Чаруса

У Хуа Чэна был дурной характер. Весь Хуа Чэн был воплощением дурноты в самом худшем смысле этого слова. Он ведь знал это, знал, но всё равно не постеснялся подойти к Се Ляню. Оторвать бы себе руки и вырвать язык, чтобы даже не было соблазна сказать, сделать что-то лишнее, но… Было уже поздно. Он уже сказал и сделал слишком много всего. У Хуа Чэна действительно был дурной характер. В первую очередь, он был упёртым. С самого детства, даже зная, что вот сейчас нужно отступить, чтобы не огрести ещё больше, он никогда не отступал. Просто знал, что, если отступится, что-то в нём изменится. Нет, даже не так, если он отступится, он позволит кому-то другому получить удовлетворение от своего отступления, а этого он позволить не мог. И из этого следовало второе: он был жадным. Всё, что было ЕГО, он никогда не отдавал. Будь то кусок заплесневелого хлеба, игрушка, смастерённая из пустой бутылки, или чувство собственного превосходства, когда ты, десятилетний шкет, стоишь перед взрослым мужиком, угрожающим убить тебя, и не отступаешь, чтобы ни дай бог не дать ему почувствовать свою власть. Кажется, это тогда его так избили, что неповоротливая машина опеки взялась за их семью. А тот взрослый мужик был его отцом. А может быть и нет… Хуа Чэн не знал и не помнил. И не хотел знать или помнить. Он вообще не хотел вспоминать тот притон, в котором родился и провёл столько времени. И со всем этим наследием он попёрся к Се Ляню. Вместо того, чтобы обойти стороной, чтобы не дай бог не запятнать его, он подошёл, заговорил, предложил помощь. Помощь от него! От этого проклятого порождения социальных низов. Вычистить бы свою память, душу, отфильтровать дурную кровь… Если бы только можно было отмыться от всей той грязи, въевшейся глубоко в его существование, но нет такого чистящего средства. Нет и никогда не будет. Хуа Чэн ненавидел себя. Лучше бы он умер в одной из тех драк в приюте, когда толпа разъярённых оборванцев, чувствуя его жадность, нежелание давать им то, что они хотят, била долго и нещадно. Но Хуа Чэн ведь упёртый, он выживал раз за разом, действуя на нервы всем, в том числе и себе. Грязный и мерзкий таракан. Полураздавленная чужим ботинком улитка – склизкая, бесформенная, но с потрясающими способностями к невольной регенерации. Казалось, отбей ему хоть всё тело, он вырастит новые конечности. Наверное, именно из-за этого его били чаще других. Лучше бы он умер тогда и стал очередным деревянным крестом с куцей именной табличкой на кладбище среди длинных рядов таких же оборванцев, так и не добравшихся до совершеннолетия, но нет… Мало того, он стал бить в ответ. Лишь однажды почувствовав тот ритм сердца, застилающий глаза белой пеленой и выжимающий из тощего тела силы, которым там неоткуда было взяться… Он уже не смог остановиться. Это было волшебное ощущение: без контроля, памяти и оглядки. Просто несколько мгновений блаженной тишины в голове. Как замечательно, он научился причинять боль и разрушения. И с этим умением он подошёл к Се Ляню. Не закономерен ли результат? Чего он хотел добиться, продолжая общение? Даже узнав, что у того есть семья, Хуа Чэн не отступил, потому что… Потому что Хуа Чэн был ещё и слабаком. Даже тогда, в драках… Сколько бы сил у него не взялось в этой магической белой пелене, в противостоянии толпе он всё равно неизменно проигрывал… И с их импровизированного поля боя на полуразрушенной детской площадке, в подвале приюта или же где-то в пустоте школьного класса, он чаще всего уползал, не в силах встать. Уползал, чтобы на следующий день вновь причинить кому-то боль и вновь проиграть. Теперь он причинил боль Се Ляню. Принёс