Лето, которое изменит всё

Утро началось не с привычного солнца, что охватывало и обнимало всю деревню своими золотистыми, ласковыми лучами почти каждый божий день, а с серых, тоскливых и унылых облаков, что затянули всё небо плотным, тяжёлым полотном, не пропуская ни единого лучика тепла и света. Казалось, что даже весь небосвод сочувствовал и понимал, как тяжело кудрявому парнишке, как его душа болит и как он пытается справиться с болью, которая разъедала его изнутри. Воздух был влажным, прохладным, с лёгким, едва уловимым запахом приближающегося дождя, и этот запах казался почти осязаемым, что его даже можно было ощутить на языке, будто сама Флора готова была пустить слезу вместе с деревенским. Где-то вдалеке слышались редкие, приглушённые звуки деревни — лай собаки, крик петуха, оглушительный звук газонокосилки, — но они были такими далёкими и чужими, будто доносились сквозь толщу воды. Раньше всё это давало ощущение предвкушения перед новым радостным днём, но сейчас было лишь липкое и тягучее чувство неопределённости. Оно тянуло низ живота, закладывало уши и отдавалось где-то в позвоночнике этим отвратительным ощущением. Кими лежал в своей кровати, укрытый лёгким, пуховым одеялом, которое пахло лавандой и сеном — тем особенным, уютным запахом, который всегда ассоциировался у него с домом, с той безопасностью, которую он всегда получал в этом месте, с теми редкими моментами, когда он чувствовал себя по-настоящему защищённым. Одеяло было мягким, почти невесомым, оно обволакивало его тело, как тёплое облако, но даже это привычное, успокаивающее прикосновение не могло разогнать ту холодную, липкую пустоту, что поселилась у него в груди. Он смотрел в деревянный, чуть потрескавшийся от времени потолок, на котором в свете утра проступали причудливые узоры трещин. Его взгляд был рассеянным, почти стеклянным, и мысли были где-то далеко — в глубине сознания, в том самом месте, куда он прятал все свои самые болезненные переживания, те шрамы, которые оставались на его доверчивом сердце. Там были и воспоминания о родителях — те самые, что он старательно задвигал в самый дальний угол своей памяти, чтобы не возвращаться к ним снова и снова. Он помнил их лица, расплывчатые и размытые временем, но он помнил их крики, их пьяные голоса, их руки, которые должны были обнимать его, но вместо этого причиняли боль. Он помнил холод, который охватывал его маленькое тело, когда его вышвыривали за дверь, когда он оставался один в темноте, дрожащий и напуганный. Он помнил, как ждал, что они придут за ним, но они не приходили — наверно, они и не планировали. Каждый раз его маленькое, ещё неокрепшее сердце разбивалось на ещё большее количество мелких осколков. Там были и воспоминания о сверстниках, которые обозвали его, когда он был маленьким, когда он ещё не умел защищаться, когда его наивная, открытая душа была такой уязвимой и беззащитной перед жестокостью этого мира. Он помнил их лица, искажённые злыми улыбками, их голоса, полные насмешки и презрения, пальцы тех ребят, которые указывали на него, как на что-то чужое, отвратительное, не заслуживающее любви. Он помнил, как прятался в углу, стараясь стать невидимым, просто исчезнуть из их поля зрения, чтобы они забыли о нём. Но они никогда не забывали. Они всегда находили его. И каждый раз его сердце покрывалось новыми царапинами, новыми шрамами, которые со временем становились толще, но никогда не исчезали полностью. Также поселились воспоминания о том, как его предавали, как оставляли, когда он больше всего нуждался в поддержке. Он помнил, как доверял людям, открывал им свою душу, а они брали это доверие и разбивали его, как хрупкую стеклянную вазу. Кудрявый помнил, как они уходили, оставляя его одного с его болью, страхами, надеждами, которые постепенно угасали, как свечи на ветру. Он помнил, как учился не доверять, как учился прятать свои чувства за улыбкой, шутками, за этой вечной лёгкостью, которую так старательно демонстрировал миру. Но внутри, глубоко внутри, оставались те самые раны, которые никогда не заживали до конца. И теперь вместе с этими воспоминаниями был Оливер. Теперь его имя было вырезано на том самом месте, где хранились все его самые болезненные переживания. Образ, голос и слова городского стали ещё одним шрамом на доверчивом сердце. Кими закрыл глаза, и перед ним снова возникло лицо городского — его резкие, красивые черты, его глаза, которые смотрели на него с холодом и чертовской пустотой, когда он говорил те самые слова. «Мы друзья. Только друзья. Ты мне никто». Эти слова звучали в его голове снова и снова, и они были такими же болезненными, как и все остальные, но они были и другими. Потому что в них не было злобы. В них был чистый неприкрытый страх. И Кими это знал: Оливер не хотел говорить этих слов. Он осознавал, что брюнет просто испугался. Парнишка знал, что Берман тоже носит в себе шрамы, которые мешают ему быть собой, которые заставляют убегать от своих