Лето, которое изменит всё

Оливер проснулся от того, что солнечный свет падал прямо ему на лицо. Тёплый, золотистый, настойчивый — он пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, оставляя на его веках яркие, оранжевые пятна, которые медленно пульсировали в такт его пробуждающемуся сознанию. Эти пятнышки танцевали, двигались, меняли свою форму, словно живые, и Оливер чувствовал, как их тепло касается его кожи, проникает сквозь закрытые веки, заставляя его медленно возвращаться в реальность. Где-то за окном уже давно началась жизнь. Птицы перекликались между собой в густых, зелёных кронах деревьев; где-то далеко лаяла собака, а ещё дальше слышался приглушённый шум трактора, который медленно ехал по дороге. Иногда до Оливера доносился скрип старых колёс, потом звук удалялся, растворяясь среди утренней тишины. Ветер шевелил листву, и она тихо шелестела, будто кто-то проводил ладонью по огромной, зелёной ткани. Оливер зажмурился ещё сильнее, прячась от этого навязчивого света, чувствуя, как его ресницы касаются кожи, как дыхание становится глубже, ровнее, как тело начинает просыпаться, наполняясь той самой энергией, которой так не хватало последние дни. Он слышал, как где-то на кухне Шарль двигает посуду, как за стеной что-то тихо скрипнуло, как ветер ударился в окно и снова ушёл куда-то в сторону, оставив после себя едва заметное движение занавески. А потом он медленно, почти нехотя, открыл глаза. Его взгляд тут же уткнулся в потолок — тот был всё тем же, старым, немного пожелтевшим, с маленькой трещиной возле самого угла, которую Оливер видел уже столько раз, что давно перестал обращать на неё внимание. На стене лежала полоска солнечного света, а пылинки плавали в ней медленно и беспорядочно, словно даже им было лень торопиться этим утром. И первое, что почувствовал Оливер, — странную, непривычную лёгкость. Она разливалась по его телу, как тёплая волна, которая поднималась откуда-то из глубины груди и растекалась по всему телу, касаясь каждой клеточки, каждой частички его существа. Эта лёгкость была невесомой, почти призрачной, но она была и наполняла его изнутри той самой силой, которой ему так не хватало все эти дни. Не той, что бывает, когда ты просыпаешься счастливым — лёгкой и беззаботной. Не той, когда хочется улыбаться без причины и кажется, что весь мир сегодня почему-то на твоей стороне. Она была совсем иной. Та, что появляется, когда ты наконец принимаешь какое-то важное, судьбоносное решение. Когда переступаешь через собственный страх и вдруг понимаешь, что дальше отступать уже некуда. Когда ты ещё боишься, сомневаешься, прекрасно понимаешь, что можешь получить отказ и сделать себе ещё больнее, но всё равно готов действовать. Она была как свежий ветер, который врывается в душную комнату и разгоняет всю тяжесть и затхлость, принося с собой ощущение свободы и чистоты. Оливер медленно вдохнул. Он задержал дыхание на несколько секунд, а потом так же медленно выдохнул. И понял, что ему действительно спокойно. Внутри него больше не было вчерашней тягучей, вязкой боли, которая разъедала его изнутри, как кислота, прожигая дыры в душе и оставляя после себя только пепел. Не было той липкой, холодной пустоты, которая душила его, не давая нормально дышать. Не было того отчаяния, которое преследовало его по ночам, не давая уснуть, а потом возвращалось каждое утро, стоило ему только открыть глаза. Всё это бесследно растворилось, испарилось, будто туман, что уступал место солнцу и его лучам. Осталась только твёрдая, непоколебимая решимость. Она росла с каждым мгновением, с каждым биением сердца, с каждым вдохом. И была похожа на огонь, который зажгли где-то внутри него. Огонь горел ярко и ровно, освещая дорогу, которую он должен был пройти, разгоняя тени и сомнения, согревая его изнутри. Солнце уже поднялось достаточно высоко. По стеклу ползли блики, а за окном виднелись верхушки деревьев. Листья на них были густыми, зелёными, местами почти тёмными от тени. Между ветвей просачивалось небо — чистое, голубое, совершенно безоблачное. Он лежал в кровати и смотрел в потолок, и внутри него было спокойно. Не пусто, как в последние дни, а именно спокойно. Как будто что-то должно было случиться, и он чувствовал это. Он знал, что сегодня всё изменится. И эта мысль на удивление для самого брюнета не пугала его. Она наполняла его той самой силой, которая была ему нужна. Сегодня он скажет Кими правду. Оливер медленно сел на кровати. Матрас тихо скрипнул под его весом. Он некоторое время просто сидел, опустив голову, и смотрел на свои руки, чувствуя, как его ноги касаются прохладного деревянного пола, и провёл рукой по лицу, стирая остатки сна. Вчера он долго не мог уснуть — перебирал в голове слова, которые скажет, представлял, как подойдёт к дому Джорджа, как постучит в дверь, как увидит Кими. Страх всё ещё был там, где-то глубоко внутри, но он больше не был главным. Теперь главной была любовь. Та самая, которую он так долго прятал, отрицал, боялся. Он сжал пальцы, но не сильно, просто возвращая ощущение жизни. И медленно разжал. — Блядь, — тихо пробормотал он. От этого он сам усмехнулся: пока он сидит в комнате, всё так спокойно и легко, думаешь, что осмелишься, а вот когда увидишь и встретишься лицом к лицу… Оливер провёл ладонями по лицу. Городской не хотел прокручивать всё это по кругу, ведь если сейчас начнёт разгонять это, то вся его уверенность, которая пришла, может рассыпаться. И шанса больше не будет. Он опустил ноги на прохладный деревянный пол и замер, почувствовав, как холод приятно касается ступней. Пол