в его семью хаос и разрушение. И это плата за то, что Се Лянь когда-то для него сделал? Его били чаще других. Но именно его и признали самым трудным из всех воспитанников и определили в тот центр… как он там назывался. На перевоспитание, короче. Логика у воспитателей, в целом, была: убрать того, кто приносит больше всего проблем. Только получилась лишь перетасовка: проблемы просто отдали другим людям, воспитателям, преподавателям. В том центре Хуа Чэна также невзлюбили, он ровно также продолжал драться, только теперь часто ещё и сам инициировал эти драки. Все эти малолетние наркоши и алкоголики, вместе с воришками и парочкой садистов, вызывали отвращение. Они вполне заслуживали быть побитыми. Они вполне заслуживали быть побитыми, но у Хуа Чэна всё ещё не хватало сил. После блаженства забытья в драке всегда наступала ледяная агония: побитый, опустошённый и трясущийся от холода, он лежал там, где его оставили, мечтая, наконец, сдохнуть, чтобы не нужно было ползти обратно. Так было всегда. Кроме одного раза. Последнего. Тогда сквозь пелену его ярости он впервые услышал голос. Он все ещё бил, опираясь скорее на инстинктивное, почти животное ощущение кого-то рядом, но… ответных ударов не было. Только тепло, мягкость, нежный запах… и этот голос. Когда зрение вернулось - насколько это было возможно в его ситуации, ведь один глаз уже давно видел лишь туманные очертания - перед ним предстал… ангел? Как называют самых прекрасных созданий в мире? Или имя для таких ещё не придумали? Хуа Чэну тогда особенно сильно захотелось умереть. Умереть в этих руках, чтобы никогда ничего кроме них больше не почувствовать. Се Лянь. Он что-то говорил Хуа Чэну. Может быть, даже Хуа Чэн что-то ему отвечал… Он не помнил. Помнить его голос было бы слишком большой наградой. Но он помнил его взгляд, тепло его тела и… заботу? Это же забота, когда на твои плечи, трясущиеся от озноба, накидывают мягкую кофту? Белоснежную, тёплую, пропахшую чужой жизнью кофту - вместо обычных «запереть в пустой комнате», «выгнать на балкон вне зависимости от сезона»… А ещё Хуа Чэн помнил мысль, зароненную той заботой: приют и этот центр – это не весь мир. Тогда ему в ответ на его удары дали так много. А Хуа Чэн был жаден и взял это всё, включая кофту. Теперь Хуа Чэн вновь забирал у него, давая в ответ лишь боль от своих необдуманных решений. Ну что ему стоило не подходить тогда? Или просто отдать эти чёртовы воду и шоколадку и отступить? Или хотя бы позже, когда Хуа Чэн уже узнал, что Се Лянь замужем, не пробовать вновь заговорить? Ты прекрасно выглядишь. Но этого же нельзя было не сказать… Это было правдой. Самой чистой и прекрасной правдой, которую когда-либо говорил Хуа Чэн. Ничего искреннее никогда не вырывалось из его рта. И всё же не стоило этого делать. Хоть правда, хоть ложь – в его исполнении это проклятие, ложащееся на человека, которому адресовано. Но Се Лянь так искренне ему улыбался. Хуа Чэн был слаб, жаден и упёрт. Чтобы увидеть эту улыбку вновь, он продолжил разговор, шутил, смеялся, саморазрушался от ощущения, что сейчас ломает жизнь того, кого... полюбил. Вот бы умереть сейчас. Уйти даже не дожидаясь не то, что поцелуя или объятий, просто не дожидаясь… Просто уйти сейчас, когда он уже взял так много, но всё ещё не разрушил его жизнь до конца. Хуа Чэн действительно был слаб, упёрт и жаден, поэтому он и посмел понадеяться, что… Что сможет сделать жизнь этого человека - того, кто когда-то показался ему сказочным созданием, а на деле оказался добрым, прекрасным, умным и талантливым человеком - чуть счастливее. Он не надеялся, что Се Лянь ответит ему взаимностью, но