Цветок под инеем

Следующие три дня были тихими. Слишком тихими. Фую чувствовала это кожей — напряжение, которое витало в воздухе, как запах грозы перед бурей. Аято уходил рано, возвращался поздно, и каждый раз, когда он переступал порог, его лицо было всё более мрачным. Он не говорил, что происходит, но Фую видела — что-то надвигалось. На четвёртый день оно пришло. Утром, когда Фую пила чай с Аякой, в поместье ворвался Тома — без стука, без доклада, с бледным лицом и горящими глазами. — Госпожа, — сказал он, задыхаясь. — Камисато-сама просит вас прийти в большую гостиную. Срочно. Комиссия здесь. И… — он запнулся. — И ваш отец. Фую встала, чувствуя, как ноги становятся ватными. — Что случилось? — спросила Аяка, тоже поднимаясь. — Они принесли документы, — Тома сжал кулаки. — Я не знаю подробностей. Но Камисато-сама сказал, что это серьёзно. Очень серьёзно. Фую посмотрела на Аяку. Та кивнула — твёрдо, как старшая сестра, которой приходилось держать удар. — Иди, — сказала Аяка. — Я буду рядом. Если понадоблюсь — позови. Фую поправила кимоно (сегодня на ней было серо-голубое, скромное, почти домашнее — не для битвы, но выбора не было), глубоко вздохнула и пошла. В большой гостиной было тесно от людей. Аято стоял во главе стола, прямой, как меч, с непроницаемым лицом. Напротив него сидели три члена комиссии — те самые старейшины, которых Фую видела на свадьбе. Рядом с ними, чуть поодаль, сидел её отец — с видом победителя, от которого у Фую закипела кровь. На столе лежали бумаги. Фую бросила на них быстрый взгляд и увидела печати — старые, древние печати, которых она не узнала. — Госпожа Камисато, — один из старейшин, тот самый, с длинной бородой, кивнул ей. — Присаживайтесь. У нас есть разговор. Фую опустилась на подушку рядом с Аято — не сзади, не сбоку, а рядом, как равная. Она чувствовала его напряжение, хотя внешне он оставался спокойным. — О чём речь? — спросила она. — Речь о вашем браке, — ответил старейшина. — О его законности. Фую похолодела. — Что вы имеете в виду? Отец подался вперёд. Его лицо было красным от торжества. — Мы нашли документы, Фую. Старые документы, которые доказывают, что наш клан и клан Камисато связаны кровным родством. Давно, несколько поколений назад. Слишком близким родством по законам Инадзумы. — Это ложь, — спокойно сказал Аято. — Ваши документы — подделка. — Вы видели их? — спросил другой старейшина. — Вы изучали их? У нас есть эксперты, которые подтвердили подлинность печатей. — Эксперты, которых вы наняли сами, — Аято усмехнулся. — Это ничего не доказывает. Фую смотрела на отца. Он не встречал её взгляда — отводил глаза, как будто ему было стыдно. Или он просто не хотел видеть то, что было в её взгляде — боль, непонимание, предательство. — Зачем вам это? — спросила она тихо. — Зачем вам разрушать мой брак? Отец наконец посмотрел на неё. В его глазах не было любви. Не было даже жалости. Была только холодная расчётливость. — Ты забыла свой долг, дочь. Ты перечила нам. Ты встала на сторону мужа против семьи. Это нельзя прощать. — Я не перечила, — Фую покачала головой. — Просто сказала, что я — Камисато. И это правда. Вы сами выдали меня замуж. Вы сами подписали документы.  «Вы продали меня», — пронеслось в голове Фую, но этого вслух она не сказала. «Архонты, а если бы я уже была беременна, он бы стал вести себя так?». — И я могу их разорвать, — отец кивнул на бумаги на столе. — Если докажу, что брак был заключён с нарушением древних законов, он будет аннулирован. Ты вернёшься в клан Химегиё. И больше никогда не увидишь этого человека. У вас нет наследника, так что сёгунат сделает все быстро. Фую почувствовала, как земля уходит из-под ног. — Вы не сделаете этого, — сказала она. — Потому что если вы это сделаете, вы опозорите не только меня, но и себя. И весь клан. — Клан переживёт, — отец усмехнулся. — А ты — возможно, нет. Но это уже будет не моя забота. — Достаточно, — Аято встал. Его голос был тихим, но в нём слышалась сталь. — Вы пришли сюда с фальшивыми документами и угрозами. Это не обсуждается. Я не признаю законность ваших претензий. — Вы не можете их не признать, — старейшина покачал головой. — Мы