был старым, местами дерево уже потемнело от времени, где-то появились небольшие царапины, а возле кровати одна доска всегда неприятно поскрипывала. Оливер знал каждый этот звук. Знал, где можно наступить совершенно бесшумно, а где дом обязательно выдаст тебя громким, протяжным скрипом. Он нехотя поднялся. Ноги ещё немного затекли после сна, но тут же пришли в норму, и Берман сладко потянулся. Оливер подошёл к маленькому, потёртому зеркалу, которое висело на стене. Из отражения на него смотрел парень с растрёпанными тёмными волосами, с тёмными кругами под глазами и слегка помятым лицом. Выглядел он не как человек, который сегодня собирался признаться в любви, а как человек, который вчера слишком долго сидел в телефоне и теперь пожалел об этом. Но глаза… глаза были другими, в них и правда что-то было. Тот самый огонёк. Брюнет долго разглядывал себя, но после наклонил голову и пробормотал: — Ты не можешь больше пиздеть себе и ему, — прошептал он. Сказав это вслух, он почувствовал себя идиотом. Но зато это правда. Он отвернулся от зеркала и пошёл умываться. Прохладная вода коснулась лица и мгновенно заставила его окончательно проснуться. Оливер несколько раз провёл мокрыми ладонями по щекам, лбу, волосам, а потом поднял голову и посмотрел на себя в зеркало над раковиной. Вода стекала по подбородку и оставляла маленькие следы. Он тут же вытер лицо маленьким полотенцем и улыбнулся, тяжело вздыхая. Берман надел свою любимую тёмную футболку и лёгкие джинсовые шорты — не специально, просто так вышло. Ему хотелось чувствовать себя уверенным, и эта одежда почему-то давала ему это ощущение. Он поправил волосы, которые вечно падали на глаза, несколько раз безуспешно пытаясь уложить их так, чтобы они не лезли в лицо. Но оставил эту затею — плевать, волосы не главное. Он вышел из комнаты. В доме было прохладнее, чем снаружи. Утренний воздух внутри сохранял ночную свежесть, а деревянные стены пахли чем-то сухим, старым и родным. Дом вообще имел свой запах — немного дерева, пыли, мыла, еды, ткани и ещё чего-то, что Оливер никогда не мог нормально описать. На кухне уже слышались звуки. Шарль явно что-то готовил. Оттуда доносился аппетитный, тёплый, домашний запах свежего хлеба, который только что достали из печи, и травяного чая, в котором чувствовались нотки мяты, ромашки и чего-то сладкого. Этот запах был настолько уютным и привычным, что на мгновение Оливеру показалось, что он вернулся в детство. Когда всё было проще. Когда его главной проблемой было не разбить чашку или не получить пиздюлей за испачканную одежду. Когда любовь не казалась чем-то опасным. Когда слова «я люблю тебя» не звучали в голове как признание в преступлении. Он медленно вошёл на кухню. Шаги были тихими, почти неслышными, но Шарль, словно чувствуя его присутствие, обернулся. На мужчине была простая домашняя одежда, рукава закатаны до локтей, а на руках остались следы муки. На столе стояла большая кастрюля, рядом лежали кусочки хлеба, масло и какая-то зелень, которую Шарль, судя по всему, только что нарезал. Он посмотрел на племянника и сразу всё заметил. — Доброе утро, — сказал Шарль. Его голос, как всегда, был мягким, таким же тёплым, как утренний свет, который проникал в комнату через окно. — Ты сегодня рано. Оливер лишь пожал плечами. — Ага. Шарль прищурился. — И выглядишь… иначе. — Иначе? — Оливер сел за стол и почувствовал, как ладони касаются прохладной, гладкой деревянной поверхности. — Ну, не хмурый, — усмехнулся Шарль. Оливер посмотрел на него. — Я что, всегда хмурый? — Да. — Пиздец, — тихо буркнул себе под нос парень, чтобы дядя не услышал. — И злой. — Я не злой. Шарль молча посмотрел на него. Оливер выдержал его взгляд секунды три и сдался, закатывая глаза. — Ладно. Иногда. — Постоянно. — Отстань. Шарль тихо рассмеялся. И именно этот смех почему-то окончательно расслабил Оливера. Он опустил взгляд. Пальцы начали бессознательно постукивать по столу. Шарль ничего не спрашивал, не торопил. Просто продолжил заниматься своими делами, словно прекрасно понимал, что Оливер сам скажет, когда будет готов. И именно поэтому Берман наконец заговорил. — Я решил. Шарль остановился. Оливер сглотнул, и в тишине звук был слишком громким и отчётливым. — Я иду к Кими. На улице всё ещё пели птицы. Где-то за стеной что-то капало. Часы на стене продолжали отмерять секунды. Но Оливер слышал только собственное сердце. — Я скажу ему кое-что… важное. Шарль смотрел на него долго. А потом его лицо изменилось. На нём проступила улыбка. Та самая тёплая, одобрительная улыбка, которую Оливер видел не так часто, но всегда запоминал. — Наконец-то, — в голосе Шарля было такое облегчение, будто он сам ждал этого дня не меньше Оливера. — Я ждал этого дня. Ты не представляешь, как долго я ждал. Оливер опустил голову. — Дядь… — Я горжусь тобой. И вот тут что-то внутри Оливера дрогнуло. — Ты молодец, Оливер. Берман отвёл взгляд. Он не хотел, чтобы дядя видел, как сильно его задели эти слова. Потому что он не привык. Не привык, чтобы им гордились, а не попрекали; не привык, что не оценивают за результат, а просто без условий говорят такие слова. — Спасибо, дядя, — тихо сказал он, голос еле заметно дрогнул. Оливер кашлянул, делая вид, что просто прочищает горло. — За то, что ты всегда был рядом. За то, что ты верил в меня. Даже когда я сам в себя не верил. Даже когда я был готов опустить руки и сдаться. Шарль ничего не сказал. — Прости, что я был таким уебком. Что не слушал тебя. Просто я думал, что я… не достоин любви. Несколько секунд Шарль молчал. Потом просто подошёл к нему. Мужчина