чувств и прятаться за стеной, которую он строил годами. Но увы, от этого знания не становилось легче. От этого боль не уходила. Она оставалась с ним, как тень, которая преследовала его, напоминая о том, что даже сейчас, даже после всего, что он пережил, он всё ещё не научился защищать своё сердце. Кудрявый всё так же открывался людям, всё ещё верил в них, всё ещё надеялся на то, что однажды кто-то сможет полюбить его по-настоящему таким, какой он есть. Он лежал в своей кровати, смотрел в потолок и чувствовал, как его душа наполняется тихой, ноющей болью. Андреа чувствовал, как его сердце сжимается от тоски, как его грудь становится тяжёлой, как его дыхание становится прерывистым. Но он не плакал. Он не позволял себе плакать. Потому что знал, что слёзы не помогут, хотя Антонелли так и хотелось просто взять и разрыдаться. И, наверно, единственное, что он мог сделать, — это принять эту боль, как бы тяжко ни было. Он закрыл глаза и сделал глубокий вдох, чувствуя, как прохладный, влажный воздух наполняет его лёгкие, принося с собой то самое, почти забытое чувство спокойствия. Ким знал, что это не конец. Это просто ещё один поворот на его пути, ещё один урок, который он должен выучить. Деревенский понимал, что когда-нибудь, когда он оглянется назад, эта боль покажется ему просто воспоминанием, которое сделало его сильнее. Но сейчас, в этот момент, он просто позволял себе чувствовать эту боль, пустоту, эту тихую, ноющую тоску. И где-то глубоко внутри, под слоями боли и отчаяния, теплилась маленькая, хрупкая надежда. Надежда на то, что однажды Оливер поймёт, как Кими любит его, и Берман сможет признаться самому себе. Андреа не чувствовал своего тела — оно казалось чужим, тяжёлым, будто принадлежало не ему, а кому-то другому, кто просто застрял в этой комнате. Он не чувствовал тепла одеяла, которое так уютно обнимало его, не слышал звуков за окном — ни пения птиц, ни лая собак, ни привычного деревенского шума, который всегда наполнял его дом жизнью. Всё это было где-то далеко, за той невидимой стеной, которая отделяла его от реальности. Он был внутри себя, в той самой пустоте, которая образовалась после того, как Оливер сказал ему те слова. Слова, которые эхом отдавались в его голове, не желая затихать, не давая ему покоя ни на секунду. Они звучали снова и снова, как заезженная пластинка, которая застряла на одном месте, и каждое повторение приносило новую волну жгучей, раздирающей боли, которая пронзала его грудь, как острый нож. Не то чтобы Антонелли был мазохистом и желал снова это слушать — он просто не мог угомонить мысли. Они сами приходили в его голову, навязчивые и липкие, и казалось, бились о череп изнутри, как птица в клетке, которая не могла найти свободу. «Мы друзья. Только друзья. Я не гей. Ты мне никто. Просто друг». Он повторил эти слова про себя, и они больше не ранили так остро, как вчера. Возможно, потому что Кими уже слышал их раньше — не от Оливера, но от других людей, которые говорили ему похожие вещи, оставляя на его сердце такие же глубокие шрамы. А может, потому что он успел привыкнуть к боли, научился жить с ней, как учатся жить с хронической болезнью, которая никогда не проходит, но становится просто частью тебя. Или где-то глубоко в душе он понимал, что Оливер не хотел этого говорить. Тот просто испугался. Кими знал, что такое страх. Парень знал его до боли хорошо — он носил его в себе с самого детства, когда стоял на морозе в одной футболке, когда прятался от пьяных родителей, когда смотрел на закрытую дверь и понимал, что его никто не ждёт. Парень знал, что такое, когда слова, которые ты не хочешь говорить, вылетают из твоих уст, потому что ты боишься быть уязвимым, боишься, что если ты покажешь свои настоящие чувства, тебе снова сделают больно. Он сам так делал много раз. Андреа прятался за улыбками, за шутками, за своей вечной лёгкостью, которая была его главной защитой. Но это не значит, что он не чувствовал. Это не значит, что его сердце не болело. В нём жила злость — та самая, глубокая, которая копилась годами, которая рвалась наружу, когда он вспоминал все те моменты, когда его предавали, когда его оставляли, когда его разбивали. Но злых людей в этом мире было больше, чем добрых, и Кими знал, что единственный способ не стать таким же, как они, — это выбирать добро. Каждый день, каждую минуту, каждое мгновение. Доброта — это выбор. И Антонелли принял его. Он закрыл глаза и сделал глубокий, медленный вдох, чувствуя, как прохладный утренний воздух наполняет его лёгкие, принося с собой лёгкое, почти неуловимое облегчение. Воздух был свежим, влажным, с лёгким запахом росы, которая ещё не успела высохнуть на траве, и сырым, нагретым за ночь деревом, от которого исходил тот особенный, тёплый аромат, что всегда успокаивал Кими, возвращая его к тем простым вещам, которые делали его счастливым. Он чувствовал, как его грудь поднимается и опускается, как его дыхание становится ровнее, глубже, и