Дом, где не нужно улыбаться

Часть 1. Гарри и Гермиона. Дом у моря. Утро начиналось с крика. — Папа, Джеймс опять уронил метлу в море! — голос Лили разнёсся по дому так, что задребезжали стёкла. Гарри выскочил на крыльцо с мокрыми волосами и недожёванным тостом. Джеймс стоял по колено в воде, а его метла плавала рядом с ним, беспомощно покачиваясь на волнах. — Она сама упала! — заявил он, хватая её и поднимая над головой. — Метлы не падают сами, — сказал Гарри, спускаясь к воде. — Если ты её не держал, она должна была упасть на песок. Но она упала в море. Значит, ты держал её над водой, потом перестал — и она упала в воду. Это ты её уронил. — Нет, это она упала! — Джеймс нахмурился. — Я просто перестал её держать. — Это и значит «уронил», Джеймс. — Но я не хотел её ронять. Она сама решила упасть. — Метлы не принимают решений. — А эта принимает, — сказал Джеймс, поднимая метлу к лицу. — Она непослушная. Гарри вздохнул, посмотрел на небо, потом на сына, потом на метлу. — Ты — мой сын. — И ты меня научил. — Я не учил тебя ронять мётлы в море. — Научил. Ты сказал: «Держи метлу крепче». Я подумал: «А что будет, если не держать?» И проверил. Это называется эксперимент, пап. Мама так говорит. Гарри открыл рот. Закрыл. Повернулся к дому. — Гермиона! Твой сын роняет мётлы в море и называет это экспериментом! — Он прав! — крикнула она из кухни. — Это эксперимент! Ты сам так делал в детстве! — Я не ронял мётлы в море! — Ты падал в море с метлой! — Это была случайность! — Это был эксперимент, Гарри! Ты просто не хотел признаваться! Джеймс заржал так, что чуть не свалился в воду. Лили прыснула. Гарри стоял, чувствуя себя самым глупым человеком на земле, и улыбался, потому что это — его жизнь. Его семья. — Ладно, — сказал он. — Ты выиграл. Но если я ещё раз увижу эту метлу в море, ты будешь чистить её до блеска и делать уроки весь день. — Ты не можешь меня наказать, — сказал Джеймс. — Я ребёнок. — Я могу. Я твой отец. — А ты — мальчик, который никогда не делал уроки, — сказал Джеймс с хитрой улыбкой. — Мама рассказывала. Гарри повернулся к дому: — Гермиона! Ты рассказываешь детям мои тайны?! — Ты сам их рассказываешь! — крикнула она. — Ты не умеешь хранить секреты! Гарри вздохнул. Джеймс засмеялся. Лили прыгала на одной ноге, пытаясь поймать чайку. — Я вас всех люблю, — сказал Гарри. — Даже когда вы меня позорите. — Мы тебя тоже любим, пап, — сказал Джеймс. — Даже когда ты сжигаешь тосты. — Я не сжигал тосты! — Сжигал, — сказал Джеймс. — Я видел дым. — Это был пар. — У пара не бывает такого цвета, пап. Гарри закрыл лицо руками. — Я проиграл, — сказал он. — Ты всегда проигрываешь, пап, — сказала Лили. — Потому что мы умнее тебя. — Вы — умнее? — переспросил Гарри. — Да, — сказала она. — Это мама так говорит. Гарри повернулся к дому. — Гермиона! — Я не говорила! — крикнула она. — Я просто думала! — Ты думала слишком громко! — Это семейная черта! — крикнула она в ответ. Джеймс и Лили смеялись так, что у них потекли слёзы. Гарри стоял на берегу, мокрый, с недожёванным тостом, и чувствовал, что это — лучшее утро в его жизни. Он пошёл в дом, обнял жену и поцеловал её так, что дети закричали: — Фу! Папа целует маму! — Это гадость! — Это любовь, — сказал Гарри, не отрываясь от губ Гермионы. — Это противно, — сказал Джеймс. — Тебе тоже будет противно, когда ты вырастешь, — сказал Гарри. — Я не буду целовать девочек, — заявил Джеймс. — Это глупо. Гарри и Гермиона переглянулись и засмеялись. — Запомни этот день, — сказал Гарри. — Мы будем напоминать тебе об этом на твоей свадьбе. — Я не буду жениться! — Будешь. — Нет! — Будешь. — Папа, ты меня бесишь! — Я