услышит: "Нет". Он стоял перед отцом и ждал ответа так, как ждут приговора, но всё равно внутри горела надежда. Отец молча смотрел в окно. — Пожалуйста, отец... — Шанс сделал шаг к нему. — Ответь мне.

Тишина

И, хоть она длилась всего несколько секунд, именно тогда Шанс понял всё. Его отец так и не повернулся, не сказал ни "да", ни "нет", но Шанс понял всё и без слов... потому что единственное, что тогда сделал отец, так это посмотрел на него так, словно вопрос сам по себе был неудобством, досадной помехой, которую можно просто переждать.

***

И сейчас, когда Эллиот целовал его так горячо и неосторожно, будто хотел своим теплом закрыть их обоих от всего мира, Шанс особенно остро чувствовал эту старую, незалеченную рану. В нём снова поднималось то самое болезненное ощущение: тебя используют, пока ты ещё способен улыбаться, а потом делают вид, что так и должно быть.

Только теперь рядом был Эллиот.

Его Эллиот.

И его поцелуи, полные дрожи и упрямой нежности, даже когда Шанс и не просил, не заслужил этого... Всё это выглядело почти как опровержение того старого приговора от отца, как будто кто-то наконец-то отвечал не выгодой и холодом, а чем-то живым, чем-то слишком отчаянным и слишком тёплым, чтобы быть ложью. Эллиот чуть отстранился, всё ещё удерживая Шанса близко, и его ладонь скользнула ниже, осторожно, проверяюще. Он приоткрыл глаза и вдруг замер, заметив что-то в лице Шанса и вдруг нахмурился. — Ты плачешь? — Что? — Шанс вздрогнул. Эллиот смотрел прямо ему в глаза. — Ты... Он не договорил, потому что Шанс машинально коснулся собственного лица. Кончики пальцев стали влажными, он сразу замер, и только сейчас понял, что по щекам действительно текли слёзы. — Нет, — слишком быстро ответил Шанс и отвернулся. — Нет... тебе показалось. Но голос у него вышел слишком сухим, слишком ломким, и это только выдало его сильнее. «Когда...» — он торопливо провёл рукавом по лицу, пытаясь стереть слёзы. Он даже не заметил, в какой момент начал плакать... наверное, ещё тогда, когда Эллиот, задыхаясь, плакал у него в руках, или ещё раньше... когда услышал его крик. Шанс судорожно выдохнул и, лишь бы чем-то занять руки, принялся оглядываться по комнате. — Где... — он прищурился. — Чёрт... где мои очки... Движения выходили неловкими, и было видно, что он сердится. Шанс явно пытался вернуть себе привычное выражение лица, ту спокойную, собранную маску, за которой обычно можно было спрятать всё, что угодно, но... чёрт... Эллиот уже успел увидеть слишком много: и влажный блеск в глазах, и то, как Шанс слишком быстро отвёл взгляд, и как пальцы на секунду сжались, будто он сам не хотел, чтобы его таким увидели. Шанс продолжал искать очки взглядом, хотя прекрасно понимал, что ищет вовсе не очки, а ему просто хотелось отвернуться и скрыть лицо, не позволить Эллиоту увидеть то, что он так долго прятал от всех, потому что Шанс давно разучился плакать, по крайней мере, всегда убеждал себя именно в этом.

***

— Ваш мальчик всё время плакал, — с недовольством произнесла статная женщина, поправляя перчатку. — Скажите, господин... я недостаточно красива? Почему он так меня не хочет? — Что вы, мадам Жизель! — отец даже не изменился в лице, лишь натянул привычную деловую улыбку и говорил с той вежливой, почти сладкой интонацией, за которой обычно прятали всё самое грязное. — Не принимайте это на свой счёт, он ведь плакал от счастья. Он сделал короткую паузу. — Он ведь ещё совсем неопытен. Женщина недовольно поджала губы и резко выпрямилась. — Нет, так не пойдёт! — она развернулась и вышла, оставив после себя запах дорогих духов.

Дверь закрылась, и кабинете стало тихо.