это простое, привычное движение успокаивало его, возвращало его в реальность, в этот самый момент, где он был просто человеком, который дышит, живёт, продолжает идти вперёд, несмотря на то, что его сердце разбито на тысячу осколков. Он не хотел плакать, не хотел прятаться под одеялом и жалеть себя. И как бы странно эта фраза ни звучала, он знал, что любой конец — это хорошее начало. Что даже самые болезненные завершения открывают двери для чего-то нового, для чего-то, что однажды принесёт свет и тепло, даже если сейчас кажется, что этот свет никогда не вернётся. Но конец ли это? Он не знал. Он не знал, закончилась ли эта история или просто сделала паузу, чтобы они оба могли перевести дыхание и понять, что же на самом деле происходит между ними. Он чувствовал, что это не финал. Это был просто перерыв, тяжёлый и болезненный, но такой необходимый. Он медленно сел на кровати, чувствуя, как его ноги касаются прохладного, шершавого деревянного пола, и это ощущение было таким реальным, таким настоящим, что он почувствовал, как его тело начинает просыпаться, как кровь начинает быстрее бежать по венам, возвращая его к жизни. Комната была залита мягким, золотистым светом — видно, солнечные лучи всё-таки пробились сквозь толщу серых, тяжёлых облаков, которые с утра затянули небо, и теперь они струились сквозь тонкие занавески, создавая тёплые, уютные пятна на полу, которые двигались и менялись, словно живые. Пылинки танцевали в воздухе, кружась в медленном, завораживающем вальсе, и их медленное, грациозное движение успокаивало его, наполняя комнату тем особенным, почти магическим светом, который появляется только в такие утра, когда ты чувствуешь, что мир продолжает жить своей жизнью, несмотря на твою боль. Кими смотрел на них, и внутри него разливалось спокойствие. Тихое, ровное спокойствие, которое приходит только тогда, когда принимаешь то, что случилось, и решаешь двигаться дальше, не оглядываясь назад, не позволяя прошлому удерживать тебя в своих цепких объятиях. Это спокойствие было хрупким, как тонкий лёд, но оно было. И Кими держался за него, как за спасательный круг. Его уже обыденным ритуалом было здороваться с игрушками, которые стояли на полках и лежали на кровати; он никогда не обделял никого из своих мягких, плюшевых друзей. Они были его маленьким миром, его логовом, куда он мог спрятаться, когда реальность становилась слишком тяжёлой. Он мысленно поприветствовал каждого из них, называя их по именам, которые он придумал для них с такой любовью и нежностью, вкладывая в эти имена всю свою душу. Абрикосу, своему любимому крокодильчику, который всегда лежал на подушке рядом с ним, он прошептал отдельное «доброе утро», чувствуя, как на его губах появляется лёгкая, почти незаметная улыбка — та самая, которую он дарил только в самые искренние моменты. Эти маленькие ритуалы были для него важны. Они возвращали его к той части души, которая оставалась светлой, несмотря ни на что. Это напоминало ему о том, что даже в самые тёмные времена в нём оставалось что-то, что нельзя было сломать. Он встал и подошёл к окну, чувствуя, как его ступни касаются прохладного пола. Антонелли распахнул его нараспашку, впуская в комнату свежий, влажный воздух, который пах мокрой травой, цветущим жасмином и чем-то сладким, почти неуловимым. Этот запах был таким знакомым, таким родным, что Кими почувствовал, как его сердце начинает биться ровнее. Где-то внизу, в саду, кудахтали куры, и их голоса были такими привычными, такими обычными, такими живыми, что Кими невольно улыбнулся. Всё в этом мире продолжало жить своей жизнью, несмотря на то, что у него разбито сердце. Какая-то частичка отделилась, но не мешала цельному механизму работать, и Антонелли понял, что нужно просто смириться, как бы грустно и тяжело ни было. Он не должен позволять этой боли определять его жизнь. Кими должен продолжать дышать, продолжать жить, продолжать замечать красоту в этих маленьких, простых вещах, которые всегда были с ним. Он умылся, чувствуя, как прохладная вода освежает его кожу, смывая остатки сна и ту липкую, тяжёлую усталость, которая скопилась за ночь. Парень смотрел на своё отражение в зеркале — глаза были немного красными, но не опухшими. Он на удивление не плакал этой ночью и даже слезинки не проронил. Кудрявый просто лежал и думал, перебирая в голове события прошедшего дня, анализируя свои чувства, пытаясь понять, что он должен делать дальше. Он думал о том, как сказать Джорджу правду. Он всегда делился с отчимом своими переживаниями, и сейчас ему нужна была его поддержка или просто чтобы его выслушали. Ему нужно было, чтобы кто-то сказал ему, что всё будет хорошо, даже если сам он в это не верил. Деревенский надел лёгкую футболку, которая пахла лавандой и солнцем, поправил свои вечно непослушные кудри, которые, как всегда, вились в разные стороны, и вышел из комнаты. Его шаги были тихими, почти неслышными, когда он спускался по лестнице, и каждый