твой отец. Это моя работа. Джеймс выбежал из дома, хлопнув дверью. Гарри обнял Гермиону, прижав её к себе, и прошептал: — Мы справились. Мы вырастили их. Они смеются. Они спорят. Они живут. — Мы справились, — ответила она. — Но мы ещё не закончили. — Мы никогда не закончим, — сказал он. — Это и есть жизнь. Часть 2. Джинни и Виктор. Девчонки-погодки. Джинни стояла у плиты с ложкой в руке, пытаясь убедить младшую дочь съесть овсянку. Это было похоже на военную операцию. — Елена, — сказала она спокойно. — Я сварила эту кашу специально для тебя. — Я не просила. — Ты сказала, что хочешь кашу. — Я хотела кашу, которую делает бабушка. — Бабушка живёт в другом городе. — Тогда я хочу к бабушке. — Тебя там не кормят кашей. Тебя там кормят пирожками. — Я хочу пирожки, — сказала Елена. — Ты хочешь кашу, — сказала Джинни. — Нет, пирожки. — У нас нет пирожков. — Тогда я не хочу есть. Джинни закрыла глаза и сосчитала до десяти. Это было её новое правило, которое она придумала после того, как чуть не закричала на дочь за ужином. — Елена, — сказала она спокойно. — Съешь хотя бы три ложки. Три ложки — и ты свободна. Елена посмотрела на тарелку, потом на мать, потом снова на тарелку. — Три ложки? — Три ложки. Она взяла ложку, зачерпнула, поднесла ко рту, зажмурилась и проглотила, как будто это было лекарство. — Фу, — сказала она. — Ещё две. Джинни улыбнулась. Это была победа. Виктор вошёл на кухню с мокрыми волосами — он только что поливал сад, и Шарлотта облила его из шланга. — Твоя дочь, — сказал он, — устроила наводнение в саду. — Твоя дочь, — поправила Джинни. — Она рыжая, как ты. Значит, твоя. — Она упрямая, как ты. Значит, твоя. Они посмотрели друг на друга и засмеялись. — Мы справимся, — сказал он. — Мы справились, — сказала она. — Мы справляемся каждый день. Шарлотта вбежала на кухню с мокрыми волосами и торжествующим криком: — Я научилась летать! Без метлы! Джинни и Виктор переглянулись. — Что? — спросил Виктор. — Я прыгнула с качели и полетела! — закричала Шарлотта. — Я просто захотела и полетела! — Ты упала, — сказала Джинни. — Я упала, — согласилась Шарлотта. — Но я летела! Три секунды! Виктор закрыл глаза, потом открыл и сказал очень спокойно: — Шарлотта, если ты ещё раз прыгнешь с качели без моего разрешения, ты не увидишь свою метлу неделю. — Но я же умею летать! — Ты умеешь падать. — Это одинаково! — Нет, — сказал Виктор. — Летать — это контролировать падение. Ты ещё не научилась. — Я научусь, — сказала Шарлотта. — Как ты. — Я учился годы. — А я быстрее. Виктор посмотрел на Джинни, и в его взгляде было что-то среднее между обречённостью и гордостью. — Она — твоя копия, — сказал он. — Она — твоя копия, — сказала Джинни. — Ты тоже прыгал с качели. — Я прыгал с крыши, — поправил он. — И я разбил окно. — Ты разбил окно в доме своих родителей и сказал, что «экспериментируешь», — сказала Джинни. — Как и твоя дочь. Виктор открыл рот, потом закрыл и улыбнулся. — Она — наша дочь, — сказал он. — Она — наша дочь, — согласилась Джинни. Елена, сидящая за столом, подняла голову и серьёзно сказала: — Я тоже прыгну с качели. Потом. — Если ты прыгнешь, — сказал Виктор, — ты не увидишь свой велосипед неделю. — У меня нет велосипеда. — Будет. Но ты его не увидишь. — Это нечестно! — Это воспитание, — сказал Виктор. Елена надулась, но не спорила. Она знала, что если папа говорит серьёзно, лучше не спорить. Джинни стояла у плиты и смотрела на свою семью. Она чувствовала то, чего не чувствовала много лет: покой. Не такой, как в детстве, когда всё было просто. А такой, в котором есть усталость, но есть и уверенность, что всё это — её жизнь. Часть 3. Рон