А в голове у Шанса уже всё смешалось в один ком, и это мерзкое чувство, что от него снова хотят не человека, а удобную игрушку, только ухудшало ситуацию. Он дрожал, сдерживаясь из последних сил, и, когда всё внутри окончательно надломилось, голос сорвался на детский, беспомощный всхлип: — Папа... — Шанс стоял, не смея поднять головы. — Прости меня... Отец молчал. Слова прозвучали так жалко и беззащитно, что ему самому стало тошно, он будто заранее умолял о прощении за то, что у него есть чувства, за то, что тело не слушается, за то, что он не умеет быть тем "мальчиком", которого от него ждут. — Папа, пожалуйста... Я больше никогда не буду плакать... — Шанс сделал неуверенный шаг вперёд.

Ответа не последовало.

— Я обещаю, —  Он сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. — Я выдержу и больше не заплачу. Только... не сердись на меня. Отец медленно поднял на него взгляд, и именно этот взгляд Шанс запомнил навсегда, потому что в тот день он хорошо прочувствовал, что слёзы - это роскошь, которую он больше никогда себе не позволит.

***

Эллиот смотрел на Шанса и видел, как тот дрожит всё сильнее, как слёзы только больше собираются в глазах, которые он уже даже не пытался скрыть, делая его лицо совсем беспомощным. — Нет-нет, слёз нет, не переживай, — сказал Шанс своим дрожащим голосом, будто пытался убедить и себя, и Эллиота, что ничего не происходит, он даже попытался улыбнуться, но улыбка вышла очень жалкой. — Ты... — Эллиот осторожно коснулся его лица кончиками пальцев. — Нет-нет... всё нормально... Слёз нет... не переживай..! — Шанс тут же торопливо покачал головой. Он поспешно вытер лицо рукавом и снова выдавил слабую улыбку. — Почему ты... остановился?.. И прежде чем Эллиот успел что-то сказать, Шанс уже потянулся к нему, как будто хотел спрятаться в поцелуе, раствориться в нём, не оставлять себе ни секунды на то, чтобы чувствовать дальше, но Эллиот отреагировал мгновенно и ладонью упёрся ему в грудь, оттолкнув. Шанс замер. На секунду в его взгляде мелькнула растерянность, как будто он не ожидал, что его остановят именно сейчас. — Ш-шанс... — он виновато отвёл взгляд. — Прости...

Несколько секунд он молчал, тяжело дыша.

— Мне... мне нужно проверить Ту Тайма... — тихо сказал Эллиот, и голос у него дрогнул. Шанс машинально придержал его за локоть, чтобы тот не потерял равновесие. — Осторожнее... Эллиот коротко кивнул. — Хорошо? — В его голосе слышалась почти детская наивность, что они оба про это забудут...  — Только проверю, что с ним всё хорошо... и вернусь. Эллиот скрылся за дверью, а Шанс стоял на месте, всё ещё дрожа, с влажными глазами и с тем выражением лица, в котором было слишком много боли для одного мгновения. После ухода Эллиота Шанс не сразу понял, что с ним происходит. Сначала он просто сидел, не двигаясь, с тем самым выражением лица, которое у него всегда появлялось в момент, когда он ещё пытался удержать себя в руках, такая слегка озадаченная улыбка, которая красовалась на лице во время раундов. Шаги Эллиота постепенно стихали и только тогда, когда звук совсем пропал, Шанс понял, что больше не может держаться. Он медленно опустился на пол, потому что ноги совсем не слушались, и в комнате сразу стало слишком тихо, а потом воздуха вдруг перестало хватать, грудь будто стянули тугими ремнями.

«Спокойно...» — не помогло.

Пальцы задрожали и начали дрожать так сильно, что он уже не мог сжать их в кулак, а это был его единственный способ справляться со стрессом, потому что когда он ногтями с силой впивался в кожу, это давало ему хоть какой-то контроль над собственным телом. А сейчас... Шанс опустил голову, но лучше всё равно не стало: сердце билось так быстро и так громко, что казалось, сейчас выскочит прямо в горло, мир словно отодвинулся куда-то далеко, оставив его одного в пустоте, словно он никому не нужен. Снова...

Ему стало страшно.

