Parasitismus

PARK BYEONG HOON & AKUGETSU — Cure (Instrumental ver.)

      

      

      — Дмитрий?       Холодная и липкая тишина на другом конце трубки вгрызлась в мысли Анны. Что, если с ним что-то случилось? Разум твердил, что паника беспочвенна: связь, должно быть, барахлит, но страх всё равно сжимал горло. Она прикусила фалангу большого пальца, кончик зуба прокусил кожу.       — Анна?       Голос Дмитрия, наконец, прорвался на другом конце трубки — низкий, с привычной сталью. Анна качнулась, едва не скользнув к краю пруда, но пальцы вцепились в телефон, будто стараясь удержать её таким образом на месте. Выдох сорвался с губ облегчением.       — У тебя всё нормально?       — Да. Отошёл, когда ты трубку подняла, — бросил он, и Анна стиснула кулак, стыдясь своей слабости. Он всегда был собраннее: не давал ни себя, ни её в обиду. Конечно, с Дмитрием не могло что-то случиться. — Хотел сказать, что приеду раньше.       Брови Анны дрогнули. Удивление вырвалось коротким:       — Да?       — Завтра, — Дмитрий выдохнул с тяжёлым голосом. — И везу сюрприз. Без споров, Аня.       — Не собиралась, — буркнула она, раздражение кольнуло грудь. Неужели для него она всё ещё та капризная девчонка?       Дмитрий замолчал, будто слова застряли у него поперёк горла. Анна знала, как трудно мириться с её колючим нравом: он боялся оттолкнуть её, сделать их связь ещё холоднее и отдалённее.       — До завтра, — отрезала она.       Брат лишь хмыкнул в ответ, и Анна сбросила звонок.        Дмитрий приедет завтра.       Нечто неприятное пробежалось по её спине от осознания, что она совсем не готова к приезду старшего брата. Нагло ворвавшаяся в её жизнь Лэйн на пару с кошмарами о Виктории совсем сбили её с толку. Беспокойство нахлынуло липкой смолой, пока ожидание стягивало грудь.       Ухо резанул жизнерадостный смех Киры. Анна обернулась, голубые глаза поймали друзей: Кира обнимала Анхею, что стояла у перил спиной к воде, Лестер дразнил Ноа. Их лёгкость была ей чужда. Хотелось раздражённо прикрикнуть, чтобы они замолчали, но она лишь сжала кулак сильнее, прогоняя злость.       Вдох застрял в груди, когда Кира подскочила, обняв Анну за плечи.       — Бу!       Улыбка Киры слепила глаз. Злость вспыхнула, как искрящаяся проводка. Анна сжала челюсти: хотелось схватить её за руку, выплеснуть всё — эту беспечность, то, что она не видит, как Анна тонет и ей без неё хватает забот. Но она выпрямилась, сжимая кулаки до покрасневших вмятин.       — На тебе лица нет, Ань. Брат звонил? — Кира отступила, уловив её потемневший взгляд.       — Кира, — Анхея шагнула ближе с голосом, полным не только мягкости, но и лёгкого укора. Её пальцы коснулись локтя Анны, — чуткий и осторожный жест, — что ненамного ослабило чувство агрессии.       — Или парень? — Лестер подмигнул. Его тон был игривым, но с колкой насмешкой, ощущавшейся как подливание масла в огонь.       Анна застыла, рука с телефоном повисла, костяшки побелели. Хватка начала жечь, и она медленно сунула телефон в карман. Выдержав паузу, она повернулась с голосом ровным, как натянутая струна:       — Брат. И у меня нет парня.       Слова повисли в воздухе тяжелее, чем должны были быть. Анна пожалела о своей резкости, но не отвела взгляд.       Друзья замолчали, взгляды скользили между собой. Далёкий гул машин за парком нарушал тишину, янтарные фары разрезали туман.       Анна отвернулась к пруду, вглядываясь в рябь воды. Ей стало не по себе от этой темы.       Кира прочистила горло, привлекая всеобщее внимание с кривой улыбкой.       — Ла-а-а-дно вам, — протянула она, хватая Лестера за локоть. — Двигаться надо, холодно же.       Она потащила его вперёд, и болтовня вспыхнула снова, будто ничего не было. Но подколка Лестера оставила след — мурашки пробежали по рёбрам, будто мороз, пробравшийся под одежду. Анна поёжилась, глубже утопая в пальто, словно в панцире.       