и Пэнси. Италия. Рон стоял в гараже и пытался починить старый итальянский артефакт, похожий на чайник с крыльями. — Что это? — спросила Пэнси, заходя в гараж с чашкой кофе. — Не знаю, — сказал Рон. — Но он сверкает. — Ты не знаешь, что это, но пытаешься починить? — Это моя работа. — Твоя работа — чинить то, что ты знаешь. — Я знаю, как чинить чайники, — сказал он. — А это — чайник. — Это не чайник. Это артефакт. И он магический. — Чайник тоже магический, — сказал Рон. — Просто старый. Пэнси подошла к нему сзади, обняла за плечи и поцеловала в шею. — Ты самый упрямый, самый невыносимый мужчина на земле, — сказала она ему в ухо. — Ты тоже не подарок, — сказал он. — Но я тебя люблю. — Я тоже тебя люблю, — сказала она. — Даже когда ты идиот. — Я всегда идиот. — Знаю. Поэтому я тебя и люблю. Она ушла в дом. Рон смотрел ей вслед и чувствовал, что ему повезло. Потому что она — та, кто выдержал его. Та, кто не сбежала. Та, кто сказала «да» на его предложение, когда весь мир считал это безумием. Они жили в Италии уже два года. Их дом был старым, с трещинами в стенах и виноградниками в саду. Рон научился делать неплохой кофе. Пэнси научилась терпеть его носки на полу. Они не были идеальными. Они ссорились из-за носков, молчали за ужином, иногда злились друг на друга без причины. Но каждое утро она варила ему кофе, а он оставлял ей записки на зеркале. И когда она просыпалась и читала их, она знала: это её жизнь. И она не хотела другой. — Рон, — крикнула она из дома. — Ты выключал плиту? — Я? — крикнул он, не отрываясь от артефакта. — Я даже не готовил! — А кто тогда готовил?! — Ты! Ты же сказала, что сделаешь ужин! — Я передумала! — Ты не можешь передумать, когда плита уже включена! — Могу! Я женщина! Рон замер. Принюхался. Точно — пахло чем-то подгоревшим. Он вбежал на кухню и увидел, что Пэнси стоит у плиты, держа в руках сковороду, из которой валил чёрный дым. — Это ты сожгла ужин, — сказал он. — Я? — она подняла бровь с таким видом, будто он обвинил её в убийстве. — Я пыталась приготовить то, что ты любишь. А ты, между прочим, не выключил плиту. — Я её не включал, Пэнс. — А кто включал? — Ты. — Я? — она прижала руку к груди с театральным возмущением. — Я бы не забыла выключить плиту. — Ты забыла. — Не забыла. — Пэнс, я вижу дым. Ты забыла. — Это не дым. Это... кулинарный эксперимент. — Эксперимент? — Да. Я проверяла, как долго мясо может оставаться съедобным при высокой температуре. — И как долго? — Около трёх минут, — сказала она с достоинством. — Теперь я знаю. Рон открыл рот, закрыл и расхохотался. — Ты сожгла ужин, потому что проводила эксперимент? — Я не сожгла, — сказала она. — Я просто довела его до состояния, в котором он становится универсальным. — Универсальным? — Его можно использовать как уголь для барбекю, — сказала она. — Это экономия. Он засмеялся и покачал головой. — Ты — невыносима, — сказал он. — Знаю, — сказала она. — Но ты меня любишь. — Люблю, — сказал он. — Даже когда ты превращаешь ужин в уголь и обвиняешь в этом плиту. — Я не обвиняла плиту. — Ты только что обвинила её. — Я сказала, что она сломалась. — Это одно и то же. — Нет, — сказала она. — Это разные вещи. Плита сломалась сама. Я просто использовала её в этот момент. Он засмеялся и обнял её, прижимая к себе. — Ты — невыносима, — повторил он. — Знаю, — сказала она. — Но ты меня любишь. — Люблю, — сказал он. — Даже когда ты сжигаешь ужин и не признаёшься. — Я призналась. — Ты призналась после того, как я уличил тебя. — Это считается, — сказала она. — Закажем пиццу, — сказал он. — Итальянскую? — Конечно, итальянскую. Мы же в Италии. — Ты слишком громко