Цветок под инеем

После отзыва документов в поместье Камисато воцарилась странная, хрупкая тишина. Комиссия молчала — по крайней мере, внешне. Старейшины больше не приезжали с угрозами. Отец Фую затаился, но не делал новых ходов. Это было похоже на затишье перед бурей — или на передышку, которую дают уставшим воинам перед последним боем. Но Фую решила не думать о плохом. Хотя бы на несколько дней она хотела просто… жить. Аято стал чаще бывать дома. Не всё время — у него были дела в городе, встречи, документы, которые невозможно было перенести. Но он возвращался к ужину. Иногда даже раньше. И когда он входил в столовую, его глаза искали Фую — и, найдя, чуть теплели. Фую могла засмеяться над его шуткой (да, он иногда шутил — сухо, едко, но Фую научилась понимать его юмор). Аято мог коснуться её руки, подавая чашку, и не отдёргивать пальцы сразу. Маленькие шаги. Миллиметр за миллиметром. — Вы изменились, — сказала Аяка однажды, когда они сидели в саду. — Оба. Ты стала смелее. Он — мягче. Это похоже на чудо. — Это не чудо, — ответила Фую, глядя на карпов в пруду. — Это просто время. И терпение. — И любовь, — тихо добавила Аяка, слегка вскинув бровь. Фую не ответила. Но улыбнулась. Идея семейного ужина принадлежала Аяке. — Давно мы не собирались все вместе, — сказала она за завтраком. — Ты, брат, я, Тома. Без чиновников, без комиссии, без этикета. Просто поесть, поговорить, побыть семьёй. Фую посмотрела на Аято. Тот поднял бровь. — Семья? — переспросил он. — Тома — не семья. — Тома — семья, — твёрдо ответила Аяка. — Он был с нами в самые трудные времена. Он заботится о нас. Он готовит для нас. Если это не семья — то что? Аято вздохнул — но не возразил. — Пусть будет в субботу, — сказал он. — Я освобожусь пораньше. — Я попрошу Тому приготовить что-нибудь особенное, — обрадовалась Аяка. — Госпожа Фую, вы любите мондштадскую кухню? — Я пробовала только рагу, — призналась Фую. — Было очень вкусно. — Тогда Тома сделает своё фирменное блюдо. И десерт. Вы будете в восторге! Аяка убежала отдавать распоряжения, оставив Фую и Аято одних. — Вы не против? — спросила Фую. — Я знаю, вы не любите шумные сборища. — Четыре человека — не шумное сборище, — ответил Аято, закусив губу, словно скрывая улыбку. — И Аяка права. Мы давно не были… вместе. Без масок. — Без масок, — повторила Фую. — Это было бы хорошо. Он посмотрел на неё долгим взглядом — тёплым, почти нежным. — Да, — сказал он. — Хорошо. Суббота наступила быстрее, чем Фую ожидала. Она провела весь день в лёгком волнении — выбирала кимоно (лавандовое, конечно, то самое, которое Аято сказал, ей идёт), помогала Юки накрывать в малой гостиной (Аяка настояла, чтобы ужин был не в большой столовой, а в уютной комнате с окнами в сад), несколько раз проверяла, всё ли готово. — Госпожа, вы будто готовились к битве, — улыбнулась Юки. — Это и есть битва, — ответила Фую. — Только иная. Битва за то, чтобы быть собой. К вечеру пришёл Тома — с огромными корзинами продуктов и сияющей улыбкой. — Сегодня будет пир, госпожа! — объявил он. — Я припас кое-что особенное. Рецепт моей бабушки. Никто не устоит. Он умчался на кухню, и вскоре оттуда потянулись ароматы — пряные, незнакомые, дразнящие. Фую вдыхала их и чувствовала, как внутри разливается тепло. Запах дома. Настоящего дома. Аято вернулся, когда уже смеркалось. Он был в простом тёмно-синем кимоно, без меча, с распущенными волосами — такой домашний, почти обычный. Фую, увидев его, почувствовала, как сердце пропускает удар. — Вы сегодня красивы, — сказал он, входя в гостиную. Просто. Без