не стал обнимать. Он просто положил руку ему на плечо. И его рука была тяжёлой, тёплой и до ужаса спокойной. — Ты не должен извиняться за то, чему тебя научили, — сказал он. Оливер поднял глаза. — Но я делал больно людям. — Да. Ответ был прямым, и Оливер поморщился — он, конечно, понимал, что дядя не будет его восхвалять, но не так же. — Спасибо, блядь, — городской недовольно цыкнул. Шарль усмехнулся. — Я не собираюсь тебе врать. Ты делал больно. Кими ты сделал особенно больно. Но ты это понимаешь. И главное — ты хочешь что-то изменить. Оливер молчал. — Это уже больше, чем многие способны сделать за всю жизнь. Шарль убрал руку и поставил перед ним тарелку. — Ешь. Оливер посмотрел вниз. — Это что? — Борщ. — Утром? — А что тебя смущает? — Ничего. Брюнет перевёл взгляд на тарелку с борщом, от которого поднимался лёгкий, едва заметный пар, и в его груди разлилось то самое, тёплое, почти забытое чувство уюта и покоя. Он взял ложку — старую, потёртую, с выцветшим рисунком на ручке — и начал есть, чувствуя, как горячий, насыщенный суп согревает его изнутри, наполняя его тело той самой энергией, которая была ему нужна, чтобы сделать этот шаг. Он ел не спеша, наслаждаясь каждым глотком, чувствуя, как вкус борща — с нотками свеклы, капусты и чего-то пряного — тает на его языке, оставляя после себя приятное, тёплое послевкусие. И внутри него было спокойно. Это чувство было далёким, почти забытым, ведь спокойствие редко жило у него в груди — оно всегда было где-то на периферии, недосягаемое и призрачное, — но сейчас оно было таким правильным, что лёгкая, едва заметная улыбка коснулась глаз Бермана. — Вот, — сказал мужчина. — Что? — Нормальный человек. — Иди ты. — А вот теперь узнаю. Оливер фыркнул и снова уткнулся в тарелку. Он ел не спеша, наслаждаясь каждым глотком, чувствуя, как горячий суп согревает его изнутри. Оливер вдруг понял, насколько сильно ему не хватало обычных вещей. Тех, которые он раньше вообще не замечал. Он медленно, почти лениво перевёл взгляд к окну. За стеклом ветер гнал по двору сухие травинки, за которым бегал Лео. Пёсик гонялся и за бабочками, что летали и шугались тявканья собачки. На ветке сидела маленькая птица и дёргала головой, будто внимательно следила за происходящим внутри дома. Потом снова перевёл взгляд на Шарля. — Дядь. — М? — А если он меня пошлёт? Шарль не ответил сразу. — Тогда ты это переживёшь. Оливер поморщился. — Очень обнадёживающе. — Ты хочешь, чтобы я соврал? — Нет. — Тогда слушай. Ты не можешь прийти к человеку, которого сам ранил, и требовать от него определённой реакции. Оливер кивнул. — Но ты можешь сказать правду. И дать ему возможность решить, что делать дальше. Оливер опустил глаза. — Я боюсь. — Знаю. — А если я всё испорчу? Шарль посмотрел на него. — Оливер, ты уже всё испортил. Тот замер. — Спасибо ещё раз. — Дай договорить. Шарль вздохнул. — Ты уже сделал то, чего боялся. Сказал ему ужасные вещи. Оттолкнул. Сделал вид, что он тебе противен. Что ты его не любишь. Ты уже сделал больно. Сейчас у тебя осталась одна вещь, которую ты ещё можешь сделать — перестать врать. Оливер смотрел на него. И вдруг понял. Наверное, именно этого ему всё это время и не хватало. Ему нужно было просто разрешить себе сказать правду. — Для любви не должно быть причин, — продолжил Шарль. — Она просто есть. Причины нужны только для того, чтобы ненавидеть. Оливер замолчал. — А ты умеешь ненавидеть себя, — тихо сказал Леклер. — Но не умеешь любить. Пришло время научиться. Оливер перевёл взгляд на тарелку. Ему, как обычно, хотелось что-нибудь съязвить. Сказать, что дядя опять включил психолога или психотерапевта — он не разбирался в этих врачах. Но не смог. Доел борщ и положил ложку. — Я пойду. — Иди. — Ты даже не спросишь, когда? — Нет. — Почему? — Потому что ты всё равно пойдёшь, когда решишь. Оливер задумался. — Ты меня слишком хорошо знаешь. — К сожалению. — Иди уже. — Удачи. Оливер поднялся. И прежде чем выйти, задержался. — Дядь. Шарль посмотрел на него. — Спасибо. На этот раз Оливер не стал ничего объяснять. Просто ушёл. ❀❀❀ Городской зашёл в комнату — его всё также встречала скрипучая кровать, помятое одеяло, деревянный стол, на котором лежал открытый скетчбук. Он прошёл к нему и увидел на странице Кими — тот рисунок, который он нарисовал ещё давно. Оливер провёл пальцем по краю листа. И тихо выдохнул. — Ну и долбоёб же я. Сел на край кровати, которая прогнулась под его весом, и взял телефон. Открывая чат с другом, пальцы почему-то сразу начали дрожать. Брюнет несколько раз промахивался, нажимая не на те буквы. Он написал одно сообщение, потом стёр его, чувствуя, как каждое слово кажется ему неправильным, слишком пафосным или слишком глупым. Написал другое, снова стёр, потому что оно звучало слишком отчаянно. В итоге психанул и просто написал: Оливер: короче мудло, я хочу признаться, че сказать? Ответ пришёл почти сразу. Арвид: СУКА НЕУЖЕЛИ Я ДОЖИЛ. БОЖЕЕЕ. Как детей назовете? Оливер: не смешно. Арвид: Берман, ты серьёзно? Ты думаешь, ему нужны какие-то идеальные слова? Ему нужен ты. Или ты? Бля, ну ты понял. Ему нужен ты настоящий. You know? Оливер: Ты англичан хуев. Арвид, я всю жизнь притворялся, а ты мне так говоришь, будто я о чае в обед спрашиваю. Арвид: Значит, перестань. Всё просто. Иди, посмотри ему в глаза и скажи, что любишь. Что ты любишь его, блядь, и что ты хочешь быть с ним, если он ещё не передумал тебя любить. Оливер: а если он передумал? Арвид: Ты видел, как он на тебя смотрит, Берман? Я видел это за пять минут общения. А ты просто слепошарая курица. Короче, пиздуй, я