Подошвы чавкали по сырому асфальту, лужи растекались под ногами, и Анна прокляла себя за забытый зонт. Рэйнмер не терпел беспечности. Она отстала, шаги замедлились, взгляд скользнул к пруду. Вода сверкала кристальной голубизной, обнажая дно, и Анна поймала себя на желании, чтобы её разум был таким же чистым.       Холод пробирал сильнее, воздух кусал кожу. Тёплый пар вырывался изо рта, царапая раскрасневшиеся щёки. Руки покраснели, кожа стала сухой, как жухлый пергамент.       Почему она так сорвалась? Шутка Лестера была пустяковой, но правда в ней жгла раскалённым железом: Анна избегала близости, держала всех на расстоянии — она не заслуживала иного. Её душила вина за мать, отца, Викторию, корчившуюся где-то от боли по её милости. Сколько ещё она будет тонуть в панике и ощущении липкой вины?       Компания пересекла старый каменный мост, перила которого, покрытые мхом и влагой, скользили под пальцами. Внизу бурлила речка, разбиваясь о гальку и впадая в пруд. Ветер качал оливковые деревья, чьи корни цеплялись за землю, стволы тянулись к серому небу. Туман у пруда сгустился, окутывая всё белым маревом, как саван.       Кремнистые дорожки вились впереди, предлагая простор в передвижении.       Смех друзей вырвал Анну из оцепенения, возвращая в реальность. Группа свернула на узкую тропу, усыпанную листвой и деревянными скамейками. Анхея поправляла историю Киры о профессоре, уволенном за связь с первокурсницей, а Лестер вставлял колкости, от которых хотелось разразиться хохотом. Даже Ноа выдавил из себя редкую улыбку.       Анна попробовала улыбнуться, но губы дрогнули, как швы, готовые разойтись. Даже улыбка у неё не получалась, что неудивительно. Она была серым пятном, волокущим за собой тайны и кости, что вываливались из её внутреннего шкафа, скрипя дверцами.       Ветер дёрнул шарф, и она затянула его, чувствуя взгляд в спину. Кто вновь? Оборачиваться было страшно, и она ускорила шаг, держась ближе к друзьям.       Ноа оглянулся. Его тёмные глаза встретились с её, но он отвернулся. Заметил ли он, как она вздрогнула? Увидел ли, как она рассыпается, плетясь за ними, словно побитый зверь? Скорее всего, нет. Ноа был тихим, замкнутым, но не таким, как Лэйн, чей взгляд мог разложить Анну на части, будто мозаику.       При мысли о Лэйн рука Анны стиснула ткань на груди. Почему она не могла выкинуть её из головы даже в выходной, когда всё, чего она хотела — это покой? Анна мотнула головой, словно могла стряхнуть её образ.       В памяти всплыл мальчик из школы — неловкий, добрый, звавший её на танцы. Её холодное «нет» стёрло его улыбку, как мел со школьной доски. Она не могла подпустить его — любого, кто прикоснулся бы к ней, ждало бы разочарование и несчастье.       Группа дошла до перекрёстка, где дорожки парка сходились в оживлённый перекрёсток. Над головой мерцали уличные фонари, бросая резкий свет на асфальт. Мимо проносились машины, чьи шины шипели и скрипели на мокрой дороге.       — Давайте перекусим, — Лестер кивнул в сторону закусочной с неоновым освещением через дорогу. — Я от голода сдыхаю, а от историй Киры башка трещит.       Кира хмыкнула, шлёпнув его по руке с ухмылкой.       — Не ври, мои байки тебе по душе. Анхея, что скажешь?       — Закусочная сойдёт, — Анхея откинула прядь с лица, пожав плечами.       Ноа метнул взгляд на Анну, но она не заметила, устремив задумчивый взгляд в землю.       Прежде чем кто-то успел кивнуть в знак согласия, визг шин разорвал воздух, а за ним — тошнотворный хруст. Анна вскинула голову, почувствовав, как сердце вмиг заколотилось, грозясь разорвать грудную клетку и выпрыгнуть.       На перекрёстке машина врезалась в фонарный столб. Капот её смялся, словно лист бумаги. Стекло рассыпалось по асфальту, пока пар шипел из двигателя, смешиваясь с туманом. Толпа загудела, и голоса сплелись в тревожный рой.       — Господи, — Кира прижала ладонь ко рту, цепляясь за Анхею. Лестер попятился, пока Ноа не схватил его за локоть.       Мир треснул, подобно хрустальному шарику. Анна застыла — ноги вросли в асфальт, влажным холодом сковав её кости.       Перед глазами всё поплыло: разбитая машина превратилась в другую — мамину. Ей снова было десять…

