Даже если ты мне откажешь

Тадзима проснулся в гнезде, которое накануне расширил. Ребёнок шевелился с самого рассвета — ровные, уверенные толчки напоминали, что он здоров. Тадзима на мгновение положил руку на живот. Потом поднялся, надел свободную одежду и направился к раздвижной двери. Свежий утренний воздух приятно обволакивал. Ему хотелось выйти наружу — хотя бы на несколько шагов вокруг дома, почувствовать землю под ногами. После вчерашнего кризиса и появления чужаков ему нужно было доказать себе, что он больше не пленник. Он распахнул главную дверь и сделал несколько шагов вперёд. Внезапно его резко остановило невидимое сопротивление — словно стена из густого воздуха. Тадзима нахмурился и выставил перед собой обе руки. Барьер вибрировал под ладонями. Печать. Мощная. Он отступил, и сердце тут же забилось быстрее. Он обошёл дом кругом — везде было то же самое: невидимое, но абсолютно непроницаемое препятствие. Он оказался в ловушке. Ярость вспыхнула мгновенно. Тадзима бил по барьеру кулаком — снова и снова. Его феромоны стали резкими, пропитанными чистой злобой. — Буцума! — крикнул Тадзима. Альфа быстро появился из за дома — руки всё ещё были в земле, ведь он работал на улице. Заметив лицо Тадзимы, он остановился на расстоянии. — Ты запер меня, — выплюнул Учиха. Голос дрожал от ярости. — Как он. Как тот шакал. Ты посадил меня в клетку своими печатями. Буцума застыл на месте. Выражение его лица почти не изменилось, но пальцы судорожно вцепились в ткань штанов. — Это не клетка. Это защита. После вчерашних разведчиков… — Замолчи! — Тадзима шагнул вперёд, но тут же замер, не желая подходить ближе к этому проклятому Сенджу. — Ты поставил барьер, пока я спал? Не спросив меня? Ты запер меня здесь, разыгрывая из себя спасителя! Сенджу на мгновение опустил глаза и неловко потёр затылок. — Я не хотел оставлять тебя без защиты. Ты всё ещё слаб. Ребёнок… — Не говори о ребёнке! — почти выкрикнул Тадзима. Его рука невольно метнулась к животу. — Ты ведёшь себя так, будто ты другой, а сам делаешь то же самое. Решаешь за меня. Запираешь. Хочешь удержать меня для себя. Буцума поднял голову. В его карих глазах промелькнуло нечто — тень, проблеск собственничества, которое он обычно тщательно скрывал. Он сделал шаг вперёд. — Я не он. Я не трогаю тебя против твоей воли. Не принуждаю. — Но ты держишь меня в плену! — Тадзима снова ударил по барьеру. — Ты говоришь, что дверь открыта, но повсюду возводишь невидимые стены! Это ещё хуже! Я предпочитаю откровенную жестокость твоим лживым разговорам о защите! Между ними повисла тишина. Тадзима тяжело дышал; вопреки воле, на глазах выступили слёзы. Он ненавидел плакать перед этим альфой. Ненавидел, что вчера ему понадобилась его помощь. Ненавидел то, что по прежнему прижимал руку к животу — из страха, что альфа может навредить ребёнку. Долгое время Буцума молчал. Плечи его всё сильнее напрягались. Наконец он заговорил — голос звучал хрипло: — Я боюсь за тебя. Каждый день. Когда я ухожу, я думаю о том, как ты тут. Когда возвращаюсь, боюсь найти тебя раненым. Или ушедшим. Или мёртвым. Этот барьер… он нужен был, чтобы выиграть время, если кто то придёт. Тадзима горько усмехнулся. — Ты в основном боишься, что я уйду. Признай это. Ты хочешь держать меня рядом, потому что желаешь меня. Как все альфы. Тебе нужно это тело — пусть даже с ребёнком другого мужчины внутри. Буцума стиснул кулаки. Его феромоны слегка изменились — стали тяжелее, ощутимее. Собственничество, которое он неделями сдерживал, теперь прорывалось наружу — яростное, нежелательное. — Дело не только в желании. — Да неужели? — Тадзима снова шагнул вперёд. — Тогда в чём? Ты меня любишь? Ты, этот большой неуклюжий Сенджу, который едва ли слова произносит? Думаешь, я в это поверю? Буцума сделал ещё один шаг. Теперь он стоял по ту сторону барьера, и их лица оказались совсем близко. — Я искал тебя восемь месяцев. Каждый день. Каждую ночь. Я убивал ради тебя. Я ждал. Терпел твои отказы, твои крики, твои слёзы. Да, во мне просыпается собственничество. Да, мне ненавистна сама мысль о том, что кто то другой приблизится к тебе. Да, я хочу, чтобы ты остался. Но не только ради твоего тела. Ради тебя самого. Ради твоей гордости. Твоей решимости. Ради того, как ты заново строишь своё гнездо. Как, несмотря ни на что, заботишься о ребёнке… Тадзима резко, яростно помотал головой. — Хватит. Перестань говорить всё это. Ты лжёшь. Все альфы лгут, чтобы получить желаемое. Буцума приложил ладонь к барьеру — словно надеялся дотянуться до Тадзимы сквозь него. — Я не лгу. Я люблю тебя, Тадзима. Не так, как альфа хочет омегу. А как человек, который видел, как ломается кто то сильный, — и хочет помочь ему снова встать на ноги. Даже если ты отталкиваешь меня каждый день. Даже если носишь ребёнка другого мужчины. Даже если говоришь, что я такой же, как он. Тишина