буду крестным. Понятно? Оливер: Понял. Арвид: Ни пуха ни пера. Оливер: к черту. Оливер несколько секунд просто смотрел в телефон, переваривая переписку с Линбладом. Потом убрал телефон в карман. Арвид был прав. И это раздражало больше всего. Кими и правда любит его. Берман видел это в его карих глазах, в каждом взгляде, в том, как Кими всегда немного менялся, когда Оливер заходил в комнату. Просто Берман был слишком напуган. Слишком зажат в тисках страхов. Слишком долго жил с мыслями, которые когда-то вложили ему в голову. Он знал, что чувствует, но сам себе не разрешал называть это чувство любовью. Оливер чувствовал, что сегодня этот дом станет чужим для него. Что-то менялось, что-то важное переворачивалось в его жизни. Он уходит отсюда другим человеком — не тем, кто боится, не тем, кто убегает, а тем, кто готов любить. И возвращаться он будет тоже другим. Парень прошёл в прихожую — в ней было солнечно и тепло. Оливер натянул обувь, взялся за ручку двери и замер. На секунду ему захотелось вернуться. Сделать вид, что ничего не происходит. Что во всём этом нет смысла. Но он открыл дверь. Солнечный свет тут же ударил ему в глаза. Оливер зажмурился и недовольно цокнул. Воздух снаружи оказался совсем другим — каким-то тёплым, сухим и… живым? Пахло нагретой землёй, травой, цветами и пылью. Где-то рядом росли полевые цветы — мелкие, разноцветные, почти незаметные среди высокой травы. На их листьях ещё оставались капли утренней росы, которые уже начинали исчезать под солнцем. Оливер сделал шаг. Под подошвой хрустнула сухая травинка. Ветер охладил его и прошёлся то по волосам, а после легко потянул футболку. От этого мимолётного ощущения Берман вздохнул полной грудью и расслабился. И почувствовал, что ему действительно хорошо. Да не на все сто, не так идеально. Страх всё ещё был и сидел где-то под рёбрами и время от времени неприятно напоминал о себе. Но теперь он не был главным. Дорога была пыльной, неровной, с небольшими камнями, которые иногда попадались под ноги. По краям росла высокая трава, местами почти по колено. Она колыхалась от ветра, создавая длинные, зелёные волны. Вдалеке виднелись деревья. Некоторые стояли совсем близко к дороге, другие уходили куда-то дальше, за дома, за поля. Рядом у цветов жужжали осы и шмели. Но их жужжание было расслабленным и привычным. Лето здесь было совершенно другим. ❀❀❀ Кими проснулся рано. Солнце только начинало подниматься из-за горизонта, и его первые, робкие лучи проникали сквозь щели в шторах, создавая на стенах мягкие, золотистые полосы. Комната была тихой. Настолько тихой, что Кими слышал собственное дыхание. Он лежал на кровати, укрытый лёгким одеялом, и смотрел на потолок. На привычные трещины, на паутину, что, кажется, появилась там ещё неделю назад. И внутри него было спокойно. Не пусто. Последние дни в принципе были странные и насыщенные. После всего, что произошло, Кими ожидал, что боль будет постоянно. Что он будет просыпаться и сразу вспоминать слова Оливера. Что каждое утро будет начинаться одинаково тяжело. Но оказалось, что сердце умеет уставать даже от боли. Оно просто не может бесконечно находиться в одном и том же состоянии. Кими не перестал любить. Он просто научился жить рядом с этим чувством. И это было чертовски странно. Но Андреа просто улыбнулся и поднялся. Деревянный пол встретил его прохладой. Кими потёр глаза, взъерошил кудри и пошёл умываться. Прохладная вода моментально освежила кожу. Он несколько секунд просто стоял, опершись руками о край раковины. Потом посмотрел на себя в зеркало. — Ну привет, — пробормотал он. Кудри выглядели ужасно. Кими провёл по ним рукой, пытаясь успокоить их, но стало ещё хуже: одна кудряшка смотрела на нас, другая на Кавказ. — Отлично. Он надел любимую футболку — мягкую, выцветшую от времени, пахнущую сиренью и солнцем. Этот запах сохранился на ней после того, как её сушили во дворе. Ему нравилось, когда ткань потом пахла настоящим летом. Не этим покупным порошком или кондиционером, а именно природой. Он вышел из дома. Утро было свежим, вернее самым свежайшим, что Антонелли наблюдал за все прошедшие дни. На траве ещё лежала роса, и трава блестела на солнце мелкими, серебристыми точками. Кими пошёл по двору. Где-то вдалеке мычала корова — её протяжный, низкий голос разносился по деревне и смешивался с пением птиц, стрекотом кузнечиков и редким лаем собак. У соседнего дома что-то громко упало. Кими вздрогнул и подпрыгнул на месте. Потом услышал женский, недовольный голос: — Да чтоб тебя! — это была Кармен, их соседка. Наверно, её собака что-то натворила, и от этого обычного утра Кими невольно рассмеялся. Кими направился к конюшне. Ему нужно было навестить Киви. Конюшня встретила его привычным запахом сена, кожи и лошадей. Этот запах был настолько родным, что Кими сразу расслабился. Солома мягко хрустела под ногами. Из стойла донёсся тихий звук. — Я пришёл. Киви подняла голову, и уши тут же повернулись в его сторону. — Привет, сладость. Киви ткнулась мягким, влажным носом в его ладонь. Тёплое дыхание коснулось кожи, и мокрый нос оставил след. Кими успокаивающе провёл рукой по её морде. — Как ты сегодня? Киви фыркнула. — Ясно. У тебя всё прекрасно. Он тихо рассмеялся. В такие моменты всё становилось проще. Кими взял старую щётку — та была потёртой, и некоторая щетина уже выпала. Андреа мягко и автоматически начал чистить лошадку. Поглаживающими движениями он быстро счищал грязь с шоколадной шерсти кобылы. — Знаешь, — сказал он спустя некоторое время, — я думал, что после того, что он сказал, я буду разбит. Киви повернула