*****

      Машина матери лежала на боку. Металл скручен, как хребет после удара. Кровь сочилась по лобовому стеклу — густая, чёрная в свете фонарей, — пропитывала снег, превращая его в алую лужу, что воняла железом. Мама сидела: шея была выгнута под немыслимым углом. Её пустые глаза, как треснувшие зеркала, смотрели сквозь Анну. Слипшиеся волосы, словно перья дохлой птицы, колыхались на ветру.       — Мама! — детский крик срывался в хрип.       Она билась об ремень, царапая пряжку. Кожа на пальцах рвалась, кровь смешивалась со слезами, жгучими, как кислота. Сирены выли, толпа охала и бормотала, как стервятники, кружившие над падалью.       «Ты сильнее, Аня», — голос отца всплыл в голове. Его рука сжимала её плечо, когда она жаловалась на то, что не ладила с одноклассницами. На ресницах собирались крошечные слезинки.       Маленькая Анна рванула ремень. Он щёлкнул, но чужие руки, — грубые, холодные, пропахшие потом, — схватили её, оттаскивая от двери.       — НЕТ! Пустите! — она пыталась вырваться. Маленькие ноготки полоснули по чьей-то коже, оставляя кровавые борозды. Анна тянулась к матери, но та не шевелилась: грудь её застыла, не дыша.       Что-то хрустнуло в машине. Не металл, намного его мягче.       Кровь матери текла рекой, капая и заливая её ботинки, пока она билась до последнего.

*****

      — Анна! — голос Ноа вырвал её из оцепенения, возвращая в парк.       Она выпрямилась, хотя ноги дрожали, как осиновые листья на ветру, и заставила себя взглянуть на аварию. Машина на дороге — другая, не та, но кровь на асфальте была той же: тёмной, липкой и густой.       Одиннадцать лет… Одиннадцать лет назад… Разве прошлое не могло перестать цепляться за неё своими чёрными когтями?       Водитель упал на руль, неподвижный, и колени Анны подкосились. Она вцепилась в фонарный столб, пальцы царапнули холодный металл. Дыхание сбилось, рваное, как у загнанной лани, задыхающейся в собственной крови.       — Чёрт, кажись, ей херово, — пробормотал Лестер, бледный и вцепившийся в локоть Ноа.       Кира шагнула ближе. Её рука замерла над плечом Анны, но не посмела коснуться.       — Ань, ты в порядке?       Анна отмахнулась от руки, сжав зубы со скрипом.       — Мне надо… — голос был твёрдым, хоть и скрипел, как ржавая дверь, — побыть одной…       Она развернулась: шаги шаткие, но упрямые. Кира открыла рот, но Анхея покачала головой, останавливая её.       Анна бежала от воспоминаний, что гнались за ней, как хищники, затаившиеся в тени. Перекрёсток растворился за спиной, но прошлое дышало в затылок, наступая на пятки. Чужие взгляды жгли спину, но она была слишком напряжена, чтобы беспокоиться об этом.       Мир сузился до редко мигающих фонарей и её собственных сдавленных вдохов. Голоса друзей утонули за поворотами переулков. Она не могла вынести их жалости, их вопросов. Она не была в порядке — они знали, и признание этого сделало бы её боль реальной. Лицо матери вспыхнуло в памяти: кровь спутала её волосы, рот обмяк, и Анна подавилась беззвучным рыданием. Слёзы жгли глаза, но не посмели упасть. Она врезалась в стену безлюдной улицы, обхватив себя за плечи, сотрясаясь от воспоминаний, что душили её.       Желание сбежать росло, как пожар. Анна сорвалась с места, побежала, хрипя от кашля, дыхание рвалось из груди.       «Бежать, бежать, БЕЖАТЬ! Уйти, притвориться, что ничего не было… Запереть всё в себе, закрыть на тот старый золотой ключ, стать снова живой, нормальной. Закрыть глаза, забыть…»       Нога зацепилась за трещину в асфальте, и Анна вскрикнула, споткнувшись. Она попыталась удержаться, но инерция бросила её вперёд — прямо в кого-то. Оба охнули, боль полоснула по телу. Пальцы Анны вцепились в чужое пальто: шерсть на нём, сжатая в пальцах, удерживала её от падения.       — Простите, — протараторила она сбивчивым, громким шёпотом. — Мне очень жаль…       Она отшатнулась с горящим от смущения лицом и встретилась с небесно-голубыми глазами незнакомого мужчины. Его бледное лицо, обрамлённое светлыми, коротко стриженными волосами, озарили приподнятые брови. Мужчина был старше — лет тридцать, может. Подбородок гладко выбрит, взгляд спокоен, несмотря на столкновение. Тёмное пальто, — дорогое, тёплое, — облегало его плечи. Он поддерживал её — крепкие пальцы мягко сжимали локоть.       — Ничего страшного, — голос его был мягким, почти напевным, с английским акцентом, льющимся, как мёд. Улыбка светилась добротой, но в глазах мелькнуло что-то — проблеск любопытства, будто падающая комета. — Торопились? Всё в порядке?       Её пальцы всё ещё стискивали его пальто. Шерсть скрипела под хваткой.       Анна разжала руки, отступила, пробормотав еле слышное «Да». Улыбка мужчины не дрогнула, но взгляд его остался цепким, внимательным.       — Выглядите так, будто вам нужно перевести дух, — он задумчиво посмотрел через дорогу, где манил тёплый свет кафе. — Там тепло. Пойдёмте?       «Нет», — хотел крикнуть разум, но голос мужчины и его мягкая улыбка обезоруживали. Анна была слишком измотана, чтобы спорить. Пальцы прижались к переносице, разглаживая морщины хмурости.       — Ладно, — выдохнула она, качая головой.       Колокольчик кафе звякнул, когда мужчина придержал дверь. В воздухе витали ароматы кофе и сахарной сладости выпечки. Ропот голосов сливался со звоном чашек. Янтарный свет лился мягко, не царапая глаз. Анна замерла у порога, пока он не кивнул на столик у окна.       — Присаживайтесь, пожалуйста, — сказал он, когда они подошли к столику. — Что предпочитаете?       Анна мотнула головой, прикусив язык, чтобы не выпалить «Ничего».       — Всё равно, — устало пробормотала она, опускаясь в кресло.       Мелко подрагивающие руки опустились на колени. Свитер прилип к коже от влажности на улице. Анна заскользила по кафе взглядом, вспоминая: два месяца назад она сидела здесь с Кирой и Анхеей, утопая в научных статьях и домашке. Кира чуть не опрокинула капучино на ноутбук, но спасла его в последний миг, хвастаясь рефлексами весь вечер.       Мужчина вернулся с подносом, на котором расположились две дымящиеся чашки чая с терпким ароматом смородины и ежевики и эклер, покрытый шоколадной глазурью.       — Борис, — представился он, садясь напротив. — А вы?       — Анна, — чуть громче ответила она, прочищая горло. Взгляд упал на эклер, и разум затуманился вопросом: что она делает здесь, с незнакомцем, воркуя за чашечкой чая? Должно быть, что-то безрассудное ударило ей в голову.       — Анна, — повторил Борис, словно пробуя имя на вкус. — Приятно. Тяжёлый день?       Она кивнула, избегая его глаз и уткнувшись в чашку.       — Что-то вроде.       Пальцы коснулись керамики. Тепло впиталось в кожу, но Анна не спешила пить. Борис же отпил чаю с лёгким удовольствием. Движения его были плавными, спокойными, в отличие от неё — напряжённой, как кошка, чья шерсть на загривке вставала дыбом.       — Вы не местная? — неожиданно нарушил тишину он, сцепив пальцы в замок.       — Жила в России. — коротко бросила она, огладив ободок чашки. — У вас русское имя.       — Верно. Родился там, работа привела сюда, — ответил Борис, и в тоне мелькнула тень ностальгии.       Тишина нависла, прерываемая лишь мягкой джазовой музыкой из радио в кафе. Мужчина, немного помолчав, взглянул на золотые часы, и лицо его стало чуть серьёзнее.       — Боюсь, мне пора, — сказал он, поднимаясь с виноватым выражением лица. — Наслаждайтесь эклером, Анна. Было приятно с вами познакомиться.       Его взгляд ненадолго задержался, прежде чем мужчина расплылся в улыбке.       — И, пожалуйста, берегите себя.       Колокольчик звякнул, когда он шагнул за порог. Анна проводила его глазами, не понимая, что это было — конкретнее, что же это была за встреча.