шаг отдавался лёгким эхом в его груди. Внизу уже доносился запах свежей выпечки — тёплый, уютный, такой знакомый, что Кими почувствовал, как его сердце начинает биться ровнее, как напряжение начинает понемногу отпускать его плечи. Джордж стоял у плиты, и его крупные, натруженные плечи — те самые, на которых он носил столько тяжестей и которые никогда не сгибались под ношей жизни, — выделялись на фоне невзрачного, чуть выцветшего от времени кухонного гарнитура. Его руки, покрытые мелкими морщинами и мозолями, которые он заработал за долгие годы работы на земле, ловко помешивали что-то в большой, видавшей виды кастрюле, и в этом простом, привычном движении было столько тепла и заботы, что Кими почувствовал, как его сердце начинает оттаивать. Пар поднимался к потолку, смешиваясь с ароматом ванили и корицы, и этот запах был таким родным и домашним, что на мгновение Кими забыл о своей боли и просто позволил себе насладиться этим моментом. Лицо Джорджа озарила тёплая, отцовская улыбка, когда он увидел Кими — та самая улыбка, которая появлялась только тогда, когда он смотрел на своего сына, и в ней была такая безусловная любовь, что Кими чувствовал, как его душа наполняется светом, даже когда внутри всё было окутано тьмой. — Доброе утро, сынок, — сказал он, и его голос как всегда был мягким, как тёплое одеяло, в которое хочется укутаться и спрятаться от всего плохого. — Выспался? Кими улыбнулся, хотя улыбка далась ему чуть тяжелее, чем обычно. Он чувствовал, как она застывает на его губах, как маска, которую он надевает, чтобы не показывать свою боль, но перед Джорджем он не мог притворяться. Кудряш чувствовал, как его улыбка становится искреннее, когда он видит это тёплое, заботливое лицо, когда он видит, как глаза отчима светятся той самой любовью, которая всегда была с ним, даже в самые тёмные времена. — Доброе утро, пап, — ответил он, подходя к столу, и его голос был тихим, но в нём слышалась та самая благодарность, которую он не мог выразить словами. — Выспался. Он сел за стол, и Джордж поставил перед ним тарелку с оладьями, политыми мёдом. Они были золотистыми, пышными, с хрустящими краями и мягкой, пористой серединой, от них поднимался лёгкий, едва заметный пар, который щекотал его лицо, наполняя воздух тем самым сладким, уютным ароматом, который всегда ассоциировался у Кими с домом. Он смотрел на них, но аппетита не было. Подросток просто водил вилкой по тарелке, чувствуя, как его пальцы слегка дрожат, и думал о том, как начать этот разговор, как решиться сказать. Джордж сел напротив, наливая себе чашку горячего чёрного чая, от которого поднимался пряный пар. Он смотрел на Кими, и в его глазах читалась та самая отцовская чуткость, которая позволяла ему замечать всё, даже когда сын пытался скрыть свои чувства за улыбкой. Он видел, как дрожат его пальцы, как его взгляд становится рассеянным, как плечи того опущены, и это заставляло его сердце сжиматься от беспокойства. — Ты сегодня какой-то тихий по сравнению со вчерашним днём, — сказал он, отпивая глоток. — Что-то случилось? Кими поднял на него глаза. Он чувствовал, как его сердце начинает биться быстрее, как в груди разрастается тот самый ком, который мешал ему дышать, но он знал, что должен сказать. Парень сам хотел поделиться этой болью, чтобы она перестала быть такой тяжёлой. — Пап, — начал он, и его голос дрогнул, выдавая ту бурю, что бушевала внутри. — Я хочу тебе кое-что сказать. Джордж отставил кружку и посмотрел на него внимательно, серьёзно, и в его взгляде была та самая готовность слушать, которая всегда давала Кими силы идти вперёд. — Я слушаю, сынок. Кими глубоко вздохнул. Слова давались ему с трудом, и после долгого молчания он выдавил из себя: — Я влюблён, — сказал он тихо, и его голос был почти шёпотом, но в нём звучала такая искренность, что Джордж почувствовал, как его сердце сжимается. — В Оливера. Я думал, что он тоже что-то чувствует ко мне. Я решил признаться ему, но он сказал, что мы просто друзья. Что я ему никто. Он замолчал, чувствуя, как ком подступает к горлу, как слёзы начинают наворачиваться на глаза. Но он не дал им пролиться. Кудрявый просто смотрел на Джорджа, ожидая его реакции, и внутри него всё дрожало от страха и надежды. Джордж долго молчал. Он смотрел на Кими, и в его глазах была боль за сына, который так много пережил в своей жизни, который прошёл через такие испытания, которые сломали бы любого другого, и который заслуживал счастья больше, чем кто-либо другой. Но в этой боли была и твёрдая, непоколебимая решимость — он будет рядом всегда. — Кими, — сказал он наконец, и его голос был мягким, как тёплое одеяло, в которое хочется укутаться и спрятаться от всего мира. — Ты знаешь, что я всегда буду на твоей стороне. Что бы ни случилось. Я знаю, как это больно, когда тебе отказывают. Но ты не должен позволять этому сломать тебя. Ты сильный. Ты справишься, я верю в тебя, сынок. Кими улыбнулся, чувствуя, как внутри него