Ранящий сад мирозданья

***

Отражение в зеркале смотрело на Сангвиния очень мрачно. Чтобы привести его к более приличному виду, примарх нашарил на столешнице щётку и пару раз провёл ею по волосам — слева и справа от лица. С одной стороны они немного запутались, и он ожесточённо дёрнул их вниз — а потом какое-то время сидел, тупо уставившись на золотистый клочок, оставшийся на щетинках. Затем взял себя в руки и попытался успокоиться, методично расчёсывая прядь за прядью. Потом собрал передние пряди с обеих сторон и завязал их узлом на затылке. Поднял глаза — зазеркальный двойник выглядел не таким встрёпанным, как сначала, однако лицо его было хмурым и бледным, лишь на щеках алел нездоровый румянец, да рот казался кровавой прорезью на бумажной маске. Хорош, нечего сказать. — Урод, — сказал Сангвиний сам себе. — Извращенец. — Подумал и добавил: — Грёбаный мутант. Он закрыл глаза, и перед внутренним взором тут же возникло лицо новообретённого брата, такое, каким он запомнил его сегодня — узкое, острое, с тонкими, резкими чертами, в чёрных глазах настороженность… и что-то ещё. Что-то было в них тревожное, почти пугающее, как будто Конрад смотрел на брата отчаянно, жадно, как будто очень хотел смотреть на него — и одновременно очень не хотел, но не мог отвести глаз. Само собой, Сангвиний помнил его выражение лица и глаз до последней чёрточки — просто не умел забывать, как и все примархи. А вот что оно значило на самом деле, не знал. — Всё тебе показалось, — задумчиво сказал Сангвиний сам себе. — Всё не так, один ты такой, братья-то нормальные. А Конрад тем более. Он, конечно, знал про отношения Фулгрима и Ферруса — несколько более близкие, чем положено братьям, — но считал их своего рода исключением, тем более они так гармонично смотрелись вместе, будто были выточены по одной основе, но из разных материалов. Кроме того, Сангвиний был воспитан в лучших традициях небольшого племени, где близкородственные связи решительно осуждались, а в редких случаях, когда всё же возникали, то немедленно сурово карались. Нормальные отношения — это когда мужчина влюбляется в женщину из другого рода, ухаживает за ней, добивается её любви и уважения её родственников, заводит с ней семью, детей, вот это вот всё. У примархов нет ни женщин, ни других родов, так какие у них могут быть нормальные отношения? Обдумав однажды в юности этот вопрос, Сангвиний пришёл к выводу, что и он, и братья созданы для другого, и, казалось, закрыл для себя эту тему. Ага. Оказалось, это только казалось. Потому что до сих пор приветственные объятия вызывали только тёплые, но определённо родственнические чувства — что-то вроде ощущения поддержки, надёжности, некоей общности, единства, наконец, — а с Конрадом что-то пошло не так, с самого начала не так, сразу не так. Ангел отчётливо помнил, как здоровался с Фулгримом, а незнакомый брат стоял рядом, опустив глаза. Узкое, бледное лицо и блестящие чёрные волосы, затейливо заплетённые и собранные на затылке тяжёлой серебряной заколкой. Неуверенная, скованная поза, скрытая, впрочем, складками роскошной тёмно-синей туники. Звонкий, мелодичный голос Фулгрима. — …наш брат, Конрад Кёрз. Он очень милый… В этот момент Конрад поднял голову — и оказался в самом деле очень милым. Да что там, он оказался захватывающе красивым — такой строгой, печальной, аскетичной красотой. Белая кожа, чёрные глаза, жёсткая линия губ. И какая-то неправильность, неопределённость в лице — такая притягательная, что хотелось коснуться и проследить её кончиками пальцев, провести ими по острой линии челюсти, по бледной щеке, обвести высокую скулу, заправить тёмную прядь волос за ухо. И ещё обнять его, притянуть