«Это пройдёт...» — приходилось моргать снова и снова, чтобы удержать взгляд хоть на чём-нибудь

Он ненавидел это чувство.

Ненавидел собственное тело, потому что оно помнило всё.

Разумом он мог убеждать себя, что всё давно позади.

Что он вырос.

Что теперь рядом другие люди.

Что никто больше не имеет права распоряжаться им.

Но тело не верило.

Оно вздрагивало от прикосновений раньше, чем успевала появиться мысль.

Оно сжималось от одного лишь воспоминания о запахе духов.

Оно начинало дрожать, будто снова оказалось в прошлом.

И это чувство беспомощности сводило с ума.

«Почему?..»

Он столько лет старался стать сильнее.

Научился улыбаться.

Научился шутить.

Научился говорить спокойно, даже когда внутри всё рушилось.

Научился делать вид, что прошлое больше его не касается.

И всё это оказалось таким хрупким.

Одного мгновения хватило, чтобы он снова почувствовал себя тем мальчиком, который отчаянно искал в глазах отца и матери хоть каплю любви.

«Я ведь уже не он...»  — но он подсознательно знал: — «Нет, всё ещё он. Всё такой же жалкий.»

Он пытался дышать ровнее, но с такими мыслями каждый новый вдох застревал в горле, а в груди стояло чёткое ощущение, что-то он поступил неправильно, что его действия всё испортили, что он не должен был раскрываться перед Эллиотом, потому что его никто никогда не примет настоящим. Шансу давно надо было перестать надеяться, что кто-то хочет узнать его, а не образ, который он создал...

«Не сейчас...» — он резко наклонился вперёд, уперевшись локтями в колени.

А потом сжал колени руками, будто восполнить нехватку объятий можно так просто... Но паника уже накрывала его волной, он чувствовал, как в голове мелькают обрывки мыслей, ни одну из которых невозможно поймать, потому что на данный момент всё о чём он думал, всё что о чём внутри кричало ему, так это то, что он не справится, что сейчас сломается, брошенный и оставленный Эллиотом.

И самое мерзкое было в том, что он не мог позвать его обратно.

Не сейчас и не так...

Шанс только сидел, сгорбившись и вцепившись в самого себя со всей ненавистью, потому что он чувствовал себя так, будто снова тот мальчик, которого никто не любит, который ведёт себя не так, как надо и который не умеет ничего, кроме как молчать и ждать, пока ему скажут, что делать.

Нет.

Теперь он сам распоряжается своей жизнью, так ведь..?

Воздух входил короткими и рваными вдохами, из-за этого казалось, чем сильнее он пытался вдохнуть, тем меньше кислорода оставалось вокруг, а потом перед глазами поплыли тёмные пятна, он с силой зажмурил глаза, но стоило их закрыть, как снова вспыхнули обрывки воспоминаний.

«Я больше никогда не буду плакать...» — Шанс резко открыл глаза.

Нет.

Только не сейчас.

Он заставил себя посмотреть на пол, на деревянные доски, на дверь, на что угодно, лишь бы не дать воспоминаниям снова утянуть его за собой. Из груди вырвался судорожный всхлип, и Шанс тут же зажал рот ладонью.

Никто не должен услышать.

Он всегда молчал.

Всегда справлялся сам.

И сейчас тоже справится.

Как всегда...

Но сейчас Шансу было плохо так, что ему уже стало тяжело просто удерживать собственные мысли, которые так бесили! — Нет... — Он сжал виски ладонями из-за нарастающей пульсирующей боли. — Нет...

Внутри всё смешалось.

Тёплые губы Эллиота, что всё ещё чувствовались на губах.

И собственный страх, что любая близость снова превратится в боль.

Его затрясло сильнее, он согнулся почти пополам, пытаясь заставить себя дышать ровнее, но получалось плохо. Каждый вдох заканчивался судорожным выдохом, а эти чёртовы слёзы продолжали течь сами собой, но он уже не пытался их вытирать, сил просто не осталось.

«Почему именно сейчас..?» — в голове билась только одна мысль.

