Лови мгновение

Семья Аккерман жила в двух домах от семейства Йегеров. Их небольшой домик из светлого кирпича выглядел так неприметно, что проходящий человек вряд ли запомнил бы его: никаких украшений, вычурных деталей — просто коробка с крышей, почти сливающаяся с пейзажем. Единственным отличием был задний двор, где рос большой старый дуб — его раскидистые ветви давали густую тень, а кора была испещрена царапинами и отметинами, оставленными временем и мальчишескими руками. Когда Леви был маленьким, Кушель уговорила своего брата Кенни сделать там качели для сына, и тот нехотя согласился. Кенни ворчал, что это пустая трата времени, но всё же взялся за дело — скрипя зубами, сколотил простую, но крепкую конструкцию, подвесил её на толстых верёвках. Поэтому с самого раннего возраста Леви там часто играл, а став старше — просто уходил туда, чтобы подумать в тишине, слушая шелест листьев и чувствуя, как ветер шевелит волосы. Внутри дом был самым обычным, без излишеств. Небольшой коридор встречал гостей простой тумбой для обуви, на которой вечно скапливались ключи, перчатки и какие то бумажки, и большим зеркалом в полный рост — оно было чуть мутноватым, с мелкими царапинами на поверхности, но всё ещё исправно отражало любого, кто в него посмотрится. Кухня же была маленькой, в светло зелёных тонах — стены выкрашены в мягкий оттенок, напоминающий весеннюю траву, обычные шкафчики из дерева внутри хранили белоснежные тарелки, чашки с цветочным узором и стопки блюдец. У окна стоял круглый стол, накрытый клетчатой скатертью, с вазой, в которой стояли полевые цветы — то ромашки, то васильки, то одуванчики, в зависимости от сезона. На окне висел белый тюль с зелёной шторой, слегка потрёпанной по краям, но всё ещё аккуратной. Хоть пространство было небольшим, оно по своему уютным — Кушель любила готовить, поэтому всё здесь было именно так, как она задумала: каждая ложка на своём месте, специи расставлены по росту, а над плитой висели пучки сушёных трав, наполнявших воздух тонким ароматом. Дальше располагалась гостиная — там стоял большой клетчатый угловой диван, местами вытертый до блеска, кресло с продавленным сиденьем, торшер с потрёпанным абажуром и журнальный столик, который уже повидал жизнь: на его поверхности красовались следы от чашек, царапины, а один угол был слегка сколот. Комната Леви была самой отдалённой и находилась на северной стороне, поэтому там всегда недоставало солнечного света, а зимой она была самой холодной в доме — из щелей в окне сквозил морозный воздух. Но это не мешало её владельцу: хоть какая никакая, да своя личная комната. В ней было всего одно окно, выходившее как раз на задний двор. Летом Леви часто сбегал через него по ночам, чтобы встретиться со своими друзьями — Ханджи, Эрвином и Фарланом. Он бесшумно открывал створку, и растворялся в темноте, чувствуя себя почти свободным. На подоконнике стояла пара цветочных горшков с геранью — растение не слишком пышно цвело, но всё равно добавляло красок в этот серый уголок. Справа у стены располагался письменный стол из тёмного дерева, слегка покосившийся на одну ножку. На самом столе лежали аккуратными стопками книги — классика, фантастика, сборники стихов, — а на стене рядом было несколько стикеров с заметками: «купить струны», «позвонить Ханджи», «не забыть про химию». Парень считал это удобным способом ничего не забыть и всегда видеть напоминание перед глазами. У противоположной стены стояла полутораспальная кровать, застеленная большим мягким серым пледом, на тумбе рядом — лампа с тёплым светом и часы, тикающие размеренно и успокаивающе. На стене над кроватью висели постеры с различными рок группами, которые нравились Леви, — потрёпанные, местами порванные, но всё ещё яркие. В углу стояла акустическая гитара с порванной струной — у него всё никак не находилось времени её заменить, хотя он иногда брал инструмент в руки и перебирал оставшиеся струны, пытаясь наиграть что то. Как уже можно было догадаться, семья Аккерман не была богатой. Дело в том, что когда Кушель было