разливается тепло. Слова отчима были как бальзам на его раненое сердце, они успокаивали его, давали ему надежду и силы продолжать идти вперёд. — Я не злюсь на него, пап, — сказал он, и его голос стал твёрже, потому что он знал, что эти слова были чистой правдой. — Я понимаю, почему он так поступил. Он боится. Я не хочу, чтобы он страдал. Я просто хочу, чтобы он был счастлив. Даже если не со мной. Джордж встал из-за стола и подошёл к нему. Он обнял Кими, прижимая его к себе, и Антонелли почувствовал, как его плечи опускаются, как напряжение уходит из его тела, как его душа наполняется тем самым чувством безопасности, которое он всегда находил в объятиях отчима. — Ты достоин любви, Кими, — сказал Рассел, и его голос звучал твёрдо и уверенно. — Ты достоин счастья. И если он не видит, какой ты замечательный человек, значит, он ещё не готов. Но это не значит, что ты должен страдать. Ты должен продолжать жить и радоваться, наслаждаться. Кими кивнул, уткнувшись лицом в плечо отчима. Он чувствовал, как его сердце наполняется благодарностью к этому человеку, который был с ним всегда, несмотря ни на что. Человеку, который спас его, который подарил ему дом и семью, который научил его верить в себя. Они посидели так ещё несколько минут, и Кими чувствовал, как его дыхание выравнивается, как его душа наполняется тихим, спокойным светом. Потом он отстранился и вытер глаза тыльной стороной ладони, чувствуя, как его лицо становится теплее. — Спасибо, пап, — сказал он, улыбаясь. — Я хочу навестить Шин и Бурмалденка. Я обещал покормить телёнка. — Иди, — улыбнулся Джордж, и его лицо стало мягче. — Они будут рады тебя видеть. Кими кивнул и направился к выходу, чувствуя, как его шаги становятся легче. Он вышел из дома, и солнечный свет ударил ему в глаза, заставляя его зажмуриться на мгновение. Он чувствовал, как его лицо согревается теплом, как ветер касается его кожи, как его душа наполняется тихой, спокойной надеждой. Воздух был свежим, и в нём пахло травой, цветами и землёй — этот запах был таким живым, что Кими почувствовал, как его сердце начинает биться ровнее. Он вдохнул полной грудью и почувствовал, как его душа начинает успокаиваться, как боль становится чуть меньше, чуть терпимее. Он знал, что это не конец. Это просто начало нового дня. Он пошёл к загону, где жили козочки. Шин увидела его ещё издалека и радостно побежала к нему, цокая копытцами по земле. Кими улыбнулся, и его сердце наполнилось теплом. — Привет, моя хорошая, — сказал он, опускаясь на корточки. Шин подбежала к нему и ткнулась носом в его ладонь, требуя ласки. Кими погладил её по голове, чувствуя, как её шерсть касается его кожи. Она была мягкой, почти шёлковой, и от неё пахло теплом и летом. — Скучала по мне? — спросил он, и Шин ответила тихим, радостным блеянием. Он сидел с ней несколько минут, гладя её и чувствуя, как внутри него разливается спокойствие. Животные не предают. Они не говорят жестоких слов. Пушистики просто любят всем своим сердцем. Потом он пошёл в коровник. Бурмалденок стоял в стойле, и его глаза засветились радостью, когда он увидел Кими. Тот подбежал к нему, тыкаясь влажным носом в его руку, и Кими почувствовал, как его сердце сжимается от умиления. Он взял бутылочку с тёплым молоком и присел рядом с телёнком, поднося соску к его мордочке. Бурмалденок начал пить жадно, с такой благодарностью, будто это было самое важное в его жизни. Кими смотрел на него и чувствовал, как его душа наполняется покоем. Маленький, беззащитный телёнок доверял ему. Это доверие было самым ценным. «Он тоже боится, — подумал Кими. — Но он не убегает. Он принимает мою заботу. Может быть, я тоже должен научиться принимать чужую заботу, не боясь, что меня снова предадут». Он кормил телёнка, чувствуя, как его пальцы касаются мягкой, пушистой шёрстки, которая переливалась на свету тёплым, золотистым отливом, и в голове его крутились мысли об Оливере — навязчивые, липкие, они приходили снова и снова, как волны, которые накатывают на берег, оставляя после себя только мокрый след и ощущение пустоты. Деревенский думал о том, как Оливер смотрел на него на поляне, когда бабочка села ему на палец. Андреа вспоминал о том, как Оливер держал его за руку, как улыбался. Думал о том, как Оливер обнимал его, когда он боялся. Он знал, что эти чувства были настоящими. Кими знал, что Оливер тоже что-то чувствовал, но он не был готов признать это. Когда Бурмалденок насытился и отвалился от бутылочки, издав тихое, довольное мычание, Кими медленно встал, чувствуя, как его ноги слегка затекли от долгого сидения на жёсткой соломе. Он отряхнул соломинки с одежды, которые прилипли к его футболке и джинсам, и направился к выходу. Его шаги были медленными, почти неохотными, и каждый шаг отдавался тихим эхом в его груди. На пороге коровника он обернулся и посмотрел на телёнка, который уже свернулся калачиком на мягкой, душистой соломе. Бурмалденок лежал, поджав копытца, и его маленькое тельце