лишних слов. — Спасибо, — ответила Фую, чувствуя, как теплеют щёки. — Вы тоже. Он сел рядом — не напротив, не через стол, а рядом, так, что их колени почти соприкасались. И не отодвинулся. Аяка пришла следом, сияющая, как праздничный фонарь. — Все в сборе! — объявила она. — Тома сказал, что ужин будет через четверть часа. Госпожа Фую, вы не против, если я сяду рядом с вами? — Конечно, нет, — улыбнулась Фую. Аяка устроилась с другой стороны, и Фую оказалась между двумя Камисато — братом и сестрой. Тепло. Безопасно. Дома. Ужин превзошёл все ожидания. Тома подал запечённую рыбу с пряными травами — такой нежной, что она таяла на языке. Овощи, приготовленные по-мондштадтски — с маслом и чесноком, что было совершенно необычно для инадзумской кухни, но удивительно вкусно. И на десерт — маленькие пирожные с кремом, украшенные ягодами. — Это называется «фондан», — объяснил Тома, ставя блюдо на стол. — Внутри жидкий шоколад. Осторожно, горячо. Аяка откусила и зажмурилась от удовольствия. — Тома, ты гений! — воскликнула она. — Я всего лишь хорошо готовлю, — скромно ответил тот, но в его глазах плясали искорки гордости. Фую попробовала пирожное и почувствовала, как сладкий шоколад растекается по языку. Это было вкусно. Непривычно, но вкусно. — Вам нравится? — спросил Аято, наблюдая за её лицом. — Очень, — ответила Фую. — У нас в Инадзуме нет таких сладостей. — В Мондштадте их много, — сказал Тома. — Если когда-нибудь поедете, я покажу лучшую кондитерскую. — Когда-нибудь, — повторила Фую мечтательно. — Я никогда не покидала Инадзуму. — Я вывезу вас, — вдруг сказал Аято. Все замолчали. Тома и Аяка переглянулись. Фую посмотрела на мужа. — Что? — спросила она. — Когда всё успокоится, — сказал Аято, не глядя на неё. — Я вывезу вас в Мондштадт. И в Ли Юэ. И в Снежную, если захотите. Вы заслужили увидеть мир. — Вы правда это сделаете? — Фую не верила своим ушам. — Я никогда не говорю того, чего не могу сделать, — ответил Аято. — Вы должны это знать. Аяка прыснула в кулак. — Брат, ты делаешь предложение? — спросила она. — Она уже твоя жена, напоминаю. — Я просто… — Аято запнулся, и Фую увидела, как покраснели кончики его ушей. — Я просто хочу, чтобы вы были счастливы. Фую опустила взгляд в тарелку, чтобы никто не увидел её слёз. «Я уже счастлива», — подумала она. — «Ты делаешь меня счастливой каждый день. Даже когда молчишь». После ужина Аяка и Тома ушли на кухню мыть посуду — «чтобы вы побыли вдвоём», как сказала Аяка с многозначительной улыбкой. Фую и Аято остались в гостиной одни. Горели масляные лампы, отбрасывая тёплые блики на татами. За окном шумел сад — ветер играл с ветвями сосен, и где-то вдалеке кричала ночная птица. Фую сидела на подушке, обхватив колени руками, и смотрела на огонь. — Вы сегодня мало ели, — сказал Аято. — Вам не понравилось? — Очень понравилось, — ответила Фую. — Просто…аппетита не было. От волнения. — Чего вы боитесь? — Не боюсь, — она покачала головой. — Волнуюсь. Это другое. — Что де вас волнует? Фую повернулась к нему. В полумраке его лицо казалось мягче, моложе. Без маски главы комиссии, без ледяной вежливости — просто Аято. Её Аято. — Что это закончится, — сказала она. — Что комиссия вернётся. Что отец придумает что-то новое. Что вы снова уйдёте в себя. И я останусь одна. Как в те две недели. — Не останетесь, — Аято подвинулся ближе. — Я не уйду. Я обещаю. — Вы уже обещали, — напомнила Фую. — Я боюсь, что в следующий раз обстоятельства могут быть сильнее. — Тогда мы будем бороться вместе, — сказал он. — Вы показали мне, что вы