стала густой, почти осязаемой. У Тадзимы сжалось горло, а сердце колотилось слишком сильно. Ему хотелось верить этим словам — и в то же время хотелось отвергнуть их с ещё большей яростью. — Ты эгоист, — пробормотал он. — Всё сводишь к своим чувствам. Думаешь, раз ты столько страдал, разыскивая меня, я теперь что то тебе должен. Я ничего тебе не должен. И ничего от тебя не хочу. Буцума опустил голову. Его руки теперь дрожали. Он стиснул кулаки так сильно, что костяшки побелели. Тадзима продолжил, и голос его звучал надломленно: — Убери этот барьер. Прямо сейчас. Иначе я и правда возненавижу тебя. Буцума не пошевелился сразу. Он застыл, раздираемый внутренними противоречиями. Собственничество, любовь, страх потерять Тадзиму — всё сплелось в один тугой узел. Его внутренний альфа вопил о том, что нужно любой ценой уберечь омегу, защитить его. Но человек в нём видел ужас в глазах Учиха. — Хватит! — внезапно рявкнул Буцума. Голос прозвучал властно и мощно — совсем не похоже на его обычную усталую, почти монотонную речь. Тадзима вздрогнул и отступил назад, широко распахнув глаза. Впервые Буцума по-настоящему повысил на него голос. Альфа тут же отпрянул, судорожно сцепив руки. На его лице читалась откровенная, почти мучительная печаль. — Прости… я использовал на тебе свой альфа голос. Мне не следовало этого делать. Он отступил ещё на несколько шагов. Вид у него был потерянный, измученный. — Я чувствую себя эгоистом. Ты восемь месяцев прожил в аду. Ты носишь ребёнка своего мучителя. А я… всё свожу к своим чувствам. Я хочу удержать тебя. Хочу защитить. Хочу быть тем, на кого ты смотришь без страха. Но ты заслуживаешь кого то лучше, чем такой альфа, как я — неуклюжий, молчаливый, который ставит ограничения, даже не спросив тебя. Тадзима вжался спиной в невидимый барьер. Он никак не ожидал увидеть Буцуму таким — сломленным. Альфа всегда держал всё в себе: всегда спокойный, всегда терпеливый. Эта откровенная уязвимость выбила Тадзиму из колеи, лишила опоры. — Хватит, — тихо пробормотал Тадзима. — Хватит говорить, что любишь меня. Хватит показывать мне свою слабость. Я этого не хочу. Буцума поднял взгляд. Его глаза были покрасневшими, усталыми. — Я знаю. Ты отвергаешь всё. Каждое доброе слово. Каждый жест. Каждый раз, когда я показываю, что мне не всё равно. И всё равно я продолжаю. Потому что не могу иначе. Сенджу поднял руку и быстро сложил печать. Барьер исчез — лишь лёгкое мерцание воздуха отметило его растворение. — Вот. Я убрал его. Ты можешь уйти, если хочешь. Я не стану тебя удерживать. Тадзима не сдвинулся с места. Ноги словно отказались подчиняться. Ребёнок сильно толкнулся в животе — будто в знак протеста. К нему доносился запах Буцумы — древесный, спокойный, вопреки всему, он почему то внушал уверенность. — Ты говоришь, что любишь меня, — хрипло произнёс Тадзима. — Но ты даже не знаешь, кто я на самом деле. Я сломлен. Запятнан. Я ношу ребёнка того, кто меня уничтожил. А ты стоишь тут, словно глупец, и ждёшь, что я изменюсь. Буцума сел на землю, его плечи поникли. — Я знаю всё это. И всё равно остаюсь. Потому что видел тебя до похищения. Хотел, чтобы именно тот ты был рядом. И эту, сломленную версию тоже хочу. Даже если она отталкивает меня. Даже если кричит на меня. Даже если плачет в моих одеждах, думая, что я этого не вижу. Это было невыносимо. Он ненавидел Буцуму за то, что тот заставил его раскрыться. Ненавидел собственное тело за то, что жаждало присутствия этого альфы. — Я ненавижу тебя, — пробормотал он. — Знаю, — просто ответил Буцума. Тишина между ними становилась всё более плотной и тяжёлой. Тадзима наконец сделал шаг за пределы того места, где раньше был барьер. Затем ещё один. Он подошёл к Буцуме, который всё ещё сидел. Остановился в метре от него. — Если ты ещё раз поставишь печать без моего ведома... я действительно уйду. Даже будучи беременной. Уйду. — Я больше этого не сделаю. Тадзима стоял перед ним, его живот выделялся под тканью. Руки его дрожали. Он хотел оттолкнуть его. Хотел ударить. Хотел… чего-то, что не мог назвать. — Иди внутрь, — наконец произнёс Тадзима. — Я останусь здесь. Сегодня. Буцума медленно поднялся и направился к дому. Тадзима следовал за ним на расстоянии. Оказавшись внутри, Учиха молча вернулся в своё гнездо. Буцума остался в главной комнате, сидя с отсутствующим взглядом. _ _ _ Тем вечером Буцума принёс еду к гнезду. Он почти не говорил. Тадзима ел в тишине. Перед тем как уйти на кухню, Буцума остановился. — Прости за сегодняшнее утро. За всё. — Иди спать, — пробормотал Тадзима. — Ты выглядишь ужасно. Буцума принял это указание без возражений и ушёл. Тадзима свернулся в гнезде. Слезы беззвучно капали из его глаз. Он отвергал всё: Буцуму, этого ребёнка, самого себя. Он не мог принять ничью сторону. Не мог смириться с происходящим. Он был погружён в свои мысли, отвергая всё вокруг.