Быль о буднях в Акацуки

А пока начальство нашего гей-клуба обсуждало жизненно важные вопросы для всего их небольшого клана, ожидающего пополнения; мы решили показать и то, чем маялись все остальные головорезы. Комната дед инсайда и Карасика Как уже говорилось ранее, Итачка свалил с собрания пораньше, но не спал. Вместо этого он аккуратно красил ноготочки пред миссией и всё думал. «И почему пришёл омегаверс? Наверное, автору, нами так смешнее играть. А как мы на альф, омег и бет поделимся? — Учиха побледнел, остановился на мгновение и продолжил: надеюсь, меня в традициях фанона сделают альфой… Дейдару же превратили в омежку по обычаю, а ведь он такой двинутый и вспыльчивый, что любой альфа позавидует… ещё и силы его, тактики боя — вот вообще не омежьи. Но всё волосы блондинистые и голубые глазки порешали, эх…» Итачи докрасил одну руку и принялся дуть, чтобы фиолетовый лак ровно подсох. Но так как он у нас любитель пораскинуть мозгами, он это продолжил: «Так я ж тоже на девушку похож! — он снова побледнел, — ещё и в детстве с братом нянчился профессионально… Хоть бы не заделали омежкой, пощадили!» Наш дед инсайд драматично возвёл глаза к небу (в потолок), будто пытаясь договориться с внешними силами, которые были неумолимо жестоки. Карасик пока не возвращался. Наверное, откисал в душе, как всегда, перед сном. Итачи глубоко вздохнул и прилёг на кровать, закрыл глаза, вспоминая, как прижимал к стенке младшего брата, наклонялся к его уху, шептал всякое… и уже хотел потянуться рукой вниз, как дверь в комнатку открылась. Итачи вздрогнул, раскраснелся, как тяночка, которую застали с подушкой между ног, и увидел, что на пороге стоял… нет, не Кисаме с полотенцем на бёдрах, а Дейдара собственной персоной. — Где Кисаме? — спросил подрывник с таким кислым видом, будто застал в комнате вместо своего краша не его сокомандника, а… не знаю, очередную рекламу слотов и казика. — Я не знаю. На собрании, — Учиха кое-как принял полухолодный вид, словно минуту назад не мечтал о братике. — Да уж… — хмыкнул Дейдарка, оглядывая ту серую дыру, где жили напарники. — Как-то у вас… тухло. Совсем. — Я думал, тебе понравится запах твоего альфы, — улыбка тронула губы Учихи, который, как палка, раз в год и соизволил пошутить. — Слышь ты, красноглазый! — подрывник присел на свою кровать так, словно она всегда ему принадлежала (там же они страстно зачали своего пузожителя). — Ты чё, дерзить мне вздумал, ворона плешивая? Я беременный! Мне вообще нервничать нельзя! Так что засунул язык в жопу и замолчал! Блондиночка гордо и грациозно закинул ногу на ногу, будто не наехал на Итачи только что, как последний подъездный гопарь. Учиха молча повернулся к стене, погружаясь в свои мысли. Он мог бы ответить, что сованием языка в жопу занимается скорее сам Дейдара (ну вы только вспомните его рты на руках!), но понял, что мысли о подобных ласках его не отвращают (а даже привлекают), словил тильт и улетел в свои мысли и воспоминания о том, как он, будучи малым ещё, садил братика на колени, гладил по щёчке, вдыхал запах волос… Не будем погружаться в эти розовые сопливые флешбеки об учиховских братьях. Фанфик вообще не об этом! Но что делать, если Итачка в духовном симбиозе со своим Саске и с депрессией пополам? Подрывник же устроился на шконке своего альфы, мысленно матерясь, потому что халупа, в которой жила рыба его мечты, была убогой и неуютной просто на редкость. Мало того, что пахло благородным запахом акулы (это блондинке даже нравилось), но всё остальное… А что остальное? Две скрипящие кровати (у его краша, естественно, побольше, чтобы тот тупо своей тяжестью не проломил её нахрен), одна тумба на двоих с носками, трусами и прочей мужской лабудой. Единственное, чего было в изобилии — это бинты для верного друга Карасика (я про его меч) и чуть-чуть для Итачки и куча лекарств для Учихи, который вечно при смерти, потому что никак не может свой туберкулёз вылечить (наверное). В общем, никто толком в Акацуки не знал, чем таким хворает их чёрная ворона, знали только, что болеет тяжко и невероятно драматично. — Эй, Итачи, — подрывник, особенно конфликтный из-за залёта, страстно хотел с кем-то, если не посраться, то хотя бы просто потрещать. — А ты видов на моего альфу не имеешь случайно? — Упаси меня древние Учихи и их пророчество… — выдохнул Итачка и отвернулся к стене. — Смотри мне! Не свети там перед моей рыбкой всяким! — он подозрительно зыркнул на спину Учихи. — Чем? Шаринганами? Подрывник от души заржал. Итачи нихрена не понял. — Если ты собрался светить именно этим — свети, — блондинка, едва не согнувшись от смеха, отмахнулся от Учихи, понимая, что с такими нулевыми навыками соблазнения его акула даже не посмотрит в сторону дед инсайдика. Особенно, когда у него рядом такой горячий, страстный-опасный омежка (пусть и беременный). Рядом с такой разрывной киской никакой туберкулёзный ворон к чёрту не сдался. — Уйди, — сказал бедный Учиха, накрывшись с головой колючим пледом, находящимся в логове, кажется, со времён Хаширамы. — Дай поспать. — Не уйду! Я вообще не к тебе пришёл! — Вали, — Итачи обернулся, доминантно продемонстрировав шаринган. — И что ты мне сделаешь? Я всё своей рыбке доложу! — Дейдарка нагло показал язык, понимая, что у него теперь есть аргумент в виде пузожителя, против которого никакие сусано и мега-шаринганы не помогут. Учиха вздохнул, молясь всем богам, чтобы Кисаме, сука, наконец пришёл из душа! (Вместе с ним и читатели тоже). Автор услышал пожелание (заодно задолбался описывать неловкие диалоги Учихи и Тсукури) — и в комнату вошёл Кисаме. Голый, с одним белым полотенцем на бёдрах. Увидев это, его взрывная омежка одновременно и потекла, и жёстко заревновала. — Кисе-кун~, — на жёстком хорни вайбе подрывник облизнулся (рты на его ладонях тоже) и раскрыл руки, приглашая лечь в объятья. — Иди ко мне, моя рыбка! — Моя взрывная карамелька, — похабно улыбнувшись, Карасик устроился рядом со своей омежкой и сладко шлёпнул того по попке. — Я рядом. Ты пришёл ко мне. — Пришёл! — Дейдарка страстно засосался со своей акулкой так, словно в комнате вообще не было третьего. Итачи красноречиво закашлялся. — Уйди нахрен! — сказал Тсукури, не отрываясь от поцелуев страстных, как крики Рока Ли в битве с Гаарой. Итачи, понимая, что эта сладкая парочка твиксов сегодня явно намерена поплавить свой шоколад, ушёл спать с подушкой и одеялом куда-то в кладовку и пристроился там, как бедный родственник на вокзале. А у наших альфы и омежки было много-много любви, после которой подрывник вынес Карасику весь мозг, чтобы тот не ходил перед Учихой весь такой сексуальный в полотенце и не смотрел, как Итачка халат снимает перед сном, и чтоб лодыжки и бёдра ему не перевязывал — пусть сам отдувается! Кисаме вздыхал, мысленно матерился, но обещал, потому что любовь зла — полюбишь очаровательного двинутого подрывника.