думаешь, — сказала она. — Это семейная черта, — сказал он и поцеловал её в макушку. Она улыбнулась и прижалась к нему. — Я люблю тебя, — сказала она. — Я тоже тебя люблю, — сказал он. — Даже когда ты сжигаешь ужин. — Это был эксперимент, — сказала она в его грудь. — Это была катастрофа, — сказал он. — Но ты меня любишь. — Люблю, — сказал он. Часть 4. Секс Рона и Пэнси. Они не ссорились в тот вечер. Это было странно. Обычно они ругались за ужином, потом мирились в спальне. Но сегодня она просто сидела на краю кровати, расчёсывая волосы, и молчала. Он стоял у двери и смотрел на неё. — Ты чего? — спросил он. — Ничего, — сказала она, не оборачиваясь. — Пэнс. Она повернулась. В её глазах не было привычной усмешки. Только усталость. — Я устала, Рон, — сказала она. — Не от тебя. От всего. От работы, от этой страны, от того, что мы всё время ссоримся. Он подошёл, сел рядом, взял её руку. — Мы всегда ссоримся, — сказал он. — Это мы и есть. — А если я не хочу больше ссориться? — Тогда не будем. Она посмотрела на него. Долго. Потом поцеловала — не страстно, не требовательно, а устало, почти жалобно. Он ответил на поцелуй, притягивая её к себе. Его руки скользнули по её спине, зарылись в волосы, сжали их в кулак. — Я хочу тебя, — сказала она прямо. — Но не так, как обычно. — А как? — Я хочу, чтобы ты делал всё, что я скажу. Без вопросов. Он посмотрел на неё. Она смотрела на него с вызовом, но в глубине её глаз была не игра — была потребность. — Ты серьёзно? — спросил он. — Я никогда не была серьёзнее, Рон. Он колебался секунду. Потом кивнул. — Хорошо. Она улыбнулась — той улыбкой, которая сводила его с ума. Медленно, не торопясь, она встала с кровати, подошла к стулу и села на него — лицом к нему, ноги на ширине плеч. Она не сняла одежду. Она смотрела на него сверху вниз, и её голос был низким, бархатистым. — Ты знаешь, что делать. Ты знаешь, что я люблю. Но не торопись. Я хочу, чтобы ты запомнил каждый сантиметр. Он подошёл к ней, опустился перед ней на колени и взял её ногу. Он медленно разувал её, целуя каждый сантиметр — щиколотку, икру, колено, внутреннюю поверхность бедра. Она не двигалась, только смотрела на него сверху вниз, и её дыхание стало глубже. — Хорошо, — прошептала она. — Продолжай. Он разул вторую ногу, потом поднялся к её бёдрам, пальцами скользнул по краю трусов. Она перехватила его руку и остановила. — Ты забыл про грудь, — сказала она. Он прикусил губу и наклонился к её груди. Она была в тонкой блузке, сквозь которую просвечивала кожа. Он провёл языком по ткани, и она выгнулась, зажмурившись. Он прикусил ткань зубами и потянул вниз, обнажая её плечо, ключицу, грудь. — Ты делаешь это так, будто я — твоя вещь, — прошептала она. — Ты — моя вещь, — сказал он, поднимая глаза. — Но сегодня ты — хозяйка. Она улыбнулась — наконец-то привычной, дразнящей улыбкой. — Раздень меня, — сказала она. Он снял с неё остатки одежды — медленно, смакуя. Сначала блузку, потом бюстгальтер, потом трусы. Она осталась сидеть на стуле, обнажённая, и смотрела на него сверху вниз. Он стоял перед ней на коленях, в джинсах и футболке, и смотрел на неё снизу вверх. — Ты красивая, — сказал он. — Я знаю, — сказала она. — Скажи это ещё раз. — Ты красивая. — Ещё. — Ты — самая красивая женщина, которую я видел, — сказал он. — И ты моя. Она наклонилась и коснулась его лица пальцами — провела по скуле, по губе, по челюсти. — А теперь — покажи мне, как сильно ты меня хочешь, — сказала она. Он не встал. Он остался на коленях и раздвинул её ноги, проводя пальцами по внутренней стороне бёдер. Она была влажной, но он не спешил — он коснулся её груди, провёл пальцами по