уже отправили запрос в архив сёгуна. Если подлинность подтвердится, брак будет аннулирован. Это вопрос времени. — Сколько? — спросила Фую. — Две недели, — ответил старейшина. — Может, три. Пока проверят все документы, пока соберут совет. Две недели. Четырнадцать дней. Фую посмотрела на Аято. Он смотрел на неё — и в его глазах, впервые за всё время, она увидела страх. — Мы будем бороться, — сказал Аято. — Всеми законными способами. — Боритесь, — старейшина поднялся. — Но помните: вы один. А нас — много. Они вышли. Отец, не глядя на Фую, последовал за ними. В гостиной остались только Аято, Фую и бумаги на столе — белые листы с чёрными иероглифами, которые могли разрушить всё. Фую сидела неподвижно, глядя в одну точку. Её руки дрожали. Внутри всё кричало, но с губ не слетало ни звука. — Фую, — Аято опустился на колени рядом с ней. — Я не допущу этого. Клянусь. — Как? — спросила она. Голос был чужим, не её. — Как вы не допустите? У них документы. У них эксперты. У них власть. — Документы — подделка, — Аято взял её руки в свои. — Я найду доказательства. Я найму своих экспертов. Я переверну весь архив, но найду правду. — А если не найдёте? — Фую подняла на него глаза. — Если они окажутся сильнее?  Аято молчал. Потом сказал — тихо, почти шёпотом: — Тогда я сделаю то, о чём вы просили. В чайном домике. Я скажу. — Что скажете? — То, что вы хотите услышать. То, что я сам хочу сказать. Уже давно. Фую сжала его пальцы. — Не надо, — сказала она. — Не говорите это как прощание. Говорите, когда мы будем вместе. Когда никто не сможет нас разлучить. — Договорились, — ответил он. Остаток дня прошёл в тумане. Фую сидела в своей комнате, глядя на ветку дикой вишни, которую подарил Аято. Бутоны распустились — маленькие розовые цветы, такие хрупкие, такие живые. Она провела пальцами по лепесткам и почувствовала, как они осыпаются. «Две недели, — подумала она. — Всего две недели». Юки принесла чай, но Фую не стала его пить. Аяка приходила, обнимала, шептала «всё будет хорошо», но Фую не верила. Как может быть хорошо, когда твой собственный отец хочет разрушить твоё счастье? Вечером, когда стемнело, в дверь постучали. — Войдите, — сказала Фую, думая, что это Юки. Но это был Тома. Он стоял на пороге с охапкой свитков в руках и с решительным лицом. — Госпожа, — сказал он. — Я обыскал архив. Нашёл кое-что. Вы должны это увидеть. Фую поднялась. — Что? — Старые записи. О клане Химегиё. О вашем отце. О том, как он… — Тома запнулся. — Лучше вы сами прочитаете. Он протянул ей один из свитков. Фую развернула его. Пробежала глазами по иероглифам. И почувствовала, как кровь отливает от лица. — Это… это правда? — прошептала она. — Если верить документам — да, — ответил Тома. — Ваш отец пять лет назад подделал торговые лицензии. Это уголовное преступление. Если комиссия узнает, он потеряет всё. Не только пост, но и свободу. Фую смотрела на свиток, и в её голове билась одна мысль: «Шантаж. Он хочет, чтобы я шантажировала отца». — Тома, — сказала она. — Вы показывали это Аято? — Нет, — Тома покачал головой. — Я хотел сначала показать вам. Он ваш отец. Вам решать. Фую сжала свиток в руках. Две недели. У неё есть оружие. Грязное, подлое, но оружие. Отец не оставил ей выбора. — Я сделаю это, — сказала она. — Сама. Завтра. — Госпожа, — Тома посмотрел на неё с тревогой. — Вы уверены? Это может разрушить вашу семью. — Моя семья уже была разрушена, — ответила Фую. — Тем, кто хотел разрушить мой брак. Теперь я просто… защищаю то, что осталось. Когда отец продал меня, я стала принадлежать новой семье. Семье Камисато.  