к себе и не отпускать, желательно никогда. Почему, как, откуда взялась потребность прикасаться именно к нему, что в нём было такого?.. Так что когда Сангвиний всё-таки обнял Конрада, у него даже немного потемнело в глазах от облегчения — к тому моменту желание прикоснуться стало навязчивым, и это само по себе пугало. А ещё оказалось, что из-под сложной парфюмерной композиции (не иначе Фулгрим заботливо надушил брата какой-то диковинкой из своей коллекции) всё-таки пробивается неистребимый запах крови. А ещё он оказался таким тонким на ощупь. А ещё оказалось, что он не переносит прикосновений. А ещё, несмотря на это, он всё равно обнял Сангвиния в ответ и касался его лица своей прохладной бледной щекой и атласными волосами. А ещё смотрел своими невозможными чёрными глазами — так отчаянно, так напряжённо. Как будто старался наглядеться впрок и запомнить навек… нет, не может быть. Или может. Сангвиний расправил крылья, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Ненормально, это было ненормально — вот это непреходящее желание прикасаться, обнимать, перебирать пряди волос, целовать, прижимать к себе, не отпускать, никогда не отпускать, забрать себе, навсегда забрать себе, никому не отдавать, никому, никогда. А ещё узнать, какой вкус у его кожи. Похож на тот самый запах крови? Какой запах у его волос, такие ли они гладкие и тонкие, как кажется. Умеет ли он краснеть. Бывает ли ему страшно. И его ступни — они тоже узкие и изящные, как и кисти рук? Острые ли у него зубы — действительно такие острые, как кажется? Какой у него голос, когда он стонет от удовольствия. И если его долго целовать, то станут ли его губы мягче и теплее. И если он смеётся, то как блестят его зубы. И если он улыбается… Конрад вскидывает на него настороженный взгляд — тёмный, отчаянный, ищущий — и тут же отводит глаза, и длинные чёрные ресницы, кажется, касаются острых скул. Конрад позволяет себя обнять, еле заметно поводит плечами и выглядит неуверенно, но уже не так напряжённо, как при первой встрече, а затем обнимает в ответ и придвигается ближе, ещё ближе. Конрад еле заметно вздрагивает, когда Сангвиний нерешительно касается его губ своими, и на миг замирает — но потом отвечает на поцелуй с неожиданным жаром, обнимает за шею, и его длинные ногти вспарывают кожу до крови. Сангвиний целует Конрада за ухом — чёрные волосы чуть влажные и еле заметно пахнут кровью, металлом и почему-то полынью, так же как и его тонкая, бледная кожа. Конрад подаётся вперед с кривой усмешкой и берёт Сангвиния за руку, кажется, он что-то говорит — что-то, кажется, злое. Конрад щурится и насмешливо скалит заточенные зубы. Конрад дёргает уголком рта в презрительной ухмылке и отворачивается. Сангвиний вздрогнул и открыл глаза. Конрад не умеет улыбаться. Кажется, всё бы отдал за то, чтобы научить его. Всё это просто неверные видения, фантазии, желаемое за действительное, морок, полусон-полуявь. Ненормально об этом думать. Ненормально хотеть знать всё это о своём брате. Ненормально представлять себе, как… Примарх встряхнул головой, пытаясь отогнать неуместные мысли. Его организм на самом деле не нуждался в регулярном сне, однако откуда-то ещё из своего пустынного детства он помнил странный, но хороший способ справиться с лишними мыслями — а именно, «заспать» их. Утро вечера мудренее, говорили старики в его племени. Сангвиний погасил свет и зарылся в россыпь разномастных подушек на роскошной широкой кровати. Ткань оказалась гладкой и успокаивающе прохладной, так что он заснул почти сразу же. Только одна мысль не отпускала и никак не хотела уходить, да так и растворилась во сне. Конрад не умеет улыбаться. Не умеет. Не умеет.