голову. — Не смотри на меня так. Лошадь моргнула. — Я серьёзно. Кими провёл рукой по её шее. — Но я не перестал его любить. Я не могу перестать любить его. Киви тихо фыркнула. — Да. Я знаю. Я тоже думаю, что это тупо. Он усмехнулся. — Может быть, я должен был забыть его. Может быть, должен был злиться. Было бы проще. Кими на секунду замолчал. Снаружи громко закукарекал Ландо. Кими закатил глаза и усмехнулся. — Вот и у кого-то жизнь проще. Киви снова фыркнула. — Не начинай. Он продолжил чистить её. — Он просто боится. Я понимаю. Я тоже боюсь. Кими замер. — Только я боюсь другого. Он посмотрел на Киви. — Я боюсь, что однажды он всё-таки перестанет меня любить. Эта мысль была единственной, которую Кими действительно не мог вытолкнуть из головы. Он мог пережить отказ. Мог пережить боль. Мог даже научиться жить без Оливера. Но мысль о том, что однажды Оливер посмотрит на него и ничего не почувствует, была почему-то страшнее всего. — Я хочу верить, что всё будет хорошо, — с улыбкой произнёс кудрявый. — Что однажды он сможет принять себя таким, какой он есть. И полюбить меня так же сильно, как я люблю его. Кими посмотрел на дверь конюшни, через неё уже пробивалось яркое солнышко. — Может… когда-нибудь. Он закончил чистить Киви, погладил кобылу по голове и чмокнул в лоб. — Спасибо, что слушаешь меня. Киви ткнулась носом в его плечо. Он вышел из конюшни, и солнце снова коснулось лица. Антонелли прищурился, но улыбался во все зубы, той же беззаботной и милой улыбкой. Двор уже жил своей жизнью. Куры носились по территории так, будто у них было какое-то срочное собрание. Годзилла важно вышагивала возле забора — рыжая, огненная шерсть переливалась на солнце. Она выглядела так, словно лично контролировала всё происходящее. Динозавр стояла неподалёку и сверлила Кими подозрительным взглядом — чёрные перья с зелёным отливом блестели на свету, а поза была настолько гордой, что Кими не удивился бы, если бы она действительно начала разговаривать. Болид носилась по кругу — её белые перья развевались на ветру, и она была похожа на маленький, сумасшедший ураган. А Меллстрой сидела на кормушке и смотрела на происходящее с философским спокойствием, будто придумывала новые мемы про друнность. Кими остановился и тут же увидел Ландо — тот сидел на пне и кукарекал. Несколько секунд они просто сверлили друг друга взглядами. — Ты серьёзно? — с усмешкой спросил кудряш. Кукареку. — Сейчас восемь утра, — он улыбнулся, но увидел прищуренный взгляд петуха. Кукареку. Кими закрыл глаза и взял ведро с зерном, что подготовил отчим на утро. Взял горсть в руки и начал раскидывать в пределах курятника. Куры моментально набросились на него. Кудахтанье поднялось такое, будто он только что устроил им шведский стол. — Вы такие смешные, — засмеялся Кими. — Но я вас люблю. Каждую из вас. Кудрявый парнишка оглядывал всех кур и как они с важными мордашками клюют зёрнышки. Ветер трепал кудри, а солнце грело кожу. И внутри него было так спокойно, что он на несколько секунд забыл обо всём. Спустя не продолжительное время просмотра этого спектакля под названием «поедание зерна» Кими вернулся в дом. И почти сразу почувствовал запах свежего теста. — О, — сказал он. Желудок тут же предательски заурчал. На кухне стоял Джордж — его натруженные руки легко мешали тесто в потрепанной тарелке, почти вся кухня была в муке. А на столе лежала миска с фаршем, рядом — яйца, вода и деревянная доска. — Пельмени? — Да, ты же их любишь, — с отцовской теплотой произнёс Рассел. — Я помогу, — мило и улыбчиво произнёс Андреа. — Только руки помой. — Пап, я знаю. Он пошёл к раковине. Холодная вода смыла с рук остатки сена и земли. Кими вытер их льняным полотенцем и сел рядом с Джорджем. Работа была простой. И именно поэтому приятной. Сейчас будет гайд, как слепить пельмени: раскатать тесто, вырезать кружочки, положить фарш, сложить, защипнуть края, положить на доску. Антонелли сел за стол, чувствуя, как его локти касаются дерева, и начал лепить пельмешки. Кими делал это почти автоматически, а Джордж работал рядом. Иногда кто-то из них забирал муку из рук другого, иногда руки сталкивались, и они смеялись, говоря обо всём на свете — о погоде, о курах, о том, как Шин и Годзилла снова бегали по грядкам. Джордж рассказывал, как утром ловил их по всему участку, размахивая ведром. Кими смеялся. Иногда он забывался настолько, что переставал контролировать выражение лица. И по-детски улыбался, вызывая ухмылку и на лице отчима. Кудрявый ради эксперимента решил слепить маленький пельмешек и показать его Расселу, на что тут же получил серьёзный взгляд. — Это что? — слегка недовольно спросил отчим, не отрывая глаз от лепки. — Пельмешка. Джордж лишь покачал головой и усмехнулся. — Сынок, — легко произнёс отчим, защипывая края пельменя. — М? — Я вижу, что тебе легче. Кими перестал лепить. — Правда? — Ты улыбаешься, — отчим слегка помедлил, но продолжил. — Это значит, что ты всё ещё умеешь чувствовать радость, несмотря на всё. — Наверное, — неуверенно произнёс кудрявый и тяжело вздохнул. Джордж посмотрел на него, и в его глазах мелькнула та самая отцовская чуткость, которая позволяла ему замечать даже самые мелкие изменения в настроении сына. Он улыбнулся — той самой, тёплой улыбкой, которая всегда давала Кими силы идти вперёд. — Ты заслуживаешь счастья, Кими, — сказал он, и его голос был тихим, но твёрдым, как клятва. — Просто помни об этом. Что бы ни случилось, ты заслуживаешь быть счастливым. Кими кивнул и продолжил лепить пельмени, чувствуя, как его сердце наполняется теплом, как его душа наполняется