соскам, чуть сжал их — и только потом опустил руку к её лону. Он провёл пальцами по клитору — легко, нажимая только кончиками пальцев, чувствуя, как она вздрагивает. Она не стонала — она держала лицо ровно, смотрела на него с вызовом, сжимая ручку стула так, что побелели костяшки. — Ты любишь это, — сказал он, улыбнувшись. — Я люблю, когда ты делаешь это, — сказала она. — Но я хочу большего. Он наклонился к её груди — взял сосок в рот и начал сосать, одновременно проводя пальцами по её клитору, ускоряя ритм. Она запрокинула голову, сжав его волосы в кулаках. — Не останавливайся, — прошептала она. — Я не собираюсь, — сказал он. Он ускорил движения пальцами, надавливая сильнее, круговыми движениями, и она начала дышать чаще, сбиваясь, прикусывая губу. Он снова сжал её сосок пальцами — чуть резче, и она вскрикнула. — Ты делаешь это специально, — сказала она. — Конечно, — сказал он. — Потому что знаю: тебе нравится, когда я не даю тебе контроля. — Ты прав, — выдохнула она. — Я хочу... я хочу, чтобы ты взял меня. Прямо здесь. На этом стуле. Он встал, подхватил её под бёдра и приподнял. Она обхватила его ногами, прижимаясь к нему, и он вошёл в неё резко, глубоко, прижимая её к спинке стула. Она вскрикнула — коротко, хрипло, вцепившись ему в плечи. — Сильнее, — сказала она. Он начал двигаться — жёстко, глубоко, чувствуя, как она сжимается вокруг него каждый раз, когда он входил до конца. Она кончила быстро — громко, сорванно, содрогаясь всем телом, сжимая его плечи так, что он почувствовал боль. Он не остановился — он продолжал двигаться, чувствуя, как она пульсирует вокруг него, как её дыхание сбивается. — Я сейчас, — сказал он. — Кончай, — сказала она. Он кончил, уткнувшись лицом в её шею, чувствуя, как она обнимает его сзади, гладит по спине. — Это было... — начал он. — Потрясающе, — закончила она. Он улыбнулся, поднял её на руки и перенёс на кровать. Они лежали в тишине, обнявшись, пока их дыхание выравнивалось. — Мы не ссорились сегодня, — сказала она. — Не ссорились, — сказал он. — Это странно. — Но приятно. Она прижалась к нему. — Я люблю тебя, Рон, — сказала она. — Я тоже тебя люблю, Пэнс, — сказал он. Она заснула через минуту. Он гладил её по голове и смотрел в окно. В Италии было тепло. И ему было хорошо. Часть 5. Финал. Дом у моря. Они собрались все вместе. Гарри и Гермиона, Рон и Пэнси, Джинни и Виктор, их дети, Молли, Артур, Джордж с Анджелиной. Дети бегали по пляжу. Взрослые сидели за длинным столом, пили вино, смеялись. — Никогда не думал, что я буду сидеть здесь, — сказал Рон. — С Пэнси Паркинсон. В доме Поттера. У моря. — Никто не думал, — сказал Джордж. — Но вот мы здесь. Все счастливы. Чувствую себя лишним. — Иди найди кого-нибудь, — сказала Джинни. — Легко сказать, — сказал Джордж. — Кому нужен старый владелец магазина приколов? — Мне, — сказала Анджелина. — Ты мой. — Ты просто хочешь, чтобы я платил за ужин, — сказал Джордж. — Ты прав. Но это работает. Гарри подошёл к Гермионе, сел рядом и взял её за руку. — Ты счастлива? — спросил он. — Да, — сказала она. — По-настоящему. — Ты говорила это уже сто раз. — И ещё сто скажу. — Я тоже, — сказал он. Они смотрели на закат, на детей, на друзей. Где-то вдалеке кричали чайки. Гарри почувствовал, как что-то внутри него сжимается от счастья. Он обнял жену и поцеловал в макушку. — Мы справились, — сказал он. — Мы справились, — сказала она. Он смотрел на закат и чувствовал, что война закончилась. По-настоящему. Не когда он победил. А когда он перестал бояться быть счастливым. Они смотрели на море и молчали. Потому что иногда тишина — это самое лучшее, что можно сказать. КОНЕЦ.