*****

      Анна уставилась на эклер. Шоколадная глазурь мерцала под тусклым светом кафе. Забытый чай с ароматом смородины и ежевики остывал в чашке.       Кафе гудело вокруг — официантки вились между столиками, голоса клиентов сливались в глухую какофонию. Парочка сладко засмеялась неподалёку, чем действовала на нервы Анны. Может, она и завидовала их легкости и способности жить без тяжести в груди, которую она несла. А может и нет, — их смех был раздражающе писклявым и звонким. Худые пальцы замерли над эклером, но она не могла заставить себя прикоснуться к нему.       Почему тот мужчина, Борис, был так щедр? Она не знала его, но всё равно пошла за ним, как ребёнок, которого привлекли конфеткой. Желудок скрутило от вины, смешанной с подозрением. Надо было сказать «Нет», развернуться, уйти.       Анна поднесла чашку к губам. Терпкость чая встряхнула её, как пощёчина. Она повернула голову к окну — улица тонула в наступившей темноте, стекло отразило её лицо: бледное, уставшее, с тенями под глазами. Сколько она так просидела, потерявшаяся в своих мыслях?       Часы в кафе тикали, каждая секунда била по нервам, напоминая об убегающем времени. Надо было позвонить друзьям, извиниться за бегство, но мысль об их встревоженных взглядах жгла грудь. Она не хотела их жалости и вопросов.       Тук-тук. Ногти выбивали по кружке звенящий ритм. Кафе скоро закроется, а она всё сидит с недопитым чаем и нетронутым эклером.       Анна оставила чашку и шагнула к кассе. Девушка в униформе, миниатюрная и хорошенькая, с улыбкой упаковала эклер в картонную коробочку, перевязав ленточкой. Анна взяла её, чувствуя лёгкий вес, и замерла, колеблясь.       Телефон вспыхнул, экран блокировки мигнул: три пропущенных от Киры, два от Анхеи. Их имена жгли, как упрёк, напоминавший о её неспособности быть нормальной, остаться с друзьями, не ломаться. Стыд затянулся крепче в груди, но перезвонить она не могла. А что она скажет?       «Простите, я сбежала, потому что авария напомнила мне о мёртвой маме?»       Оправдание звучало жалко, будто детский плач.       Она вышла под моросящий дождь. Очки запотели, холод ударил по щекам, как оплеуха. Возвращаться в тёплое кафе было поздно.       Улица была почти пуста. Движение города замедлялось, ночь сгущалась. Кроссовки хлюпали по лужам, пока отражение в воде дробилось, подобно миражу.       Анна брела без цели, мысли беспорядочно путались. Квартира маячила в сознании — серая коробка, пропитанная тишиной. Вернуться туда она не могла. Не сегодня. Мысль о голых стенах и скрипе половиц стягивала грудь тревогой. Ей нужно было тепло, чья-то поддержка, даже если она этого не заслуживала. Разве нельзя позволить себе побыть… немного эгоистичной?       Ноги сами развернули её, и она побежала, разбрызгивая лужи, пачкая одежду. Дождь стекал по волосам и шее, но ей было всё равно. Сумка билась о бедро, коробочка с эклером внутри была странным утешением.       Она не знала, куда бежит, пока улица не стала знакомой — ряд деревянных домов, тёплый свет из окон. Шаги замедлились, сомнения вгрызлись в грудь. Что она делает? Не могла же она, промокшая, потерянная, просто явиться на чужой порог.       Анна остановилась у двери, краска на которой облупилась. Рука замерла, костяшки, обвитые холодом, дрожали. Она постучала тихо, отчасти надеясь, что никто ей не ответит. Дождь хлестал по плечам, пока она сбивчиво дышала. Шаги за дверью приблизились, и свет хлынул наружу, осветив лицо Анхеи — удивлённое и встревоженное. Капли стекали с её белых волос, падая на полотенце, переброшенное через плечо.       — Анна? — голос Анхеи был пропитан беспокойством. — Господи, ты ведь вся промокла…       — Прости, — выдохнула Анна едва слышно.       Вода текла по её каштановым волосам, пропитывая пальто. Анхея покачала головой, в её взгляде мелькнуло недовольство, но она молча отступила, пропуская Анну внутрь. Та замерла на пороге, но всё же шагнула, позволяя двери захлопнуться за спиной.       Дом Анхеи дышал лавандой и старыми книгами — убежище, укрытое от промозглого мира. Гостиная, тесная, заставленная разномастной мебелью, светилась мягким светом гирлянд. Анна застыла в прихожей, пока вода стекала с неё, собираясь в лужи у ног. Сумка прижалась к груди, как щит. Анхея вернулась с полотенцем и накинула его на плечи Анны.       — Ты мёрзнешь, — выдохнула она голосом, хрипевшим от беспокойства. Полотенце скользнуло по волосам Анны, — мягко, успокаивающе, — и та замерла, не зная, как принять эту заботу. Нужно ли отвечать?       — Прости, — повторила Анна виноватым голосом. — Я сорвалась. Надо было извиниться…       Она уставилась в пол, наблюдая, как вода стекала мелкими лужицами под ней. Стянув кроссовки, она ступила на тёплый дубовый пол.       Анхея помолчала, словно раздумывая над ответом. Воцарившаяся тишина давила, разжигая вину, и Анна напряглась, ожидая ответа.       — Всё нормально, — наконец сказала Анхея.       Она медленно и осторожно провела полотенцем по волосам Анны ещё раз.       — Не надо объяснять. Просто… я волновалась, — Анхея кашлянула, поправляясь. — Мы все волновались. С Кирой звонили, но ты не отвечала. Решили, что ты уже дома.       «Волновались, но решили, что я ушла домой? Вот как».       Мрачные мысли зашептались в голове, и Анна мотнула головой, прогоняя их.       «Хватит! О чём ты вообще?»       Анхея не заметила её смятения. Она усадила Анну на диван, сняв с неё пальто и уложив шарф на вешалку. Обернувшись, она окинула Анну взглядом: молчаливым, но внимательным. Анна вспомнила про сумку: пальцы, дрожащие от волнения, вытащили коробочку с эклером.       — Эм… не хочешь? Можем разделить его, если ты… не возражаешь.       Глаза Анхеи смягчились, но она покачала головой.       — Сначала высушим тебя, а то пневмонию подхватишь.       Она отвела Анну в ванную, вручив штаны и толстовку с капюшоном. Анна скользнула взглядом по плитке, шагнула под горячую струю душа. Вода прогоняла холод из вен, возвращая тепло в тело. Переодевшись, она ощутила чужую одежду — мягкую, но непривычную. Не ей имело смысл сейчас жаловаться.       Они устроились на диване. Забытый эклер остался на журнальном столике. Анна рухнула горизонтально, голова почти касалась колен Анхеи. Тело отяжелело, как свинец. Анхея вздрогнула, когда волосы Анны защекотали её ноги. Румянец тронул её щёки, и она посмотрела на Анну, прежде чем спросить:       — Не против, если…       Анна кивнула, не дослушав.       Рука Анхеи легла на её голову, мягко разглаживая ещё влажные пряди. Анна потупилась — смущение жгло. Она не знала, как принять эту тёплую нежность и заботу.       Помолчав, она решилась, теребя нитку на подушке:       — В последнее время… тяжело, — выдохнула она уставшим голосом. — Я справлюсь.       Ресницы дрогнули, глаза закрылись.       — Просто… дай мне время.       Рука Анхеи замерла, затем продолжила движение — осторожно, мягко, без давления.       — Ты не обязана объяснять.       Пальцы её сомкнулись на чужой пряди, слегка потирая с задумчивым выражением лица.       — Но я здесь. Для тебя.       Анхея хотела позвать её ещё раз, но уловила мягкое сопение. Наклонившись, она увидела, как Анна провалилась в сон, унесённая в царство Морфея и не заставшая её речей. Анхея вздохнула с тёплой улыбкой, тронувшей её губы.