той самой тихой, спокойной уверенностью, которая приходит только тогда, когда ты знаешь, что кто-то верит в тебя. Вдруг раздался стук в дверь — резкий, настойчивый, но не злой. Кими поднял голову и посмотрел на Джорджа. Тот тоже нахмурился, но потом встал, вытирая руки о передник. — Я открою, — сказал он и направился к двери; его шаги были тяжёлыми, уверенными. Кими остался сидеть за столом, и его сердце вдруг забилось быстрее, вырываясь из груди, как пойманная птица. Он не знал почему, но он чувствовал, что что-то должно произойти. Он услышал, как Джордж открыл дверь, как он сказал что-то — его голос был удивлённым, но не злым, а скорее настороженным, как будто он ожидал этого визита. А потом он услышал голос, который заставил его сердце забиться быстрее. Голос, который он знал так хорошо, который звучал в его голове каждую ночь, который он так долго ждал. — Я пришёл к Кими. Я должен ему кое-что сказать. Оливер. Кими встал из-за стола, чувствуя, как его руки начинают дрожать, как ноги становятся ватными, как сердце колотится где-то в горле. Он пошёл к двери, и каждое его движение было медленным, почти невесомым, словно он шёл по тонкому льду, боясь, что он может треснуть в любой момент. Он подошёл и увидел его. ❀❀❀ Оливер стоял на пороге. И всё его внутреннее мужество, вся та собранная по крупицам уверенность, которую он лелеял и выстраивал все эти дни, — просто исчезло. Оставляя после себя только пустоту, дрожь в коленях и бешено колотящееся сердце. Он смотрел на Кими. На его лицо — такое родное, знакомое, желанное, что у Оливера перехватывало дыхание. На знакомые, мягкие, непослушные кудри, которые всегда падали на глаза и которые он так часто хотел убрать рукой. На карие глаза — тёплые, глубокие, в которых отражался весь мир, и в которых сейчас не было ни капли злости. Только удивление, надежда. Та самая осторожная, почти незаметная радость, которая почему-то пугала Оливера больше, чем если бы Кими кричал на него. Джордж к этому времени тактично скрылся на кухне, чтобы не мешать молодым разбираться с их чувствами. И вдруг Берман понял, что все слова, которые он готовил вчера ночью, перебирал сегодня утром, повторял по дороге сюда, — просто исчезли. Растворились в воздухе, как и его уверенность. Испарились без следа. Каждое — до единого. Они стояли и просто несколько секунд смотрели друг на друга. Прошли минуты, а может, и вся вечность, но никто не решался начать. Солнце падало им на лица, заставляя щуриться, и в этом свете Кими казался почти нереальным — таким же тёплым, таким же живым, как этот летний день. Из дома доносился запах теста и мяса — тот самый, домашний, уютный аромат, который всегда ассоциировался у Оливера с чем-то тёплым и настоящим. Где-то во дворе снова закукарекал Ландо — громко, настойчиво, как будто он тоже хотел что-то сказать. И это было настолько нелепо, так по-деревенски просто, что Оливер почти рассмеялся. Но не смог — смех застрял где-то в горле, перекрытый волнением и тем самым комом, который мешал дышать. — Кими, — голос городского дрогнул. Сорвался на хрип. Прозвучал так тихо, что Оливер сам не узнал его. — Заходи, — Кими едва заметно вздохнул — тихо, почти беззвучно, и в этом вздохе было столько же напряжения, сколько и в груди самого Оливера. Оливер сделал шаг. Потом остановился. Что-то внутри него кричало, что нужно сказать всё прямо сейчас, что нельзя упускать этот момент, что если он зайдёт, то может снова сломаться. — Я… — начал брюнет. — Олли, — это короткое слово, произнесённое таким родным, таким знакомым голосом, ударило сильнее всего. Оно прозвучало как обещание. Как надежда. Как тот самый свет в конце туннеля, к которому он так долго шёл. Оливер поднял взгляд. Кими всё ещё смотрел на него. И в его глазах не было злости. Вообще. Ни капли. Ни тени той боли, которую Оливер так боялся увидеть. Только усталость и тихое ожидание. Это почему-то было страшнее любого крика. Оливер предпочёл бы злость, ненависть, даже презрение — с ними он хотя бы знал бы, что делать. Он знал бы, как защищаться. Но здесь была надежда. Осторожная. Почти незаметная. Такая хрупкая, что Оливер боялся даже дышать в её сторону. И он понял, что не имеет права её разрушить. Они вышли на крыльцо. Дверь за ними закрылась с тихим, почти беззвучным щелчком, оставляя их наедине с этим тёплым, золотистым днём и друг с другом. Снаружи было жарче. Солнце уже поднялось высоко, и его лучи заливали всё вокруг, пробиваясь сквозь листву старых яблонь и рисуя на земле причудливые, золотистые узоры. Лето начинало разогревать землю, и от деревянных досок крыльца шло приятное, сухое тепло, которое касалось их ног, напоминая о том, что мир продолжает жить своей жизнью, несмотря на то, что происходит сейчас между ними. Кими стоял напротив. Его плечи были расслаблены, но в глазах всё ещё теплилась та самая осторожная надежда, от которой у Оливера сжималось сердце. Он смотрел на него, и слова не шли. Горло сжалось, и он чувствовал, как его руки начинают дрожать. Кими заметил. Конечно, он заметил — он всегда замечал такие вещи, всегда чувствовал, когда Оливер был на грани. Его взгляд скользнул по дрожащим пальцам, и в глазах мелькнула та самая мягкость, которая всегда была у него — та, которую Оливер так боялся и так любил. — Ты дрожишь, — уверенно сказал Антонелли. — Не дрожу. — Олли, — с нажимом сказал кудрявый. — Блядь, ладно, — Берман закатил глаза, но усмехнулся. Кими почти улыбнулся. Краешком губ, той самой лёгкой, едва заметной улыбкой, которая появлялась у него в самые искренние моменты. И это почему-то дало