Он так долго убеждал себя, что прошлое осталось позади, что оно больше не имеет над ним власти, но хватило одного неожиданного прикосновения, одного мгновения чужого тепла, которого он так жаждал, и все тщательно выстроенные стены рассыпались. Шанс прижал ладонь к груди, сердце билось быстро из-за него... Он медленно поднял взгляд на дверь, за которой исчез Эллиот. — Пожалуйста... — сорвалось почти беззвучно.

Он сам не понял, к кому обращается.

Внутри всё дрожало и сжималось одновременно. Он чувствовал себя загнанным и разбитым, хотелось всего и сразу: либо исчезнуть, хоть на несколько минут, пока внутри не перестанет болеть, либо, чтобы кто-то просто сел рядом и не требовал ничего, пока эта волна не отступит, и чем сильнее он пытался взять себя в руки, тем хуже становилось, а голова наполнялась только ощущением, что он не справляется. Чёрт.. Его всё раздражало: собственное тело, потому что оно выбрало именно этот момент, чтобы предать его, сама ситуация, с которой он ничего не может сделать, но больше всего его бесило, что в нём всё ещё сидело желание, чтобы кто-то просто остался рядом и не требовал от него ничего. А ведь Шанс, хоть и не хотел этого признавать, но больше всего боялся не самой боли, а того, что ему придётся переживать её одному.

А ведь Эллиот оставил его, даже видя эти слёзы, даже зная Шанса чуть больше, чем его когда-то знал кто-либо другой. И Эллиот всё равно ушёл...

«Но он ведь не сделал ничего плохого...» — Шанс закрыл лицо ладонями.

Грудь болезненно сжималась, хотелось закричать и разбить что-нибудь, чтобы просто заставить этот ком в горле исчезнуть, но вместо этого наружу вырывались только тихие, сдавленные всхлипы. — Нет... — он несколько раз судорожно покачал головой. — Нет... Эллиот не хотел... Он не хотел сделать мне больно. Шанс зажмурился ещё сильнее и перед глазами снова возникло лицо Эллиота: заплаканное, испуганное, совершенно потерянное. И он вспомнил, как тот дрожал после кошмара, как задыхался, не переставая переживать о Ту Тайме, и как потом сразу отпрянул, едва осознав, что сделал. — Он... даже не понимал, он не хотел ранить... — Шанс медленно провёл ладонью по лицу. — Это был не он...

Да...

Эллиот сейчас просто не в себе, слишком много случилось... Да.. Просто не в себе... Никому в здравом рассудке не понравится Шанс, никому в здравом уме не захочется поцеловать и сказать, что любит... — Он не использовал меня... — эти слова прозвучали уже увереннее, потому что сейчас Шанс убеждал не только себя, но и ту испуганную часть внутри, которая всё ещё жила прошлым. — Он никогда бы... Он бы никогда не сделал этого специально. Шанс глубоко вдохнул, он ненавидел себя всё это время потому, что его собственные раны до сих пор не зажили и, в глубине души он хотел, чтобы Эллиот их увидел и остался... но он не остался...

«Ты не виноват...» — мысленно сказал Шанс, представляя растерянное лицо Эллиота. — «Ты просто был напуган... Ты искал поддержки. А я... я просто оказался человеком, у которого слишком много незаживших шрамов и слишком много глупых надежд. Прости меня, Эллиот, ты просто моя несбыточная мечта, зря я надеялся на что-то большее.»

Он медленно вытер глаза, хотя слёзы всё ещё не прекращались, но он давно перестал обращать на них внимание, только сидел неподвижно, уставившись в пол. Он сидел так какое-то время, не двигаясь, с опущенной головой и мокрыми ресницами, пока вдруг не устылашал голос отца.

— Если тебе она не нравится, просто представь ту, которую ты хочешь.

Тогда это казалось советом, даже почти какой-то попыткой проявить заботу, грубая попытка, но всё же попытка научить его держаться правильного хода мыслей, не отвлекаться и не путаться в чувствах. Шанс судорожно вдохнул, он помнил, как тогда только молча кивнул и заставил себя закрыть глаза, пытавшись представить хоть кого-нибудь, лишь бы перестать чувствовать происходящее, но тогда перед глазами была только пустота, потому что не было человека, которого он мог бы представить.