поднималось и опускалось в ровном, спокойном ритме дыхания, а его глазки уже закрылись, уставшие от долгого дня. Он выглядел таким беззащитным и мирным, что Кими почувствовал, как его сердце наполняется тихой, тёплой нежностью. Он вышел из коровника, и его взгляд упал на небо. Оно было голубым, ясным, бесконечным, и в его глубине плыли редкие, пушистые облака, которые складывались в причудливые силуэты. Солнце уже поднялось высоко, и его лучи заливали всё вокруг тёплым, золотистым светом, который касался его лица, его рук, его души. Где-то вдалеке пели птицы, и их голоса были такими же беззаботными, как и всегда, такими же живыми. Кими улыбнулся. Это была лёгкая, почти незаметная улыбка, которая появилась на его губах сама собой, без усилий, как луч солнца, пробивающийся сквозь тучи. Он чувствовал, как его душа наполняется тихой, спокойной надеждой, как его сердце начинает биться ровнее, как его шаги становятся легче. ❀❀❀ Оливер проснулся от того, что его сердце бешено колотилось в груди, вырываясь из неё. В ушах звенел крик — тот самый, который он слышал во сне, который был таким реальным, таким пронзительным, что он до сих пор чувствовал, как он отдаётся в его висках, пульсирует в каждой клеточке его тела, хотя на самом деле вокруг была только тишина — та самая, тягучая, давящая тишина, которая бывает только ранним утром, когда мир ещё не проснулся, а ты уже погружён в пучину своих мыслей. Он резко сел на кровати, чувствуя, как его тело покрыто холодным, липким потом, который пропитал футболку насквозь, делая её тяжёлой и неприятной на ощупь. Его дыхание было прерывистым, рваным, и он чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле, мешая дышать, думать, мешая просто существовать. Сон был таким реальным, живым, что он до сих пор чувствовал на своих руках прикосновение того тумана, в котором растворялся Кими, до сих пор слышал его голос, разбитый и тихий, который эхом отдавался в его голове, не желая затихать. Ему снился Кими. Антонелли стоял на холме, под тем самым старым, раскидистым дубом, который они нашли в тот вечер, и его глаза были полны слёз — таких прозрачно чистых, что в них отражалось всё: небо, звёзды, весь мир, который рушился вокруг них. Он смотрел на Оливера, и его губы дрожали, когда он говорил: «Почему ты так со мной поступил? Я же любил тебя». И его голос был тихим, разбитым, полным той боли, которую невозможно было выдержать, что Оливер хотел закричать, хотел броситься к нему, обнять его, прижать к себе, сказать, что тоже любит, что парень просто испугался, и сейчас он готов сделать всё, чтобы не видеть слёз кудрявого. Но даже во сне он не мог. Он стоял на месте, как вкопанный, как будто его ноги приросли к земле, руки не слушались, и он просто смотрел, как Кими уходит. Уходит всё дальше, растворяется в тумане. Оливер сидел на кровати и тяжело дышал, чувствуя, как его грудь поднимается и опускается в такт прерывистому, рваному дыханию. Его руки дрожали, пальцы судорожно сжимали край простыни, и он чувствовал, как его сердце всё ещё колотится где-то в горле, как его тело покрыто холодным потом, который медленно остывал, оставляя после себя липкое, неприятное ощущение. Он провёл рукой по лицу, чувствуя, как его пальцы касаются влажной, горячей кожи, как его лоб покрыт испариной, как его веки тяжелеют от усталости и боли. Берман ненавидел этот сон — наверно, он стал его самым страшным кошмаром за всю проклятую жизнь. Он ненавидел его за то, что он был таким, что попадал в самое сердце и разъедал его. Брюнет ненавидел себя за то, что сказал Кими те бездумные слова, которые разбили его сердце. Он ненавидел себя за то, что не мог просто взять и признаться в том, что чувствует, не мог переступить через этот страх, который сидел в нём так глубоко, что, казалось, он был частью его самого. «Какого хуя я это сказал? — думал он, сжимая кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони, оставляя на коже болезненные следы. Эта боль была единственной реальной вещью в этом мире, которая помогала ему не сойти с ума. — Какого хуя я, блядь, сделал ему больно? Я ведь, сука, не хотел. Я не хотел делать ему больно... Сука, я такой трус, блядь… Почему я не могу взять себя в руки!? Мать твою, нужно сосредоточиться». Он смотрел в потолок, его глаза были широко открыты, но ничего не видели. Городской был внутри себя, в той самой пустоте, которая образовалась после того, как он сказал Кими те слова. Парень чувствовал, как его душа разрывается на части, как его сердце болит от той боли, которую он сам причинил, и он не знал, как с этим жить. Он не знал, как вернуть Кими. Берман чувствовал, как его голова раскалывается от этой внутренней бури. Он лежал в кровати, глядя в потолок, и время тянулось бесконечно. Солнце уже поднялось высоко, и его лучи проникали сквозь щели в шторах, но Оливер не хотел вставать. Блядь, он вообще даже не думал об этом дне, не хотелось видеть этот день. Тем более думать о