Оливеру сил. Он вдохнул — глубоко, медленно, чувствуя, как воздух наполняет его лёгкие, как его сердце начинает биться ровнее. — Я пришёл не просить прощения. Кими замер. Его глаза расширились, и в них мелькнуло что-то новое — любопытство, смешанное с надеждой. — Ну… не только, — продолжил Оливер. Он провёл ладонью по волосам, чувствуя, как его пальцы касаются влажной кожи. — Я пришёл сказать тебе правду. Всю правду. Ту, которую я так долго прятал. Кими смотрел на него, не отрываясь, и в его взгляде было столько терпения, столько любви, что Оливер чувствовал, как он начинает таять. Оливер сглотнул. Ком в горле стал меньше, и слова начали выходить медленно, но зато настоящие. — Я боялся всю свою жизнь. Буквально с самого детства. С того дня, когда отец впервые поднял на меня руку. С того дня, когда он сказал мне, что я никто. Что я не имею права быть собой. Он вбил мне в голову, что чувства — это слабость. Что любовь — это позор. И я верил ему. Я верил в это так долго, что забыл, как это — просто жить. Оливер посмотрел в глаза Кими. В эти тёплые, карие глаза, которые всегда смотрели на него с такой надеждой, с такой любовью, что у него перехватывало дыхание. — Я боялся быть собой. Я боялся, что если признаюсь, что люблю тебя, я стану тем, кого ненавидит мой отец. Тем, кого он называл слабым. Тем, кого он вышвырнул бы из дома. Я боялся, что если откроюсь, мне снова сделают больно. Как он делал. Как делали другие. Я боялся, что ты тоже уйдёшь. Что ты тоже скажешь, что я неправильный, — Оливер сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели. — И я был долбоёбом. — Олли… — Кими моргнул. Его губы дрогнули, и на лице появилось то самое выражение, которое Оливер так любил — смесь удивления и тепла. — Нет. Дай сказать. Кими замолчал. — Я знаю, что я сделал тебе больно. Знаю, что сказал тебе те слова. Те, которые разбили твоё сердце. И я не могу их вернуть. Не могу сделать вид, что этого не было. Не могу сказать, что у меня была какая-то нормальная причина. У меня не было причины. Я просто испугался. Я испугался того, что чувствую. Испугался того, что ты можешь значить для меня. Испугался, что если я позволю себе любить тебя, я потеряю себя. Но я уже потерял себя. Я потерял себя, когда ты перестал смотреть на меня. — Голос начал дрожать. Оливер сжал челюсть, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Но я понял одну вещь. Если я не скажу тебе правду сейчас, я потеряю тебя навсегда. Кими смотрел на него. В глазах уже собирались слёзы — большие, прозрачные, они дрожали на ресницах, готовые сорваться вниз по щекам. Оливер увидел их. И его сердце сжалось. — А я этого не хочу. Я не хочу тебя терять. Я не хочу жить без тебя. Я не хочу просыпаться и думать о том, что я сказал тебе те слова. Я хочу просыпаться и думать о том, что ты рядом. Кими отвернулся. Провёл ладонью по лицу, вытирая ту самую слезу, которая всё-таки сорвалась. Оливер сделал шаг. Но остановился. Не стал трогать. — Я люблю тебя, Кими. Оливер почувствовал, как сердце ударило куда-то в горло, мешая дышать. — Я люблю тебя, — повторил он ещё раз. Теперь увереннее. Громче. — И я никогда не переставал. Кими закрыл глаза. Слёзы всё-таки сорвались, оставляя на его щеках мокрые, солёные дорожки. — Я просто был слишком напуган, чтобы признаться в этом. Но теперь я хочу быть с тобой. — Оливер выдохнул — шумно, прерывисто, чувствуя, как напряжение начинает отпускать его плечи. — Если ты дашь мне шанс. Кими посмотрел на него. Несколько секунд просто смотрел — в его глазах были и слёзы, и улыбка, и та самая любовь, которую он так долго ждал. А потом он сделал шаг вперёд. И обнял. Оливер застыл. Тело среагировало раньше головы — руки сами обхватили Кими, прижимая его к себе так крепко, как будто он боялся, что тот исчезнет. Он прижал его к себе и почувствовал, как тот дрожит — мелко, нервно, как лист на ветру. И внутри Оливера что-то разжалось. Как будто он всё это время держал мышцы напряжёнными, готовый к удару, и только сейчас наконец позволил себе расслабиться. Он чувствовал, как сердце Кими бьётся где-то рядом, как его дыхание касается его груди, и это было самое правильное чувство в мире. — Я всегда знал, что ты боишься, — Кими уткнулся лицом ему в грудь, и его голос был тихим, почти беззвучным, но таким родным. Оливер закрыл глаза. — Я не злюсь на тебя, Олли. Берман крепче обнял его, чувствуя, как его глаза начинают защипывать. — Я ждал, когда ты будешь готов. И вот тогда Оливер действительно сломался. Не громко. Просто закрыл глаза и уткнулся лицом в кудри Кими. Пахло солнцем. Шампунем. И ещё чем-то родным, тёплым, что Оливер помнил даже после долгих дней без него. Он не хотел отпускать. Вообще. Пусть весь мир идёт нахуй. Пусть потом будут разговоры. Пусть будут проблемы. Пусть придётся объяснять. Сейчас ему было всё равно. Сейчас он просто держал человека, которого любил. — Я тоже тебя люблю, Олли, — глухо произнес кудрявый. Где-то рядом пели птицы — их голоса были чистыми, звонкими, они перекликались друг с другом, создавая ту самую летнюю мелодию, которую Оливер слышал каждое утро, но которую никогда не замечал по-настоящему до этого момента. Ветер шевелил листья, создавая мягкий, успокаивающий шум, словно кто-то тихо гладил огромную зелёную ткань, растянутую над всем миром. На земле лежали солнечные пятна, которые медленно двигались, меняя свою форму, перетекая с травы на деревянные доски крыльца, с досок на руки, с рук на лица. И мир продолжал жить своей жизнью — привычной, обычной, ничего не подозревающей о том, что только что произошло