Пламя и Пелел

Ночь опустилась на Малфой-мэнор внезапно, как задергивают штору. Дождь кончился, но тучи не разошлись — они висели над крышей низко и тяжело, гася лунный свет и погружая комнаты в непроглядную, вязкую тьму. Свечи в коридорах давно погасили, домочадцы разошлись. Тишина стояла такая глубокая, что, казалось, можно было услышать, как оседает пыль на старых гобеленах. Люциус лежал в своей спальне, глядя в балдахин. Он не зажигал свечей — темнота его устраивала. Нарцисса спала в отдельной комнате, третий месяц. Сначала он говорил себе, что это временно: после Азкабана ему требовался покой, ей — пространство. Но теперь, лёжа без сна, он знал правду. Их брак стал призрачным задолго до того, как Беллатриса спустилась по лестнице в своём зелёном халате. Он поклялся себе. Час назад, стоя под ледяным душем и смывая с себя запах обеда, пота и её духов, он смотрел на своё отражение в запотевшем зеркале и повторял, как заклинание: Это была ошибка. Это больше не повторится. Я муж Нарциссы. Я отец Драко. Я Малфой. Я не позволю ей разрушить то, что осталось. Клятва звучала убедительно. Лёжа в темноте, он почти верил в неё. Почти. Потому что каждый раз, закрывая глаза, он видел не жену, не сына, не фамильный герб. Он видел, как Беллатриса облизывает его кровь со своих губ. Как она опускается на него в кресле, запрокидывая голову. Как её пальцы сжимаются на скатерти в момент оргазма. Он перевернулся на бок. Подушка была горячей. Простыни смяты. Сердце колотилось где-то в горле. Прошёл час. Затем ещё полчаса. Сна не было. Было только желание — тупое, ноющее, невыносимое, как зубная боль. Оно пульсировало внизу живота, поднималось выше, затапливало грудь, не давало дышать. Люциус сел на кровати. В темноте он не видел своего лица, но знал, что выглядит жалко. Разбитая губа всё ещё саднила, укус на шее пульсировал. Он коснулся его пальцами — кожа была горячей, воспалённой. Её метка. Её клеймо. Она пометила его, как помечают скот, и он ничего не мог с этим поделать. Я не пойду. Я не пойду. Я не… Он встал. Накинул халат — тёмно-синий шёлк, подарок Нарциссы на прошлое Рождество. Вышел в коридор. Ноги сами несли его по ковровой дорожке, мимо портретов предков, мимо двери Драко, мимо лестницы. Крыло для гостей было в другом конце дома, и он преодолел это расстояние быстро, бесшумно, как призрак. Перед дверью остановился. Из-под неё пробивалась тонкая полоска света. Она не спала. Ждала. Он толкнул дверь и вошёл. Беллатриса стояла у окна, повернувшись спиной к двери. Она не обернулась на звук — лишь слегка наклонила голову, словно прислушиваясь. На ней снова был халат, на этот раз чёрный, атласный, перехваченный тонким пояском. Волосы распущены, струятся по плечам до середины спины. В камине горел огонь, и его пламя вырисовывало её силуэт сквозь тонкую ткань, очерчивая бёдра, талию, плечи. — Какие люди, — произнесла она, не оборачиваясь. В голосе — усмешка пополам с торжеством. — А я уж думала, ты и вправду поклялся больше не приходить. До утра хотя бы продержался. Впечатляет. Люциус закрыл за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел. — Добилась своего? — спросил он, и голос его был низким, хриплым от бессонницы и подавляемой ярости. — Что дальше, Беллатриса? Ты разрушила мой покой, ты унизила меня перед женой, ты… — он сделал шаг вперёд, затем ещё один. — Тебе весело? Тебе нравится это? А я не могу смотреть Цисси в глаза. Не могу. Я сидел за ужином, и каждый грёбаный кусок вставал поперёк горла, потому что я чувствовал твой вкус на языке и видел, как она смотрит на меня. Она знает. Знает. И ты знаешь. И ты наслаждаешься этим. Беллатриса медленно повернулась. Огонь камина осветил её лицо: глаза блестели, губы изогнуты в лёгкой улыбке. Ни капли раскаяния. Ни тени стыда. Только холодное, хищное удовлетворение. — Так не смотри, — сказала она просто. — Не смотри ей в глаза. Смотри в мои. Он сжал кулаки. — Белла, ты… — он сделал ещё шаг, почти вплотную, и в этот момент она развязала пояс. Халат соскользнул с плеч и упал к её ногам чёрной атласной лужей. Под ним не было ничего. Ни кружева, ни шёлка, ни единой нитки. Только голая, бледная кожа, светящаяся в пламени камина. Изгиб талии, острые ключицы, грудь с твёрдыми тёмными сосками, плоский живот и треугольник чёрных волос внизу. На левом бедре — тонкий белый шрам, которого он раньше не видел. На правом плече — татуировка, Чёрная Метка, чётко выделяющаяся на фарфоровой коже. Люциус замер. Все слова, которые он приготовил — гневные, горькие, обвинительные, — рассыпались в пыль. Он открыл рот, но не издал ни звука. Воздух застрял в горле. Он просто смотрел, не в силах отвести взгляд, не в силах пошевелиться. Она стояла перед ним — обнажённая, спокойная, абсолютно уверенная в своей власти. Огонь в камине отбрасывал танцующие тени на её кожу, и она казалась не