том, что он сделал больно человеку, которого любил больше всего на свете. Его совесть, которая резко проснулась, не давала покоя, и сам Берман не мог найти себе места. Его ноги тряслись от напряжения, а сам городской просто кусал внутреннюю сторону щеки, пытаясь привести себя в чувства. Вдруг дверь приоткрылась, и в комнату тихо вошёл Лео. Пёс остановился на пороге, глядя на Оливера своими большими, тёмными глазами. Собачка наклонила голову, как будто спрашивая: «Ты в порядке?» Потом Лео медленно подошёл к кровати и, запрыгнув на неё, ткнулся мокрым носом в его руку. Оливер хотел оттолкнуть псину. Он хотел сказать: «Уйди, маленькое животное, дай мне побыть одному». Но он не мог, сука, ну вот не мог и всё. Лео смотрел на него с такой преданностью, с такой безусловной любовью, что он почувствовал, как его сердце начинает таять. Он медленно протянул руку и погладил его по голове. Лео довольно зажмурился и начал вилять хвостом, прижимаясь к его руке. Его шерсть была мягкой, тёплой, и он чувствовал, как внутри него разливается что-то тёплое, почти забытое. — Ты тоже чувствуешь, что я уёбок? — прошептал он, и Лео в ответ лизнул его руку, как будто хотел что-то сказать или поддержать. Он гладил его несколько минут, и внутри него становилось спокойнее. Но потом он вспомнил лицо Кими, его глаза, полные слёз, и боль вернулась с новой силой. Он отодвинул Лео и встал с кровати. — Не сейчас, — сказал он собаке и, выйдя из комнаты, направился на крыльцо. Берман стоял на крыльце, опираясь о шершавые, нагретые солнцем деревянные перила, и смотрел на деревню, которая простиралась перед ним, такая же тихая, такая же безмятежная, как и всегда. Солнце уже поднялось высоко, и его лучи заливали всё вокруг тёплым, золотистым светом, который касался крыш, листвы, травы, делая мир ярким и живым. Всё вокруг было таким же, как и вчера — те же поля, те же дома, те же птицы, что пели в кронах старых яблонь, — но для Оливера мир больше не был таким же. Всё изменилось. Из-за него самого. Это осознание было ужасным, оно жгло изнутри, как раскалённое железо, оставляя на душе глубокие, болезненные ожоги. Брюнет достал из кармана пачку сигарет и зажёг одну, делая глубокий, жадный вдох. Горячий, терпкий дым наполнил его лёгкие, принося мимолётное, обманчивое облегчение, которое длилось всего несколько секунд, но даже это было для него спасением. Городской смотрел на дым, который поднимался к небу, извиваясь в воздухе тонкими, причудливыми струйками, и медленно растворялся в прозрачной, летней дымке, и думал о том, как его жизнь тоже растворяется в этом бесконечном потоке дней, как он, возможно, проёбывает своё счастье, к которому так долго стремился, которого так боялся, но которое было так близко. Он не знал, что делать. Парень в душе не чаял, как быть самим собой и не прятаться за маской, которая стала его вторым лицом. Оливер сделал ещё одну затяжку, и дым обжёг его горло, оставляя после себя горький, терпкий привкус. Он чувствовал, как его грудь сжимается от боли — той самой, что сидела в нём с самого детства, той, которую он так старательно прятал, но которая всегда была с ним. Хотелось закричать, разбить что-нибудь, убежать, но он просто стоял и смотрел на дым, который медленно таял в воздухе, исчезал, как исчезают все его надежды, как исчезает его шанс на счастье. Парень докурил сигарету и затушил её о подошву кроссовка, чувствуя, как его руки всё ещё дрожат от напряжения и бессилия. Брюнет вернулся в дом, и его шаги были тяжёлыми, словно он нёс на своих плечах неподъёмный груз. Он сел за стол в своей комнате, чувствуя, как деревянная поверхность касается его ладоней, и взял в руки карандаш — старый, потёртый, с обгрызенным кончиком, который лежал здесь уже много дней. Городской не хотел рисовать. Он просто хотел отвлечься, забыться, провалиться в то состояние, когда время течёт незаметно и мысли перестают быть такими тягучими и болезненными. В городе, наверное, он бы пошёл в клуб и знатно нажрался, но здесь увлечения ограничены, поэтому от безвыходности Берман сел порисовать. Достав чистый лист бумаги, его рука сама начала выводить линии — уверенные, плавные, словно они были заучены до автоматизма, словно каждая из них уже жила в его памяти долгое время. Он смотрел, как на белом листе появляются знакомые черты, которые он знал наизусть, которые были выжжены в его памяти, как клеймо. Волосы. Брюнет рисовал их мягкими, волнистыми, такими, которые вечно падали на глаза и которые хотелось убрать рукой, коснуться их, почувствовать их шелковистую текстуру. Глаза. Большие, карие, тёплые, как осенние листья, которые всегда смотрели на него с такой надеждой и мягким, тёплым огоньком, что Оливер чувствовал себя самым важным человеком на свете. Улыбка. Та самая, которая заставляла его сердце биться быстрее и забывать обо всём на свете, та самая, которая могла растопить любые льды и разрушить любые стены. Городской не хотел рисовать Кими. Он не хотел