между этими двумя людьми. Только для Оливера всё впервые за долгое время остановилось. Остановилось на этом моменте, на этом человеке, на этих руках, которые он держал в своих. Кими. Только Кими. Всё остальное стало неважным. Джордж выглянул из дома. Увидел их — стоящих на крыльце, прижатых друг к другу, таких уязвимых и таких настоящих. И улыбнулся. Ничего не сказал. Просто тихо закрыл дверь, оставляя их наедине с этим моментом, который они так долго ждали, к которому так долго шли, через боль, через страх, через отчаяние. ❀❀❀ Через несколько минут они вернулись в дом. Кими выглядел так, будто ничего особенного не произошло — только глаза были немного красными, и улыбка не сходила с его лица, та самая, тёплая, искренняя улыбка, которую Оливер так любил. Городской тоже старался делать вид, что всё нормально. Получалось ужасно — его руки всё ещё дрожали, а сердце билось где-то в горле, не желая успокаиваться. Джордж сидел за столом. И, конечно, всё видел. Но ничего не сказал. Просто посмотрел на них. Потом на тесто. — Садитесь. Оливер сел без лишних слов. — Пельмени стынут. Кими посмотрел на него. — Мы ещё не сварили, — с усмешкой сказал парнишка. — Неважно. Садитесь, — нахмурившись, сказал Джордж. Оливер тихо рассмеялся. Кими тоже. И это было странно — потому что ещё несколько минут назад они стояли на крыльце и говорили о вещах, которые могли изменить их жизнь. А теперь Джордж заставлял их лепить пельмени. И почему-то именно это было прекрасно. Обыкновенно. По-домашнему. Так, как и должно быть. Кими подвинул Оливеру муку. — Давай. — Я не умею. — Чего ты не умеешь? — Пельмени лепить. — Ты серьёзно? — с серьезной миной произнес Кими. — Да. — Господи, — усмехнувшись сказал кудрявый. — Не начинай, — Оливер закатил глаза и улыбнулся. Кими взял кусочек теста. — Смотри. Он положил фарш. Сложил. Защипнул. Всё так просто. — Всё. Оливер повторил. Получилось криво. Кими посмотрел на него. Потом на пельмень. — Это что? — Пельмень. — Нет. — Да. — Нет. — Кими, я только что его сделал. — Ты сделал какое-то чучело. Джордж посмотрел через стол. — Похоже на жабу. Оливер возмущённо посмотрел на него. — Спасибо, пап, — сказал Кими. — Я не тебе. Кими засмеялся. Оливер посмотрел на них обоих. И вдруг тоже начал смеяться. По-настоящему. Без напряжения. Без необходимости изображать кого-то другого. Он сидел за столом с Кими и Джорджем. На руках мука. На столе тесто. Снаружи жаркое лето. Куры орут. Ландо периодически пытается перекричать всех. И всё было хорошо. Оливер посмотрел на Кими. Тот в этот момент пытался отобрать у Джорджа нож. — Пап, дай. — Нет. — Я нормально нарежу. — В прошлый раз ты чуть палец себе не отрезал. — Один раз было. — Один раз достаточно. Кими закатил глаза. Оливер улыбнулся и Андреа поймал его взгляд. — Чего? — непонимающе спросил тот. — Ничего. — Чего ты смотришь? — Нельзя? — Можно, — Кими отвёл взгляд. Уши слегка покраснели. Оливер улыбнулся ещё сильнее. — А ты чего красный? — дразняще спросил городской. — Олли, — с прищуром произнес Антонелли, но в голосе была лишь нота недовольства. — Всё-всё, — посмеявшись сказал Берман. Кими снова занялся пельменями. Но улыбка осталась. И Оливер понял, что, наверное, ради этого он и пришёл. Не ради красивого признания. Не ради какого-то идеального момента. А ради вот этого. Чтобы снова видеть, как Кими улыбается рядом с ним. ❀❀❀ День прошёл медленно. Очень медленно. Жара постепенно усиливалась. Солнце поднялось высоко и залило двор ярким светом. Воздух над землёй немного дрожал, а трава стала суше, светлее. После обеда Кими вышел на улицу. И Оливер пошёл за ним. Они не делали ничего особенного. Кими просто сидел на ступеньках, а брюнет был рядом. Их плечи касались друг друга, но слов не звучало. Они просто наслаждались этим моментом и компанией друг друга. С улицы доносились звуки. Куры. Ветер. Птицы. Далёкий голос Джорджа. Кудрявый смотрел куда-то вперёд. А вот Оливер, он смотрел на деревенского с каким-то обожанием и безусловной любовью. — Ты всё ещё смотришь. — Ага. — Почему? — Соскучился. Кими повернул голову. И Оливер увидел, как на его лице появляется та самая улыбка. Тихая. Настоящая. Та, которая появляется только тогда, когда ты чувствуешь себя в безопасности. Когда ты знаешь, что тебя любят. — Я тоже. Оливер опустил взгляд. Потом осторожно положил руку рядом с рукой Кими. Не касаясь. Просто рядом. Кими посмотрел вниз. И сам переплёл их пальцы. Оливер замер. Такое простое движение, а сколько эмоций. Но оно почему-то ощущалось важнее всего, что произошло сегодня. Он сжал его пальцы. Кими ответил. И они сидели так, слушая, как ветер шевелит листву, как где-то вдалеке лает собака, как куры продолжают свой бесконечный разговор. Иногда говорили. Иногда молчали. Кими рассказывал что-то про Киви — как она сегодня фыркала, как ткнулась носом в его плечо. Оливер слушал, и внутри него было так спокойно, что он почти забыл, как это — быть напряжённым. Потом начал рассказывать про Арвида — про его сообщения, про его «ты слепошарая курица». Кими рассмеялся, и этот смех разлился по двору, как тёплый свет. — Он реально это написал? — Сразу. — Я его люблю. Оливер посмотрел на него. — Чего? — Ничего. — Нет, повтори. — Не буду. — Кими. — Олли. — Ты меня бесишь. — Знаю. И снова смех. Простой. Тихий. Домашний. Они сидели на крыльце до самого вечера. Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в тёплые, золотистые тона. Тени от деревьев становились длиннее. Воздух — прохладнее. Где-то вдалеке запели первые сверчки. И Оливер понял, что именно этого ему не хватало всё это время.