Сейчас этот вопрос прозвучал снова.

«Ту, которую ты хочешь...» — Шанс невольно усмехнулся.

— Кого я хочу?..

Ответ пришёл почти автоматически.

Айтраппед.

Сердце болезненно сжалось.

Нет.

— Нет... — Шанс резко мотнул головой, желая прогнать саму мысль.

Нет.

Точно не он.

Не после всего того, как всё треснуло, как доверие стало чем-то хрупким и почти смешным. Шанс сжал пальцы, будто хотел удержать себя от дальнейших мыслей и собственного предательского воображения, которое уже успело подбросить ему не тот образ. Он ненавидел то, как память цепляется за чужие слова, как тело помнит даже то, чего разум уже не хочет принимать. Отец говорил так, словно всё просто: если не нравится одно, вообрази другое: другое лицо, другие руки, другую улыбку, будто можно стерпеть изнасилование, если представить на месте насильника того, кто тебе нравится.

Но Шанс не мог.

Не сейчас.

Не после всего, что внутри него уже сломалось.

Не после Айтраппеда, не после собственных надежд, не после того, как он слишком долго пытался убедить себя, что в его жизни ещё может быть что-то настоящее, а не только удобное, выгодное и назначенное кем-то сверху.

Он слабо усмехнулся, потому что если уж быть честным до конца, то никакого ответа у него всё равно не было.

Только пустота там, где должны были быть желания.

Только усталость.

Только болезненная невозможность представить кого-то, кто не принесёт с собой боль или воспоминание о ней.

И всё же имя Айтраппеда снова неприятно шевельнулось где-то на краю сознания, как заноза, которую не вынули до конца. Шанс тут же хотел убрать куда-то поглубже эту мысли, зажмурился сильнее и тихо, почти неслышно, прошептал в пустоту: — Нет. Пожалуйста, хватит о нём вспоминать.

После всего, что произошло...

После всего, что он сделал...

Нет.

***

— Ну что, богатенький, купишь мне поесть? Айтраппед сидел на перилах моста и широко улыбался. — Ты опять без денег? — Шанс рассмеялся. — Ага, но у меня есть ты. — Конечно есть, — Шанс достаёт кошелёк и улыбается. — Только не говори потом, что я тебя разбаловал. — Ты лучший друг! — Айтраппед хлопнул его по плечу.

***

Холодный ветер бил в лицо, Айтраппед тяжело дышал, крепче сжимая меч, и смотрел на Шанса, что стоял напротив.

Несколько секунд они просто смотрели друг на друга.

В то мгновение Айтраппед ещё выглядел как друг, как тот, кому можно верить, как человек, который смеётся с тобой и идёт рядом, словно в мире ещё есть что-то настоящее.

***

— Шанс! Слушай... —  Айтраппед неожиданно становится серьёзным. — Если однажды придётся выбирать между мной и другими... Он смеётся. — Ты же выберешь меня? — Конечно! — Шанс даже не задумывается.

***

Айтраппед рванул вперёд без предупреждения, меч в его руке блеснул так резко, что Шанс не успел отреагировать. Первый удар попал прямо в грудь, и не теряя времени, Айтраппед вынул меч и замахнулся, но в этот раз Шанс успел заметить движение и дёрнулся в сторону, едва успев повернуться и инстинктивно отшатываясь назад. Удар, который должен был отрезать голову, проходит мимо... и острие с силой рассекает лицо.

Жгучая боль.

Шанс вскрикивает, хватаясь за глаза, и кровь мгновенно смешивается со снегом, ноги подкашиваются, и он падает на колени. В ушах зазвенело, всё вокруг поплыло и рассыпалось на куски. Шанс не сразу понял, что кричит, или, может быть, не кричит вовсе, а просто захлёбывается собственной слюной, пока боль разливается по голове волной. Он попытался подняться, но пальцы лишь скользнули по земле. Он ничего не видит, лишь темнота... И сквозь шум ветра слышатся медленные шаги.

Хруст.

Хруст.

Хруст.