женщиной, а существом из древних легенд: суккубом, ламией, чем-то, что приходит ночью и выпивает душу, оставляя лишь пустую оболочку. — Я тебя… — начал он, но голос сорвался. Беллатриса склонила голову набок. Улыбка стала шире, игривее, и в ней промелькнуло что-то почти детское — если бы не демонический блеск в глазах. — М? — протянула она, делая крошечный шаг вперёд. Теперь между ними было расстояние вытянутой руки. Запах её духов — терпкий, мускусный — окутал его, проник в лёгкие, ударил в голову. Он схватил её. Резко, грубо, без предупреждения. Одной рукой за талию, другой — за затылок, запутываясь пальцами в густых волосах. Рывком притянул к себе, вжимая её голое тело в свой халат. — Я же тебя сейчас… — прорычал он ей в губы, и его голос дрожал от ярости и желания, — …трахну так, что ты забудешь, как дразнить меня. Забудешь, как смотреть на меня через стол. Забудешь своё чёртово имя. Её глаза вспыхнули. Зрачки расширились, поглотив радужку. Она не испугалась — она пришла в восторг. Её губы приоткрылись, дыхание участилось. — Ну так сделай это, — прошептала она. — Я жду. И он сделал. Он развернул её и толкнул к кровати — не на постель, а лицом к резному столбику балдахина. Она упёрлась ладонями в дерево, выгнула спину, и в этом движении было столько животного, откровенного приглашения, что у него на секунду помутилось в глазах. Он сдёрнул с себя халат, освободил член — твёрдый, пульсирующий, истекающий смазкой. Никаких прелюдий. Никакой подготовки. Она была готова — он знал это. Она ждала его, мокрая, распалённая, с той самой секунды, как он переступил порог. Он вошёл в неё одним движением — глубоко, до упора. Беллатриса закричала, и в этом крике не было боли, только чистое, неразбавленное наслаждение. Её пальцы вцепились в дерево, ногти заскребли по лакированной поверхности. Люциус взял её за бёдра и начал вбиваться — без жалости, без ласки, без всего того, что он давал Нарциссе за двадцать лет брака. Это был не секс. Это была расправа. Месть за разбитую губу, за укус на шее, за бессонницу, за стыд, за то, что она сделала с ним — и за то, что он сам позволил ей это сделать. — Да… — хрипела она, прогибаясь сильнее. — Вот так. Глубже. Сильнее. Ты можешь лучше, Люци. Покажи мне, какой ты на самом деле. Он зарычал и ускорился. Одна его рука скользнула вверх по её позвоночнику, схватила за волосы, рванула назад, заставляя её выгнуться ещё сильнее. Она застонала — низко, гортанно, и этот стон эхом разнёсся по комнате. Её грудь раскачивалась в такт толчкам, кожа блестела от пота. Люциус наклонился и укусил её в плечо — в то самое, где чернела Метка. Ответный стон был почти звериным. Он перевернул её, бросил на спину, на смятые простыни. Она смотрела на него снизу вверх — волосы разметались по подушке, глаза горят, на губах играет всё та же дьявольская ухмылка. Он раздвинул её ноги и вошёл снова, на этот раз лицом к лицу. Она обхватила его ногами, скрестила лодыжки на пояснице, притягивая глубже. Её пальцы царапали его спину, оставляя кровавые полосы, и боль только разжигала его. — Ненавижу тебя, — прорычал он, вбиваясь в неё. — Ненавижу. — Конечно, — выдохнула она, задыхаясь. — Именно так это и работает. Ненависть и желание — две стороны одной монеты. Ты ненавидишь меня, и именно поэтому ты здесь. Именно поэтому ты не можешь кончить без меня. Именно поэтому ты будешь приходить снова и снова. Он хотел возразить, но именно в этот момент она сжалась вокруг него — магическим, немыслимым усилием воли, или, может быть, просто потому, что знала его тело лучше, чем он сам. Оргазм настиг его внезапно, ослепительно. Он закричал низко, хрипло, и излился в неё, чувствуя, как всё его существо содрогается от разрядки. Беллатриса выгнулась под ним, её собственный оргазм накрыл её секундой позже, она всхлипнула и забилась в судорогах, впиваясь ногтями в его плечи. Он рухнул на неё, обессиленный. Сердце колотилось так, что, казалось, готово пробить грудную клетку. Их пот смешался, дыхание выравнивалось постепенно. Беллатриса не оттолкнула его. Она лежала под ним, перебирая пальцами его спутанные волосы — почти ласково, почти нежно. Но он знал: никакой нежности здесь нет. Только расчёт. Только власть. — Ну вот, — прошептала она в темноту. — А ты боялся, что не сможешь смотреть жене в глаза. Сможешь. Ты теперь многое сможешь, Люци. Он ничего не ответил. Скатился с неё, лёг на спину, глядя в потолок. В камине догорали поленья, тени на стенах становились длиннее. Беллатриса перевернулась на бок, подпёрла голову рукой и смотрела на него. Он чувствовал её взгляд — изучающий, сытый, но всё ещё голодный. — Ты поклялся себе, что это больше не повторится, — сказала она утвердительно. — И вот ты здесь. Что ж, добро пожаловать в реальность, Люциус Малфой. В ту реальность, где ты принадлежишь мне. Он закрыл глаза. Ему нечего было возразить.