надеялся, что сможет хоть на мгновение рассеять эту бесконечную тоску во взгляде, стереть задумчиво-печальное выражение с прекрасного лица, вызвать хоть тень улыбки… Ведь ничего не случится, если он будет держать себя в руках? В какой-то момент он даже посмел порадоваться, что когда-то сел на байк. Се Ляню ведь необязательно было знать, что когда-то это было лишь способом заглушить пустоту внутри, научиться жить и справляться со своими эмоциями без той белой пелены ярости, недостойной нормального человека. Такого человека, который мог бы заговорить с Се Лянем. Те времена были давно в прошлом. Экстремальное вождение и неприятности, связанные с ним, уже давно остались позади. Теперь ведь он нормально водит, соблюдает все грёбаные пункты пдд… И не было же ничего такого в том, чтобы предложить ему то единственное, что у него было? Что он хорошо умел и в чём был уверен… Он не надеялся, что Се Лянь ответит ему взаимностью, но всё же так хотел продолжить общение и искал любые поводы это сделать. Он стал забываться. Потому что с Се Лянем было легко. Легко говорить, смеяться, рассказывать… Он не был уверен, что не сболтнул лишнего. Нет, он был уверен, что точно сболтнул лишнего, ведь Се Лянь коснулся его сломанного носа не потому ли, что Хуа Чэн похвастался, что тогда, втянутый в слэм на очередном рок-концерте, куда пришёл выпустить пар, впервые не завязал драку с тем, кто пересёк черту допустимого? И тем, что после этого его отпустило и необходимость выпустить пар отпала? И как только Се Лянь согласился после этого ехать с ним куда-то? И не было ведь ничего в том, чтобы вдыхать запах его волос, хоть и завязанных, но всё же разлетающихся на ходу, щекочущими лицо Хуа Чэна, дразнящему его губы лже-поцелуями? Ему лучше было бы никогда не приближаться к Хуа Чэну. Хуа Чэн всё это знал, но действовал вопреки доводам рассудка. И теперь он пожинает плоды всего, что сделал. Но ведь не это самое страшное. Самое страшное, что плоды теперь пожинает и Се Лянь. Тот его взгляд при последней встрече… Хуа Чэн никогда не простит себе его. Никогда не простит, как выглядела ссутуленная едва держащаяся на ногах фигура Се Ляня, отдаляющаяся от него. А сейчас… Что сейчас? Ему так хотелось исправить всё, повернуть время вспять и за волосы оттащить себя от Се Ляня. Но инженерная мысль ещё не дошла до машины времени, а сам Хуа Чэн со своим образованием в колледже декоративно-прикладного искусства, дополненным курсами интерьерного дизайна, не был способен создать что-то стоящее кроме очередного проекта квартиры для чужой семьи. Он знал, как разместить всё необходимое для четырёх человек на тридцати шести квадратных метрах, но он в душе не чаял, как можно исправить последствия своей отвратительной слабости. И он ещё посмел сказать Се Ляню, что будет ждать… Просто рядом с ним так легко было увлечься, поверить, что он действительно чего-то стоит. Что Хуа Чэн может быть тем человеком, в которого можно влюбиться. Се Лянь лучше было бы никогда к нему не приближаться. А теперь оставалось только ждать. Прошло два с половиной месяца с их последней встречи. Байкерский сезон давно был закрыт, работа уже не спасала – все эти однотипные проекты, которые он мог сделать с закрытыми глазами – просто не получалось увлечься, погрузиться забыться. К алкоголю и наркотикам у Хуа Чэна выработалась стойкая неприязнь ещё со времён раннего детства, он и так был мерзким, превращаться в отвратительное одурманенное существо было бы слишком. Хуа Чэн не знал, куда себя деть. Даже Эмин перестал вытворять чудеса находчивости в открывании блокираторов дверей на шкафах, чтобы можно было заняться