*****

      Утро ворвалось в Рэйнмер, прогнав дождь, но морозный ветер кусал кожу. Анна выскользнула из дома Анхеи на рассвете, оставив на столе записку:       «Спасибо, я в норме. Позвоню. — А.»       Дмитрий явится сегодня с каким-то сюрпризом, и ей нужно было собраться, натянуть маску, будто всё в порядке.       Переулки мелькали, дыхание клубилось паром, обжигая губы. Взлетев по трём лестничным пролётам, она ввалилась в квартиру. Сердце колотилось, как пойманная птица. Душ смыл холод, но оставил тревогу, что загудела в жилах. Она в спешке металась по комнате, переодеваясь. Было видно — её нервы звенели, натянутые до предела.       Анна смахнула пыль, заправила постель, заварила кофе — его горький аромат заглушил сырость. Язык прикусила до боли, стыдясь за пустой холодильник.       Стук в дверь резанул тишину, и она вздрогнула, пролив кофе на столешницу. Анна выругалась, вытирая пятно, и бросилась к двери, рванув ручку.       Дмитрий стоял на пороге. Его лицо — с лёгкой щетиной, тронутой усталостью, но с теплом в глазах — на миг сняло тяжесть с плеч.       — Аня… Как ты? — он раскрыл руки, но Анна замешкалась. Дмитрий опустил плечи, делая вид, что просто разминает их.       — Сюрпри-и-из! — прогремел голос за его спиной. Грег — долговязый, с кривой ухмылкой, тёмные волосы его торчали, как воронье гнездо — закинул сумку на плечо. Ресницы Анны дрогнули, тепло разлилось в груди.       — Ты… — начала она, но слова запнулись об удивление. Взгляд метнулся к Дмитрию, который неловко пожал плечами.       — Подумал, тебе не помешает компания, — ответил он, пока его губы не растянулись в редкой улыбке.       Грег шагнул ближе, взъерошив ей волосы, и Анна рассмеялась — впервые за все дни искренне, как в детстве. Приезд тех, кто был её опорой, зажёг в груди искру надежды — хрупкую, как стекло. Только бы она не разбилась.       — Заходите, — выдохнула она, отступая. — Кофе на кухне. Печенье тоже.       Она указала на кресло и стулья, радуясь шансу отвернуться. Гостеприимство было маской, но сидела она крепко.       — Квартира мала для вас, — добавила та, хмурясь.       — Сняли апартаменты неподалёку, — Дмитрий поставил сумку, взгляд зацепился за коробку в открытом шкафу. — Не стесним.       Телефон завибрировал на столе, и Анна взволновалась, ожидая имя Анхеи. Но экран показал: «Мило. Семейное воссоединение. Но не забывай, Анна — часики тикают. Тик-так».       Она выругалась шёпотом. Пальцы стиснули телефон, злость обжигала ладони.       — Чёрт, Лэйн, отстань, — сорвалось с губ громче, чем нужно.       Грег, жуя печенье, вскинул бровь.       — Что там?       — Ничего, — Анна обернулась, натянув улыбку. — Спам.       Телефон нырнул в карман, руки потянулись к чашкам. Она разлила кофе, впечатляюще удерживая ровный голос:       — Садитесь, рассказывайте, как доехали.       Анна поставила чашки на стол. Пальцы дрожали, выдавая то, что улыбка скрывала. Грег болтал о дороге, голосом заполняя кухню, но слова скользили мимо ушей, будто дождь по стеклу. Дмитрий молчал. Взгляд его — тяжёлый, подобен граниту — всё ещё цеплялся за неё, будто видел насквозь трещины под её маской. Она ненавидела себя за ложь, за то, как легко притворялась, но не могла иначе. Ради них.       «Тик-так».       Часики Лэйн звенели в голове, как эхо, заглушая смех Грега. Анна сжала кружку, обжигая ладони, но не прогоняя холод на спине. Она знала — Лэйн не отступит, отравляя даже сей миг тёплой встречи.       Кофе горчил на языке.       Лэйн ждала, зная, что время Анны истекает. Она слушала, натянув улыбку, но сердце всё равно билось рвано, как птица в позолоченной клетке.       Тик-так.