Эффект Хейзел

Октябрь в Хогвартсе всегда пах тыквенным соком и прелыми листьями, которые ветер зашвыривал в коридоры каждое утро, сколько бы Филч ни ворчал. Но для Дианы Хейзел этот октябрь пах иначе — свежей краской, новым пергаментом и чем-то острым, почти металлическим, как воздух перед грозой. Месяц пролетел стремительно и странно. Она всё ещё просыпалась по утрам с колотящимся сердцем — старая привычка ожидать насмешки, тычка, неловкости. Но насмешек не было. Точнее, были, но другие. Когда на вторую неделю сентября Лаванда Браун громко спросила при всех: «Хейзел, ты что, влюбилась? Ты стала выглядеть как человек», Диана, не успев испугаться, вдруг ответила: «Нет, просто перестала “одеваться в темноте”». И Лаванда засмеялась. Не над ней — вместе с ней. Это было непривычно. Она начала говорить на уроках. Сначала тихо, потом громче. Профессор МакГонагалл дважды хвалила её за точные ответы по Трансфигурации, и от этого у Дианы внутри разливалось теплo. Она боялась привыкнуть. Но всё равно отвечала. И однажды, когда на Зельях Слизнорт назвал её «мисс Хейзел, у которой, оказывается, есть голос», она не покраснела, а подняла подбородок и сказала: «Он всегда был, профессор. Просто устал молчать». Слизнорт хмыкнул с тенью уважения. Роки сделался любимцем гриффиндорской гостиной. Он имел наглость спать на коленях у Рона, воровать перья у Гермионы и приносить Гарри дохлых мышей в качестве подарков. Гарри, бедный Гарри, каждый раз бормотал «спасибо», бледнея, и прятал трофеи в карман, чтобы никто не заметил, а потом тайком выбрасывал в окно. Диана смеялась, глядя на это, и не понимала, почему Гарри при этом краснеет до кончиков ушей. Она вообще многого не понимала в этом октябре. А ещё был квиддич. Кэти Белл, новый капитан, объявила просмотр в середине сентября. Диана стояла у доски объявлений, кусала губу, а потом чья-то рука — веснушчатая, с обкусанными ногтями — возникла перед её носом и припечатала к пергаменту её собственное имя. — Не трусь, Хейзел. Я за тебя расписалась, — сказала Джинни Уизли, стоявшая сбоку с выражением лица «попробуй возрази». — Я не просила! — вспыхнула Диана. — А надо было. Ты бы вечно стояла и думала. А так — деваться некуда. Придётся идти. И она ушла, не обернувшись. Диана осталась с открытым ртом и с ощущением, что её только что снесло бладжером. На просмотр она пришла с дрожащими коленями и мокрыми от пота ладонями. Роки провожал её до выхода из замка, громко мявкнув вслед, словно говорил: «Не опозорь нас». На поле было холодно, ветер трепал распущенные волосы, и чёлка вечно лезла в глаза, но Диана не закалывала её принципиально — это был её новый ритуал: принимать свою небрежность как доспех. Она взлетела. И полетела. Метла слушалась её так, словно они росли вместе. Диана гоняла на метле с семи лет, ещё с отцом, который работал в отделе магических игр и спорта и который сейчас не отвечал на её письма уже месяц. В небе она забывала об этом. Забывала о всём. Она обошла трёх претенденток на позицию охотника, забила два гола из трёх и увернулась от бладжера, который Джимми Пикс запустил явно не по правилам. Когда она приземлилась, раскрасневшаяся и тяжело дышащая, на трибуне для зрителей раздались редкие хлопки. Гермиона махала ей книгой. Рон свистел. Гарри просто смотрел — и когда Диана случайно поймала его взгляд, он резко уткнулся в шарф, словно проверял, не развязался ли тот. Кэти Белл включила её в состав. Запасным охотником. — Ты летаешь как демон, — сказала Кэти, пожимая ей руку. — Но темп игры пока не держишь. Будешь тренироваться — попадёшь в основной. Диана была готова расцеловать её, но сдержалась. Вместо этого она повернулась и увидела Джинни, которая стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на неё — всё с тем же оценивающим, чуть насмешливым прищуром, какой был у неё в поезде. — Неплохо для той, кто боялась записаться, — бросила Джинни. — Спасибо, что расписалась, — ответила Диана неожиданно искренне. Джинни моргнула. Не ожидала. Отвела глаза, пожала плечами. — Всегда пожалуйста. Но учти: на поле я тебя жалеть не буду. — Я и не прошу. Их взгляды скрестились. Карие глаза в карие. Мгновение — и обе одновременно отвернулись, будто обожглись. С того дня Диана тренировалась трижды в неделю. И на каждой тренировке Джинни была рядом — резкая, быстрая, насмешливая. Она могла крикнуть: «Хейзел, ты спишь? Шевелись!» — и тут же, через минуту, показать движение, которое Диана не могла освоить. Её манера учить была грубой, но действенной. Диана злилась, огрызалась, а потом понимала, что действительно начала летать лучше. — Почему ты вообще мне помогаешь? — спросила она как-то после тренировки, когда они вдвоём собирали инвентарь. Джинни замерла с бладжером в руках. — Может, потому что вижу в тебе что-то, — ответила она тихо, не глядя. — Что-то, что ты сама прятала. А это бесит. Прятать такое. Диана не нашлась с ответом. А когда нашлась — Джинни уже ушла. Октябрь раскручивался, как пружина. Уроки становились сложнее: МакГонагалл гоняла их по невербальным заклинаниям, и Диана впервые в жизни позволила себе ошибаться громко — то есть ругаться сквозь зубы, когда у неё не получалось. И заметила, что рядом с ней за партой теперь всегда сидит Гермиона, а не кто-то из девчонок, кому всё равно. Гермиона объясняла, подсказывала, а потом вдруг сказала: — Ты так изменилась, Диана. Я рада, что ты наконец разрешила себе быть собой. Диана тогда чуть не расплакалась над своим котлом с зельем. Сдержалась. Но вечером долго лежала без сна, гладила Роки и думала: а что, если Гермиона права? Что, если она действительно разрешила себе быть — и мир не рухнул? Но самым странным было то, что снилось ей в этом октябре. Не зелёные глаза, которые смотрели на неё с тихой преданностью на каждом завтраке. А золотисто-карие. И рыжие волосы, разбросанные по подушке — в чужой постели, на другой стороне спальни. Диана просыпалась от этих снов с колотящимся сердцем и старалась не смотреть в сторону кровати Джинни. Но каждую ночь слышала, как та ворочается за пологом — тоже не спит. И однажды, в середине октября, когда луна стояла высоко, а Роки удрал куда-то по своим кошачьим делам, Диана не выдержала. Встала, накинула халат и спустилась в гостиную — к камину, к тишине. Она сидела на ковре, обхватив колени руками, и смотрела в огонь. И не услышала шагов. — Тоже не спится? Диана вздрогнула. Рядом стояла Джинни — в старой футболке и пижамных штанах, босая, волосы растрёпаны ото сна. Без обычной колючести, без насмешки. — Не спится, — эхом повторила Диана. Джинни села рядом — на расстоянии вытянутой руки, но всё равно слишком близко. От неё пахло мылом и чем-то цветочным, и Диана вдруг остро ощутила, что они вдвоём, ночью, в пустой гостиной. — Знаешь, — сказала Джинни, глядя в огонь, — я сначала думала, что ты просто решила повыпендриваться. Ну, типа: была серой мышкой, а теперь стану звездой. А теперь думаю иначе. — И как ты думаешь теперь? — голос Дианы прозвучал хрипло. Джинни повернула голову и посмотрела на неё долгим, серьёзным взглядом. — Что ты на самом деле всегда была такой. Просто пряталась. И это, — она запнулась, подбирая слово, — печально. Потому что ты красивая. И странная. И злая, когда загоняешься. Диана хотела возразить, но слова застряли в горле. Красивая. Джинни Уизли только что назвала её красивой. Это прозвучало не как комплимент — как факт. Как диагноз. — Я не злая, — выдавила она наконец. — Да ну? А кто вчера на Гербологии сказал Нотту, что он «ходячее недоразумение с перебродившим мозгом»? — Он первый начал. Сказал, что я грязнокровка. — Знаю. Я ему за это в коридоре подножку поставила. Он растянулся, как акромантул на льду. Диана засмеялась. И Джинни тоже улыбнулась — тепло, почти нежно. И в этот момент луна за окном вышла из-за туч, залив гостиную серебром. Свет упал на лицо Джинни, сделал её рыжие волосы почти белыми, а глаза — тёмными и глубокими. — Хейзел, — прошептала Джинни, и голос у неё дрогнул. — Ты вообще понимаешь, что ты делаешь? С людьми? — Что? — Ты входишь — и всё меняется. Ты смотришь — и хочется быть лучше. Это бесит, знаешь? Диана не знала, что ответить. Сердце билось так громко, что, казалось, его слышно во всей башне. Она смотрела на Джинни и чувствовала, как что-то внутри неё — то самое, что она подавляла годами, — поднимается и требует выхода. — Я не хочу никого бесить, — прошептала она. — Поздно, — ответила Джинни и, чуть помедлив, протянула руку и заправила Диане за ухо прядь волос, упавшую на лицо. Движение было таким естественным, таким простым, что обе замерли, осознав его. В гостиной потрескивал огонь. Где-то наверху спали их друзья. А они сидели на ковре, почти касаясь друг друга коленями, и молчали. И это молчание было важнее любых слов. — Спокойной ночи, Хейзел, — сказала наконец Джинни, вставая. Но прежде чем уйти, она задержалась и добавила: — Завтра на тренировке попробуем новую связку. Я дам пас, ты забьёшь. Если не промажешь, конечно. — Не промажу, — ответила Диана твёрдо. Джинни ушла. Диана осталась сидеть у огня, обнимая колени и чувствуя, как в груди разгорается что-то новое — не страх, не обида, не гнев. Что-то, чему она пока не знала названия. А наутро Гермиона за завтраком заметила, что у Дианы глаза сияют, и спросила, что случилось. Диана отшутилась, сказав, что ей приснился особенно глупый сон про Роки, который учился летать на метле. Гарри улыбнулся ей через стол — мягко, преданно. И она улыбнулась в ответ. Ему. Но краем глаза видела, как Джинни, сидевшая чуть дальше, усмехнулась в свой кубок с тыквенным соком. Впереди были тренировки, уроки, война за стенами замка. Но в этот момент, в шумном Большом зале, Диана Хейзел впервые за много лет чувствовала себя не «серой мышкой», не «новой версией себя». Она чувствовала себя просто собой. И это было страшно. И прекрасно.