Она убрала свиток в шкатулку. — Спасибо, Тома. Вы можете идти. Тома поклонился и вышел. Фую осталась одна. Она сидела в темноте, глядя на шкатулку, и чувствовала, как внутри неё что-то меняется. Та робкая, стеснительная девушка, которая плакала в первую брачную ночь, куда-то уходила. На её место приходила женщина, которая была готова бороться. За себя. За Аято. За их хрупкое, только начавшееся счастье. На следующее утро Фую попросила Аято об одной вещи. — Мне нужно съездить в поместье Химегиё, — сказала она за завтраком. Аято отложил палочки. — Зачем? — Поговорить с отцом. Наедине. — Я поеду с вами, — сказал он. — Нет, — Фую покачала головой. — Это разговор, который я должна вести сама. Поверьте мне. Аято смотрел на неё долгим, изучающим взглядом. — Что вы задумали? — спросил он. — То, чему вы научили меня, — ответила Фую. — Защищать то, что дорого. Он не стал спрашивать больше. Только кивнул и сказал: — Возьмите Тому. На всякий случай. — Хорошо, — согласилась Фую. Поместье Химегиё встретило её холодом. Слуги кланялись, но в их глазах Фую читала любопытство и злорадство. «А, вот она — непокорная дочь, которую хотят вернуть обратно». Отец принял её в своём кабинете — той самой комнате, куда ей запрещали входить в детстве. — Ты пришла просить прощения? — спросил он, не глядя на неё. — Нет, — Фую села напротив, положив шкатулку на стол. — Я пришла заключить сделку. Отец поднял голову. В его глазах мелькнуло удивление. — Сделку? — Вы отзываете свои документы, — сказала Фую, открывая шкатулку и доставая свиток. — А я… я не показываю это комиссии. Она положила свиток на стол. Отец взял его, развернул — и его лицо побледнело. — Откуда у тебя это? — спросил он хрипло. — Не важно, — ответила Фую. — Важно то, что я могу сделать с этим. Уничтожить. Или отдать Кудзё-саме. Выбирайте. Отец смотрел на неё. В его глазах смешались ярость, страх и… уважение? Она не была уверена. — Ты угрожаешь мне? — спросил он. — Нет, — Фую покачала головой. — Я просто защищаюсь. Вы начали эту войну, отец. Я её не хотела. Но если вы не остановитесь, я пойду до конца. — Ты не посмеешь, — сказал он. — Я твой отец. — Вы перестали быть моим отцом, когда решили разрушить мою жизнь, — голос Фую был твёрдым, хотя внутри всё дрожало. — Вы выдали меня замуж за человека, которого я не знала. Я приняла это. Я старалась быть хорошей женой. Я полюбила его — вопреки всему. А вы хотите отнять у меня это. За что? За то, что я посмела сказать «нет»? За то, что я встала на сторону мужа? Или за то, что я делала, что должна? Отец молчал. — У меня нет ничего, кроме этого брака, — продолжила Фую. — Клан Химегиё никогда не был мне домом. Мать всегда была холодна. Вы — заняты. У меня была только Хана, и её вы не смогли отнять, потому что она умерла. А теперь у меня есть Аято. И Аяка. И даже Тома. И я не позволю вам забрать это. Она встала. — У вас есть день, — сказала она. — Завтра утром я жду известия, что документы отозваны. Если нет — эти копии попадут к Кудзё-саме. И не только эти. У меня есть и другие. Я проверила. Она солгала о других копиях. Но отец не знал этого. — Ты… — он не мог вымолвить ни слова. — Прощайте, отец, — Фую повернулась и вышла, не оглядываясь. На улице её ждал Тома. По её лицу он понял всё. — Получилось? — спросил он. — Увидим, — ответила Фую. — Завтра. Она села в паланкин и закрыла глаза. Сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет из груди. Она сделала это. Она, робкая Фую, которая боялась сказать лишнее слово, угрожала собственному отцу. «Ты изменилась, — сказала она себе. — Ради него. Ради своей семьи. Действительно семьи.». Она не знала, правильно ли поступила. Но знала, что другого выхода не было. На следующий день утром в поместье пришёл гонец из клана Химегиё. Он принёс письмо. Аято вскрыл его. Прочитал. И медленно выдохнул — так, будто выпускал воздух, который держал в груди целую вечность. — Ваш отец отзывает документы, — сказал он, глядя на Фую. — Он пишет, что «допустил ошибку» и что «древние свитки были неверно истолкованы». Фую почувствовала, как слёзы облегчения текут по её щекам. — Он отзывает? — переспросила она. — Да, — Аято подошёл к ней и взял за руку. — Что вы ему сказали? Что вы сделали? — Я защитила то, что дорого, — ответила Фую. — Как вы меня учили. Аято смотрел на неё долгим, тёплым взглядом. — Вы удивительная, — сказал он. — Вы знаете это? — Я просто… я просто не могла потерять вас, — прошептала она. Он притянул её к себе — осторожно, почти невесомо — и обнял. Впервые за всё время. Не через дверь. Не в темноте. А здесь, при свете дня, при всех. — Не потеряете, — сказал он в её волосы. — Никогда. Фую закрыла глаза и прижалась к нему, чувствуя, как его сердце бьётся в унисон с её.