думать о нём. Он хотел забыть его, выбросить из головы, вычеркнуть из своего сердца, но рука не слушалась. Она рисовала его снова и снова, каждый штрих был пропитан той любовью, которую брюнет так старательно прятал за маской безразличия, той любовью, которую он так боялся признать. И когда рисунок был готов, Оливер смотрел на него и чувствовал, как внутри него разливается то самое, забытое тепло, которое он так старательно подавлял. «Красивый, — подумал он, и его сердце сжалось от этой мысли. — Такой красивый, что у меня сердце разрывается. Уёбок, блядь… ну вот зачем я вообще влюбился в него? Я ж не девка». Парень почти улыбнулся, глядя на этот рисунок — его губы дрогнули, и на мгновение на его лице появилось то самое выражение нежности, которое он так редко позволял себе. Но потом он вспомнил, что это тот самый человек, которому он сделал больно, которому сказал те ужасные слова, и улыбка исчезла, как будто её и не было. Брюнет смотрел на рисунок, и внутри него всё переворачивалось от этой внутренней борьбы. Оливер хотел обнять его, сказать, что любит его, что готов на всё, чтобы вернуть его, но он не мог. Он просто не мог переступить через свой страх. Берман резко встал, и стул с грохотом отодвинулся назад. Он схватил рисунок и запихал его под кровать, в самый дальний, тёмный угол, как будто это могло избавить его от боли, как будто если он спрячет этот рисунок, сможет забыть о том, что чувствует. Но парень знал, что это не поможет. Он прекрасно осознавал, что этот рисунок будет преследовать его во сне, что он будет видеть лицо Кими каждый раз, когда закроет глаза, и что эта боль никуда не уйдёт, сколько бы он ни пытался от неё убежать. ❀❀❀ Городской вышел из дома, и его шаги были тяжёлыми, почти неохотными, словно каждое движение давалось ему с трудом, через силу. Берман не знал, куда идёт — просто шёл, чувствуя, как тёплый, летний ветер касается его лица, играет с его волосами, доносит запах нагретой земли, скошенной травы и полевых цветов, которые росли вдоль дороги. Этот запах был таким живым, таким настоящим, что на мгновение ему показалось, что он может забыться, может раствориться в этом тёплом, солнечном дне, но боль внутри была слишком сильной, чтобы позволить ему это сделать. Парень шёл по бескрайним полям, по узким, петляющим тропинкам, мимо старых, раскидистых яблонь, ветви которых клонились к земле под тяжестью зелёных плодов, и мимо густых зарослей малины, которая уже начинала краснеть на солнце. Оливер шёл, пока не дошёл до холма, с которого открывался захватывающий вид на всю деревню — на её маленькие, уютные домики, на зелёные, изумрудные поля, на тонкую, серебряную ленту реки, которая извивалась вдалеке. Небо уже начинало темнеть, и первые, робкие звёзды зажигались одна за другой, разбрасывая свои тихие, серебристые огоньки по бескрайнему, бархатному полотну ночи, которое простиралось над ним, бесконечное и равнодушное. Брюнет смотрел на эти звёзды, и внутри него что-то ломалось — та самая стена, которую он строил годами, дала глубокую трещину, и он чувствовал, как она начинает рушиться, как её осколки падают в ту самую пустоту, что образовалась в его душе. Оливер стоял на холме, глядя на ночное небо, и чувствовал, как его душа разрывается на части, как его сердце, израненное и уставшее, болит от той тоски, которая заполнила всё его существо. Он чувствовал, как его грудь сжимается от боли, как дыхание становится прерывистым, как воздух застревает в горле, не давая ему сделать полный вдох. Берман хотел закричать, хотел выплакать эту боль, хотел разбить что-нибудь, чтобы почувствовать хоть что-то, кроме этой пустоты, но он не мог. Городской просто стоял и смотрел на звёзды, которые светили так же ярко и равнодушно, как и всегда, словно ничего не случилось. «Ты не можешь без него, — прошептал внутренний голос, и Оливер не мог спорить с ним, потому что знал, что это правда. — Ты не можешь жить без него. Как ты будешь жить дальше? Как ты будешь дышать, зная, что ты сделал ему больно?» Берман смотрел на звёзды, и в его голове крутились бесконечные, навязчивые мысли — мысли о Кими. О том, как он улыбался ему на поляне, когда бабочка села ему на палец, и его лицо было таким светлым, таким беззащитным, что у Оливера перехватывало дыхание. О том, как он смотрел на него, когда они сидели на холме, и в его глазах было столько надежды, столько любви, что Берман чувствовал, как его сердце плавится. О том, как он произносил его имя, и это имя звучало как самая красивая музыка, которую он когда-либо слышал. «Я люблю тебя», — прошептал Оливер в пустоту, и эти слова растворились в тишине, унесённые тёплым ночным ветром, который мягко коснулся его лица, словно пытаясь утешить его. Парень не знал, что будет завтра. Он не знал, сможет ли он когда-нибудь сказать Кими правду, сможет ли он переступить через свой страх, через все те установки, которые вбил в него отец. Но он знал одно: он больше не может убегать.