сильная. Сильнее, чем я думал. Вы победили отца. Вы спасли наш брак. Теперь я знаю: вы не хрупкая ваза, которую нужно прятать за семью замками. Вы — опора. Моя опора. Фую почувствовала, как слёзы подступают к горлу. — Я никогда не была ничьей опорой, — прошептала она. — Я обычно та, кого не замечают. — Я буду замечать, — Аято поднял руку и коснулся её щеки — кончиками пальцев, осторожно, как касаются хрупкого лепестка. — Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Фую смотрела на него, не дыша. Его пальцы скользнули по её скуле, по краю губы — едва-едва, почти невесомо — и остановились на подбородке. — Фую, — сказал он. — Да? — Можно я… Он не закончил. Наклонился — медленно, давая ей время отстраниться — и поцеловал её в щеку. Не в губы. В щеку. Но это было так близко, так интимно, что Фую показалось — её сердце остановилось. Его губы были мягкими и тёплыми. Они задержались на её коже дольше, чем нужно для простого приветствия. Она чувствовала его дыхание — чуть солоноватое, с нотками чая — и запах сандалового дерева, который всегда был с ним. Потом он отстранился. Отодвинулся на несколько дюймов. Его лицо было красным — весь, от шеи до кончиков ушей, Аято был красным, как варёный рак. — Простите, — сказал он хрипло. — Я не должен был. — Почему? — спросила Фую, прижимая ладонь к щеке — туда, где его губы оставили невидимый, но такой горячий след. — Потому что после этого… я не смогу остановиться. Я захочу большего. — А я захочу, чтобы вы не останавливались, — ответила Фую. Они смотрели друг на друга. Между ними было расстояние меньше ладони, как и всегда. Фую чувствовала его дыхание, его тепло, его напряжение — такое же, как у неё. — Не сейчас, — сказал Аято, отводя взгляд. — Не здесь. Не после того, как мы только начали оттаивать. Я не хочу спешить. Я хочу… я хочу, чтобы это было правильно. — Что «это»? — спросила Фую, хотя знала ответ. — Всё, — сказал он. — Каждый следующий шаг. Фую протянула руку и накрыла его пальцы своими. — Хорошо, — сказала она. — Мы никуда не торопимся. У нас есть время. — Есть, — согласился он. Они сидели, держась за руки, и смотрели на огонь в лампах. В гостиной было тихо — только шум сада и далёкие голоса Аяки и Томы на кухне, которые спорили о чём-то весёлом. Позже, когда Аяка и Тома ушли, а слуги погасили лампы, Фую лежала на футоне и прижимала ладонь к щеке. Поцелуй Аято всё ещё горел на её коже. — Госпожа, — Юки пришла убрать ночник. — Вы не спите? — Нет, — ответила Фую. — Юки, он поцеловал меня. — В губы? — Юки округлила глаза. — В щеку, — Фую улыбнулась в темноте. — Но это было… больше. Чем любой поцелуй. Юки помолчала. Потом сказала: — Камисато-сама не из тех, кто делает что-то просто так. Если он поцеловал вас — даже в щеку — значит, он готов к следующему шагу. Просто боится. — Я знаю, — Фую закрыла глаза. — Я тоже боюсь. Но я хочу. — Тогда скажите ему, — посоветовала Юки. — Не словами. Делом. — Каким делом? — Поцелуйте его, — Юки улыбнулась. — Тоже в щеку. Посмотрим, что будет. Фую рассмеялась — тихо, чтобы никто не слышал. — Ты невозможна, Юки. — Я просто хочу, чтобы вы были счастливы, госпожа, — ответила горничная, выходя. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи, — прошептала Фую. Она повернулась на бок, прижала подушку к груди и закрыла глаза. Перед внутренним взором всё ещё стояло его лицо — красное, смущённое, такое живое, такое непохожее на того холодного Аято, которого она встретила в день свадьбы. «Поцелую, — пообещала она себе. — Скоро. Когда будет правильно. Поцелую». И, улыбаясь, уснула.