реабилитацией дурной псины. Хуа Чэн метался. Бесцельно бродя по городу целыми днями, он возвращался домой под вечер, выгуливал Эмина, если тот не был с ним на прогулке до этого, садился работать, засыпал под утро, и круг замыкался. Иногда он не выдерживал и приходил к Хэ Сюаню. Соваться к нему домой он не рисковал, боясь нарушить обещание ждать, попасться на глаза тому, кому он и так уже сделал достаточно плохого, но вот в его гараж… Хотя Хэ Сюань гордо именовал это сервисом, по сути, это был лишь большой гараж, слегка переделанный под мастерскую. Но там было уютно. Там, среди тысячи разложенных по полочкам инструментов, постоянно меняющихся машин и мотоциклов, пригнанных на ремонт, в постоянном густом запахе солярки и машинного масла, Хуа Чэн хотя бы временно мог выдохнуть и забыться. Хотя кого он обманывает? Он не выдыхал и не расслаблялся, а слушал, ждал, искал крупицы информации о том, кого мечтал и боялся увидеть больше всего на свете. - Ты скоро станешь похож на ходячего мертвеца. – Хэ Сюань, всего лишь неделю назад ставший отцом, был необычайно разговорчив. После получасового монолога о красоте малышки А-Мэй и геройстве Цинсюаня, пережившего на родах такое, что его до одури напуганный супруг почти уверовал в его мученическую божественность, он, кажется, выдохся. – Ты хоть спишь вообще? - Сплю. – Хуа Чэн прекрасно понимал, что не вежливо говорить таким тоном с единственным человеком, к кому он всё ещё мог обратиться по любому вопросу, но… Это ведь был Хэ Сюань, его друг. Единственный, кого он мог вообще назвать другом. - И ешь? - Ем. – пнув гайку, случайно попавшуюся под ногу, Хуа Чэн отвернулся, не в силах выдержать зрительный контакт. – Что за допрос? Хэ Сюань не обратил никакого внимания на последний вопрос. Он помолчал, будто собираясь с мыслями или решаясь как подступиться. - Не хочешь поговорить о том, что произошло? Хуа Чэн хотел. И не хотел. Ему казалось святотатством обсуждать это с кем бы то ни было, потому что это касалось Се Ляня… А если он решит остаться с супругом? Тогда все сетования Хуа Чэна лишь подпортят его репутацию. Но чем дольше Хуа Чэн молча, тем сильнее разгоралось пламя в его душе. Боль, обида – не на Се Ляня, а на жизнь, что вот так распорядилась всем – и… надежда? Всё это составляло такой кислотный коктейль, что броня Хуа Чэна начала истощаться. - Я не хочу лезть в ваши отношения, но и не могу смотреть, как ты слоняешься тут словно призрак. – так и не дождавшись ответа, Хэ Сюань предпринял ещё одну попытку. - Да какие отношения? – плотина прорвалась, слова полились из Хуа Чэна помимо его воли. Он говорил всё: что он всегда разрушал всё, к чему бы ни прикасался, а теперь влез в семью Се Ляня и внёс хаос в неё, что из-за него Се Лянь теперь страдает, а Хуа Чэн вот живёт и никакая кара божья на него не свалилась и никакой вулкан под ним не разверзся, что Се Ляню лучше было бы никогда с ним не встречаться и вообще держаться подальше… Сколько он говорил, что ещё он наговорил, Хуа Чэн не мог толком сказать, но, когда поток слов иссяк, он чувствовал себя опустошённым и грязным. Он снова сделал гадость, впутав Се Ляня в этот разговор. Хэ Сюань помолчал некоторое время после окончания его монолога, будто желая удостовериться, что Хуа Чэн не скажет ещё что-нибудь, а потом подошёл к нему вплотную и стукнул костяшками пальцев ему по лбу, будто стуча в закрытую дверь. - Ты слишком много на себя берёшь. – он помолчал ещё немного, ожидая, когда фраза дойдёт до спутанного сознания друга. – Слишком много. Не решай за других, что им лучше, а что хуже. Се Лянь взрослый человек, у него вполне достаточно ума и опыта, чтобы