Айтраппед остановился рядом, тяжело дыша. Шанс с трудом поднял голову, хотя из-за кровавой пелены перед глазами видел только размытый силуэт, он всё равно хотел посмотреть на него, Айтраппеда, что неподвижно стоял с окровавленным мечом в руке, где кровь медленно стекала по лезвию, капая вниз в землю. — Шанс... — в его голосе было что-то ужасно знакомое, почти мягкое, но Шанс слышал, что голос дрожит сильнее, чем хотелось бы.

Пауза.

— На этом всё закончится. — Нет! — сорвалось у Шанса, и в этом коротком крике было столько ярости, боли и отчаянного упрямства, что Айтраппед на мгновение растерялся. — Нет... ещё не всё. Шанс резко сунул руку за пазуху и вытащил пистолет, рука дрогнула всего на миг, а потом он выстрелил.

Глухой хлопок разорвал холодную тишину леса.

Пуля попала Айтраппеду куда-то в область сердца, тот сразу дёрнулся, будто сам не сразу понял, что произошло, а потом тяжело упал назад и рухнул на спину. — Я же не слепой... Шанс, кряхтя, поднялся с земли, ноги ещё плохо слушались после удара, но он всё равно встал. Он медленно шагнул вперёд и, не отводя взгляда, навёл оружие на лежащего Айтраппеда.

Теперь он стоял над ним.

— Ты правда думал, что я ничего не пойму? — спросил он, и в этих словах было только презрение к чужой лжи. — О твоих истинных целях... Айтраппед не ответил. — Я узнал гораздо раньше, чем ты думаешь, — Шанс горько усмехнулся. — Я же не такой наивный, Трап. Но знаешь, что самое смешное? Он невольно вспомнил кабинет отца. — Ты не первый человек, который пытался использовать меня, да и я к этому привык... Но ты... но ты оказался первым, кто увидел меня настоящего, или мне и это только показалось? — на лице появилась болезненная улыбка. Он крепко держал пистолет, но внутри у него всё дрожало, и всё же сейчас Шанс не отступал. Он смотрел сверху вниз, на человека, которого когда-то считал другом, в испуганное и одновременно удивлённое лицо Айтраппеда, который смотрел на него так, словно всё ещё не до конца верил, что Шанс правда способен выстрелить. Пальцы на пистолете дрогнули. — Шанс... — Айтраппед приоткрыл рот, будто хотел сказать ещё что-то. Выстрел разорвал тишину, и пуля ушла в нескольких сантиметрах от головы Айтраппеда, врезавшись в пространство рядом. — Не надо.  Айтраппед дёрнулся, на секунду задержав дыхание, а Шанс даже не опустил руки, он всё так же стоял над ним, тяжело дыша, с таким выражением лица, будто внутри у него одновременно что-то наконец-то сломалось. — Всё это время...  Я обманывал самого себя, — сказал Шанс тихо. — Я убеждал себя, что ты мой первый настоящий друг, даже когда видел ложь... всё равно хотел верить... Лицо Айтраппеда размывалось перед глазами ещё сильнее, но Шанс всё равно продолжал смотреть прямо на него, не отводя взгляда. — Скажи честно... — голос Шанса едва заметно дрогнул. — Я ведь был для тебя всего лишь ключом? А ведь для меня... — его губы дрогнули. — Ты был всем, Айтраппед. Шанс сам не до конца понимал, что болит сильнее: предательство или то, насколько сильно он всё это время хотел обмануть себя, чтобы начать считать это правдой. Он даже не понял, в какой момент ноги перестали держать. — Вот... чёрт... Сначала только потемнело в глазах, а потом пальцы на пистолете разжались сами собой, Шанс попытался вдохнуть глубже, но вместо этого только болезненно согнулся, как будто тело наконец признало поражение. Шанс хотел что-то сказать, но губы уже плохо слушались, во рту стоял металлический привкус крови, и от этого становилось только холоднее. Его качнуло в сторону, и в следующую секунду он просто рухнул вперёд прямо на Айтраппеда, лицо попав куда-то в плечо. Несколько секунд Шанс просто лежал, уткнувшись лбом в его плечо, слыша только собственное прерывистое дыхание. Каждый вдох становился слабее предыдущего, а кровь медленно стекала по лицу, впитываясь в одежду Айтраппеда и окрашивая снег вокруг них в тёмно-красный. И вместе с кровью уходило всё остальное: злость, напряжение, желание держаться до конца, оставалась только тяжесть и слабое, почти детское отчаяние, от которого уже некуда было деться. Шанс слабо пошевелился. Он лежал на Айтраппеде, и руки сами обвились вокруг его тела, как последняя надежда на лучшее, и даже это уже не было по-настоящему осознанным движением, скорее последним бессильным ответом тела на всё, что с ним сделали. — Дурак... — он даже не думал, кому это сказал. Снежинки ложились на его волосы и медленно таяли. Последним усилием он слегка повернул голову и размытым взглядом посмотрел на лицо Айтраппеда. — Я... правда... считал тебя... другом... — едва слышно прошептал он.