шестнадцать, она забеременела от мужчины, который был в два раза старше её. Она была для него просто очередным развлечением, а вот сама девушка искренне была влюблена и не догадывалась об истинном положении дел. Как оказалось, у этого мужчины уже была семья, поэтому, когда он узнал о положении девушки, то сразу же бросил её. Её старший брат Кенни сразу сказал делать аборт, но та была категорически против. Она хотела подарить этому ребёнку хорошую жизнь, пусть даже в одиночку. Отец мальчика вообще никак не помогал им и даже не интересовался жизнью своего собственного сына. Поэтому Кенни ничего не оставалось, как содержать сестру и потом уже её родившегося сына, при этом каждый раз напоминая ей, что своим поступком она загубила собственную жизнь. «Ещё и оставила щенка от этого урода, вместо того чтобы избавиться от него или сдать в приют», — рычал он, и Леви, маленький, сжавшись в углу, слушал эти слова, чувствуя, как внутри всё сжимается от страха и обиды. Да, Аккерман не любил своего племянника, поэтому абсолютно каждая их встреча заканчивалась скандалом, а иногда и побоями мальчишки. Леви молча плакал и терпел такое отношение со стороны родного дяди вплоть до своих пятнадцати лет. Кушель знала об этом, но ничего не могла сделать, ведь если она вмешивалась, доставалось и ей. Женщина была намного слабее своего брата, но, несмотря на это, она каждый раз пыталась прикрыть сына собой. После таких вспышек агрессии со стороны Кенни она постоянно закрывалась в ванной с ребёнком и успокаивала его, гладя по голове и шепча: «Всё будет хорошо, мой хороший, всё будет хорошо», хотя сама была вся в синяках и ссадинах. Может, это из за того, что мужчина видел в мальчишке не только черты любимой сестры, но и того подонка, который её бросил. Но всё изменилось, когда Леви исполнилось пятнадцать лет. Он стал показывать зубы и защищаться от своего дяди — сначала неуверенно, потом всё смелее. Бывало, что он даже пропадал из дома на несколько дней, лишь бы не пересекаться с ним. Это хотя бы спасало маму от него. Кенни же не нравилось, что мальчишка перестал его бояться и начал давать отпор, поэтому при удобной возможности он просто помог Кушель с жильём — нашёл этот скромный домик — и всё, он просто перестал появляться в её жизни, исключением были только те случаи, когда ему было что то нужно от неё. Но, может, это и к лучшему? Тот день начался как обычно. Юноша спокойно сидел в гостиной и читал какую то книгу — потрёпанный томик Ницше, страницы которого уже начали желтеть по краям, — попивая горячий чай из кружки с отбитым краешком. Леви был очень красивым молодым человеком: чёрные волосы, аккуратно подстриженные, серые глаза, пронзительные и чуть усталые, подтянутое телосложение, рост метр шестьдесят. Он любил кожаные куртки, джинсы и кеды — это составляло девяносто процентов его гардероба. Слушал тяжёлый рок, а на левой ключице красовалась татуировка с надписью carpe diem, которую он сделал по глупости, когда ему исполнилось шестнадцать. Кушель тогда очень сильно возмущалась из за этого, даже плакала, но быстро смирилась. На переносице сейчас у него красовались очки в чёрной оправе — не для зрения, а просто чтобы глаза не напрягались при чтении. Они иногда съезжали вниз, из за чего он периодически их поправлял, слегка задирая дужку пальцем. Раздался звук ключа в замочной скважине, а затем входная дверь открылась. — Леви, я дома! — крикнула женщина, закрывая за собой дверь. Она вернулась с ночной смены в больнице, где уже несколько лет работала медсестрой. Да, работа сложная, но хотя бы платили нормально — можно было прожить. Она много работала, и на её лице юноша всегда видел усталость: тёмные круги под глазами, чуть опущенные уголки губ, но она всё равно улыбалась, стараясь казаться бодрой. Он понимал, что мама специально надевает маску беззаботности перед ним, чтобы тот не волновался. — Привет, как прошла ночь? Много работы? — спокойно спросил он, отложив книгу на журнальный столик страницами вниз. Кушель улыбнулась ему, хотя по её виду было сразу