самому решать, как поступать со своей жизнью, браком и чувствами. - А? – перед глазами Хуа Чэна была пелена. Не та белая завеса ярости, а какой-то мутный туман, мешающий зрению и мыслям. - Ты знал, что он развёлся? - Н-нет. – слова далось с трудом, горло сдавило. – Тог-гда п-почему… - не сумев договорить фразу, Хуа Чэн зашёлся каким-то совсем уж не подобающим мужчине его возраста всхлипом и только тогда понял, что пелена на его глазах была от слёз. - Почему он не прибежал к тебе, размахивая свидетельством о разводе? – Хэ Сюань, хмыкнул, в ответ на утвердительный кивок. Хуа Чэн же уже даже не пытался остановить поток слёз, лишь пытался не зарыдать в голос, чтобы не пропустить дальнейшие слова друга. – Наверное, потому что развод после десяти лет брака – это не просто получить бумажку. Мне кажется, что он хочет прийти к тебе полностью свободным: от старых привычек и сомнений. Я знаю Се Ляня уже очень давно, и он не тот человек, который будет кидаться на первого встречного из-за простого увлечения или легкомысленной влюблённости. Хоть это ничем и не обоснованно, и он мне такого не говорил, но мне кажется, что у него к тебе действительно серьёзные и сильные чувства. Так что давай-ка переставай изводить себя и займись делом. - Каким? – рыдания Хуа Чэна, наконец, поутихли, но голова соображала с трудом. - Помоги мне убраться здесь. – уже откровенно посмеиваясь, Хэ Сюань всунул ему в руки веник. – Мне нужно поскорее всё закончить и вернуться к Цинсюаню и А-Мэй. Уборка подействовала успокаивающе. Подметая пол, разбирая запчасти по категориям, раскладывая инструменты по полкам, Хуа Чэн чувствовал, как в душе его также заводится какое-то ощущение порядка и системы. - Знаешь, - уже в самом конце, закрывая двери сервиса на замок, Хэ Сюань, гремя ключами, вновь обратился к Хуа Чэну. – всё, что ты сказал сам про себя - это неправда. Ты, может, и был неадекватным раньше, я это ещё помню. Но сейчас… Сейчас ты делаешь хорошие вещи. Взять хотя бы нашу с Цинсюанем квартиру, она прекрасно обустроена благодаря тебе. Спасибо. Или Эмин… вряд ли кто-то стал бы возиться с столь сложным животным, к тому же брать его уже взрослым… Так что выбрось эти мысли, ты давно уже не трудный подросток, а нормальный взрослый человек, хоть и прошедший через кучу дерьма. Он стукнул ошарашенного Хуа Чэна кулаком в плечо и пошёл к своей машине. - Тебя подбросить? - Нет, спасибо… - ему действительно не помешало бы пройтись и проветрить голову. – за всё спасибо. Хэ Сюань неопределённо махнул рукой и скрылся за дверью автомобиля, а Хуа Чэн развернулся и медленно направился в сторону своего дома. Возвращаясь домой, Хуа Чэн вспоминал, как они познакомились с Хэ Сюанем. Тот попал в приют по местным меркам уже взрослым, ему было пятнадцать, когда какой-то урод вырезал всю его семью и едва не убил его самого. А попав в приют, тут же стал мишенью для нападок местных старожилов. Они думали, что изнеженный домашний мальчик будет лёгкой мишенью. Так оно отчасти и было, но как-то само получилось, что они начали общаться с Хуа Чэном, а вдвоём отбиваться было проще. Именно Хэ Сюань помог тогда Хуа Чэну выбрать колледж, подготовиться к экзаменам, выйти из привычного социального круга и найти новый. Он ведь знал и видел, какой Хуа Чэн на самом деле… И с его стороны не было смысла лгать. Всё-таки… Может быть… Может быть, у него всё-таки есть шанс на нормальную жизнь? На счастье… На Се Ляня… На жизнь с ним. И Хуа Чэну впервые за всё время захотелось не умереть от стыда или чувства вины. И не умереть от счастья при святотатственной мысли о его объятиях, а жить с ним. Всю жизнь. Вместе.