Слова растворились в зимней тишине.

Сил подняться уже не осталось, поэтому он лишь продолжал лежать, прижавшись к человеку, которого когда-то считал самым близким, пока снег медленно укрывал их обоих белым покрывалом.

***

Воспоминание об Айтраппеде ударило сильнее, чем всё остальное. Шанс судорожно втянул воздух и резко зажал уши ладонями, словно это могло заставить память перестать посылать глупые образы. — Хватит... Он согнулся ещё сильнее, слёзы уже не текли, а лились ручьём. Он устало поднял голову, и пальцы сами нашли пистолет.. Несколько секунд он просто смотрел на него, не двигаясь.

«Если бы всё это наконец закончилось...» — мысль возникла внезапно.

Лицо у него побелело, губы дрожали, и взгляд стал пустым, в голове было только одно чувство: слишком много, слишком больно, слишком поздно.

«Ну и что дальше?» — он закрыл глаза. — «Ты устал, но разве это проблема?»

Тишина.

— Я больше не могу... — он тяжело опустил голову.

Слова растворились в пустой комнате.

«Ну давай, делай это,» — и снова ощущение, будто выхода не существует... — «Ты ведь уже пытался, и у тебя не получилось.»

По телу пробежала дрожь, и он крепче сжал рукоять, но вместо облегчения внутри стало только тяжелее, рука с пистолетом застыла у виска.

«Что-то не даёт вам умереть в этом месте, ты ведь не раз проверил это на себе...» — палец на спуске дрогнул. — «Ты же сам понимаешь, что только поэтому Ту Тайм все ещё жив..»

Шанс медленно опустил руку. Дыхание у него сбилось уже давно, плечи всё ещё дрожали, а в глазах стояла такая пустота, будто он уже давно перестал надеяться на выход. Он не выстрелил, но легче от этого не стало, только страшнее, потому что единственная надежда на выход пропала ещё давным-давно, и он только снова и снова продолжает убеждаться, что спасения нет и никогда не будет...

Ему казалось, будто это место никогда не отпустит их.

Будто все они застряли здесь, объединённые только тем, что все они страдали.

«Это место ад и вы никогда его не покиньте, смирись»

— Я так устал... — из груди вырвался сдавленный всхлип

Его мысли сами собой перешли на другое.

Ш-шанс... прости... Мне нужно проверить Ту Тайма...

Шанс резко зажмурился, пытаясь заставить слёзы прекратиться.

Нет.

Он не хотел даже заканчивать эту мысль.

Он уже давно замечал, что рядом с Эллиотом ему становилось спокойнее.

Что он невольно искал его взглядом.

Что прислушивался к его голосу.

Что ловил себя на желании задержаться рядом ещё ненадолго.

Он тихо усмехнулся самому себе. — Вот дурак... — Шанс опустил голову. — Конечно...

Конечно, он ничего не ждал.

— Слишком поздно мечтать о таком... — Он медленно прикрыл глаза.

И он уже не был уверен, пытается ли убедить себя отказаться от этой надежды или отчаянно цепляется за неё, несмотря ни на что.

«Но, если они всё ещё продолжают бороться...» — он медленно выдохнул. — «То, может быть, и ты сможешь пережить ещё хотя бы сегодняшний день.»

Шанс сидел на полу, дрожа всем телом, пока в комнате снова не воцарилась полная тишина.