всё понятно и без расспросов. — Да всё как всегда, не переживай. Кстати, звонила моя подруга Карла, помнишь Карлу Йегер? Так вот, они решили отправиться в отпуск, но не могут оставить своего сына без присмотра, — женщина направилась прямиком на кухню с огромным пакетом продуктов, чтобы поскорее его разобрать и заняться приготовлением вкусной еды. Аромат свежих овощей и хлеба тут же наполнил комнату. — Сколько ему? Лет десять? Не думаю, что это хорошая идея — присматривать за ребёнком, когда ты сама вечно на работе. Это не кошка, которую покормил, оставил воды и ушёл, — ответил Леви, поднявшись со своего места и потягиваясь. Мышцы слегка заныли — он слишком долго сидел в одной позе. — Не е ет, ему уже семнадцать лет. Просто сложный характер, — с улыбкой протянула Кушель, выглянув из за кухонной двери. Услышав эти слова, Леви замер. Его глаза расширились, брови непроизвольно поползли вверх. В груди вспыхнуло недоумение, быстро перерастающее в лёгкое раздражение. Он не понимал, чему так радуется его мать. По сути, на неё просто спихнули проблемного подростка, который будет явно доставлять кучу хлопот. Леви как никто другой это понимал — он сам в свои семнадцать творил такую фигню, что потом было стыдно вспоминать: ночные вылазки с друзьями, стычки с местными хулиганами, прогулы, испорченные вещи соседей… Он до сих пор краснел, вспоминая, как они с Ханджи разрисовали забор у школы и как потом их чуть не исключили. — Ты сейчас серьёзно? Нет, ну правда? Кому из нас двадцать два — мне или тебе? — произнёс он, сняв очки и потирая переносицу, на которой остался розоватый след от дужек. Внутри нарастало странное чувство: с одной стороны, он злился на мать за её наивность, с другой — испытывал укол вины за то, что говорит с ней так резко. Женщина юркнула обратно на кухню, оставив сына стоять посреди комнаты в полном недоумении. Её силуэт мелькнул за шторой, и Леви услышал, как она ставит на плиту кастрюлю, как звякнули тарелки, расставленные на столе. — Ещё раз скажешь что то про мой возраст — и будешь готовить сам! — обиженно крикнула она с кухни. — К тому же не все дети такие, как был ты в этом возрасте. Леви тяжело вздохнул, провёл рукой по волосам и медленно направился к кухне. Когда молодой человек зашёл в комнату и опёрся о дверной косяк, на столе уже стояли три тарелки: две с пастой, щедро посыпанной тёртым сыром, и одна с ярким салатом из помидоров, огурцов и зелени, украшенным дольками лимона. Аромат чеснока и базилика наполнил комнату, пробуждая аппетит. Парень очень любил её стряпню — каждый раз, вдыхая эти запахи, он чувствовал себя дома, в безопасности. Кушель была превосходным поваром, и её еда всегда напоминала ему о тепле, заботе, о том, что где то его ждут. Он сделал шаг вперёд, подошёл ближе к столу. Взгляд невольно задержался на руках матери — тонких, с заметными венами, но всё ещё ловких и умелых. Леви вдруг осознал, как она устала: не только физически, но и морально, от бесконечных попыток сделать мир вокруг чуть лучше, чуть добрее. — Может, я помогу тебе с сыном твоей подруги? — тихо произнёс он, и голос прозвучал непривычно мягко. — Это меньшее, что я могу сделать. Я просто не хочу, чтобы ты ещё больше уставала. К тому же… — он на мгновение замялся, подбирая слова, — я смогу справиться с одним семнадцатилетним ребёнком. Верно? Кушель замерла на секунду, затем повернулась к нему. На её лице отразилось удивление, сменившееся тёплой, благодарной улыбкой. Она вытерла руки о фартук и подошла к сыну, положила ладонь ему на плечо. — Спасибо, Леви, — сказала она тихо. — Ты хороший мальчик. Он слегка смутился от этих слов, но не отстранился. Вместо этого слегка кивнул и, чуть улыбнувшись, добавил: — Только не говори, что я теперь «взрослый и ответственный». Иначе я передумаю. Мать рассмеялась, легонько шлёпнула его полотенцем по руке и вернулась к готовке. Леви сел за стол, взял ложку и принялся за еду, но в голове уже крутились мысли о том, каким окажется этот Эрен, и что вообще значит «присматривать» за семнадцатилетним парнем.